Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Глава 23
Ульяна.Я лежу на продавленной кровати, на коленях – ноутбук. В голове пульсирует единственная мысль:
«Надо срочно придумать, как и где сдымять эту золотую ручку шейха. Может, через Авито её загнать? Создать объявление: «Продам элитный письменный прибор, слегка б/у, пахнет нефтью и роскошью, обмен на почку не предлагать!».
Я хмыкаю своим мыслям, открываю браузер, чтобы глянуть, за сколько вообще толкают краденый премиум, но тут мой взгляд цепляется за свежие новости в ленте. Я вчитываюсь в заголовок и замираю. Пальцы зависают над клавиатурой. Крупными буквами там написано, что ровно через неделю в Париже, в Лувре, состоится масштабная выставка, где будут выставлены те самые… самые настоящие имперские яйца Фаберже!
На лице у меня расползается широкая, коварная улыбка. Я поднимаю глаза и смотрю на портфель в углу комнаты, где лежат наши фальшивые суррогаты. Улыбка становится еще шире, до ушей. Ооо, в моей голове мгновенно рождается гениальный, безумный план.
– Так я же гений! – победно шепчу я сама себе. – Просто преступный гений в грязном номере отеля.
В этот момент дверь в ванную со скрипом открывается. Я поднимаю глаза и едва не роняю ноут – из ванной выходит Стас. В одном полотенце, которое держится на честном слове прямо на его бедрах. Вода стекает по его рельефному прессу, капля падает куда-то в сторону… Я замираю, уставившись на этот «вид», но тут же пытаюсь и возвращаю себе дар речи.
– Слушай, – рявкаю я, стараясь не смотреть ниже подбородка. – может, хватит уже трясти своими мудями перед девушкой? Здесь отель, а не баня у тебя на даче!
Стас даже не морщится, только лениво ухмыляется, вытирая голову вторым полотенцем.
– Ой, можно подумать, ты стесняешься, Уля. Глаза вон какие лупатые сделала, аж из орбит вылезли.
Я фыркаю, гневно сгребаю ноутбук и решительно направляюсь к выходу, намереваясь сбежать из этого «эдема». Проходя мимо него, бросаю ядовито:
– Ни стыда, ни совести у тебя, Стасик. Кошмар какой-то.
Стас невозмутимо открывает сумку, даже не взглянув на меня:
– Брось, мы с тобой и так друг друга голыми видели, так что совесть – это точно не про нас.
Я уже открываю рот, чтобы ответить что-то колкое, как вдруг мой взгляд цепляется за темное пятно за диваном. Что-то серое и мерзкое шевельнулось.
– КРЫСА! – визжу я так, что, наверное, слышно на улице.
Ноутбук летит из рук на пол, я подпрыгиваю и, не соображая, что делаю, бросаюсь к Стасу, вцепляясь в него мертвой хваткой.
– Ты чего орёшь, дура?! Сама ты крыса!
– Да Стас, тут реально крыса бегает! – панически воплю. – Огромная! Убей её, она сейчас меня сожрет! – орать получается только в его грудь.
Стас пытается меня отлепить, отбивается руками и недовольно ворчит:
– Да хорош орать, Уля! Я на твои фокусы больше не ведусь, прекращай этот цирк…
– Я не вру! – реву я, вжимаясь в него еще сильнее и едва не сбивая беднягу с ног. – Она там, за диваном сидит! Спаси меня, Стасик, мне страшно!
Стас по инерции обнимает меня за талию, закатывая глаза к потолку, как вдруг дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену, и в номер влетает Дима с квадратными глазами:
– Вы чего тут орёте как резаные?! – возмущается он с порога. – Вас на первом этаже слышно!
– Дима, спаси! – всхлипываю я, продолжая висеть на Стасе и дрожащим пальцем указывая на диван. – Тут крыса бегает! Мальчики, убейте её, пожалуйста!
Дима мгновенно меняется в лице, когда видит, как я вцепилась в полуголого Стаса и он меня успокаивает. Но через минуту видит, что у меня истерика. И Димыч озирается по сторонам, видит на тумбочке настольную лампу, срывает её с проводом, подкрадывается к дивану и начинает со всей дури лупить лампой по полу, яростно приговаривая:
– Ах ты ж зараза! Получи, скотина этакая! Получай, падла серая!
Лампа жалобно дребезжит, пластик трещит от ударов. Дима делает контрольный шмяк, победоносно наклоняется и… вытаскивает оттуда за хвост малюсенькую, абсолютно дохлую мышку размером с грецкий орех.
Стас смотрит на это эпичное зрелище, начинает ржать в голос и издевательски тянет:
– Ну, Димыч, на крысу это явно не тянет. Скорее, хомяк-недоносок или мышь-анорексичка.
Дима ухмыляется, берет эту несчастную мышь за хвост, подходит ко мне ближе и начинает ею раскачивать прямо перед моим носом, злобно дразня:
– Смотри, Улька, какая красавица. Может, себе оставишь? На память о нашей поездке? Будет карманный питомец у тебя, правда дохлый!
– А-а-а! Убери её! – меня начинает трясти мелкой дрожью, и я с визгом зарываюсь лицом еще глубже в голый, напряжения торс Стаса, намертво зажмурив глаза.
Стас обнимает меня уже крепче, сам еле сдерживая приступ хохота, и отталкивает Диму плечом:
– Да хорош уже, садист! Ты видишь, Уля уже микроинфаркт на месте словила? Убери эту дохлятину с глаз, вон выкинь её в окно!
Дима смеется, крутя мышь на пальце:
– Ладно-ладно, пошел спасать отель от биологической угрозы. Отнесу на ресепшен и поставлю им заслуженную одну звезду за живность, – он останавливается около двери и говорит сверля нас глазами. – Короче, не шалите тут без меня!
Мы со Стасом так и стоим посреди комнаты: я в слезах и соплях намертво вжалась в его мускулистую грудь, а он крепко прижимает меня к себе, покачивается из стороны в сторону и тихо, заразительно ржёт над всей этой безумной ситуацией.
***
Стас нежно гладит меня по волосам, его пальцы запутываются в прядях, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Он наклоняется ближе, голос становится мягким, почти воркующим:
– Ну всё, дыши ровно. Испугалась? Не знал, что ты мышей боишься.
Я хмыкаю, всё ещё прижимаясь к его горячей груди, и обнимаю его в ответ. Сердце колотится где-то в горле, но уже не от страха. От него. От этого дурацкого полотенца, которое еле держится, от запаха геля для душа и чего-то ещё, чисто стасовского, тёплого и дурманящего.
– Ничего я не боюсь, – бурчу я, поднимая голову. – Я думала, это жирная крыса, которая отгрызёт мне ногу. А это была дохлая мышь размером с мой мизинец.
Стас смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах что-то меняется. Тепло, которое исходит от него, становится почти осязаемым, оно обволакивает меня, и я чувствую, как внутри разливается лёгкое, тягучее возбуждение. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.
– Слушай, Уля, – говорит он тихо, почти шёпотом. – Давай свалим отсюда. К чёрту яйца, к чёрту Димыча. Со мной будет весело. А с ним – скучно. Ты же сама знаешь.
Он тянется ко мне, его лицо приближается, губы почти касаются моих. И в этот момент я резко отталкиваю его в грудь.
– Ты мне зубы не заговаривай, Тарзан! – фыркаю я, отступая на шаг. – Лучше оденься. Я повторю для особо одарённых: вы оба мне нравитесь. Я ещё не решила, с кем хочу быть. Может, вообще ни с кем. Может, я вообще решила стать монахиней!
Стас мгновенно взбесился. Его лицо темнеет, челюсть сжимается, и он раздражённо хватает свои джинсы из сумки.
– Не очень-то и хотелось! – рявкает он, натягивая штаны с такой злостью, будто они его личные враги. – Знаешь, меня начинает всё это бесить. Ты играешь с нами, как кошка с мышами. Только вот мыши, между прочим, уже дохлые!
Он дёргает футболку, натягивает её через голову, и в этот момент дверь открывается. На пороге появляется Димыч, и по его лицу сразу видно – он всё слышал.
– О, я смотрю, тут страсти кипят, – произносит он злобной улыбкой, скрещивая руки на груди и прислоняясь к дверному косяку. – Целовались? Нет, погоди, не отвечай. У меня есть вопрос интереснее. Уля, может, ты уже скажешь нам с кем ты будешь? А то мы как два петуха в курятнике, честное слово.
Я тяжело вздыхаю и встаю посередине комнаты:
– Скажу, садитесь на диван. Оба. Давно пора.
Они переглядываются, но слушаются. Стас плюхается на диван с таким видом, будто делает мне одолжение. Димыч садится рядом, скрестив руки, и смотрит на меня с вызовом.
Беру ноутбук, открываю его и устраиваюсь между ними, бесцеремонно втискиваясь.
– Подвиньтесь, – командую я, и они нехотя расходятся. – У меня созрел план, – начинаю я, – как реально разбогатеть.
– Мы сейчас о другом тебя спрашивали, – перебивает Дима, закатывая глаза.
– А надо бы о другом подумать! – огрызаюсь я. – Потому что ваши яйца – фальшивка, а настоящих денег у нас нет. Поэтому, слушайте сюда.
Я разворачиваю ноутбук, открываю статью про Лувр и тычу пальцем в экран.
– Мы с вами летим в Париж.
Стас смотрит на меня как на сумасшедшую.
– Нафига?
– Пораскиньте мозгами, если они у вас ещё есть! – я раздражённо вздыхаю. – Настоящие яйца в Лувре. У нас – фальшивые. Смекаете?
Я смотрю то на одного, то на другого. Дима хмурится, потом его лицо вытягивается от понимания.
– Ты хочешь… подменить яйца? – говорит он медленно, будто пробует слова на вкус.
Я молча киваю и расплываюсь в самодовольной улыбке.
– Эх, я гений, да! Что бы вы без меня делали?
Стас опешил. Он смотрит на меня, потом на Диму, потом снова на меня, и вдруг начинает смеяться. Громко, искренне, почти истерически.
– Уля, ты фильмов пересмотрела?! – выдавливает он сквозь смех. – Ты хочешь за решёткой оказаться? Это же не план, это самоубийство!
– Я всё выяснила! – настаиваю я, повышая голос. – Директор Лувра – холостой. Ему слегка за 60. А я – молодая, красивая, сексуальная девушка. Всё сходится!
Я делаю паузу, наслаждаясь их ошарашенными лицами, и продолжаю:
– План такой: я знакомлюсь с ним на выставке, соблазняю, мы едем в ресторан, потом он показывает мне Лувр, когда там никого нет. Вы в это время вырубаете электричество. Я подменяю яйца. Вуаля – мы богаты!
Стас и Дима смотрят на меня как на психопатку. В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом старого кондиционера.
– Ты точно неадекватная, – наконец произносит Стас, потирая виски. – Нет, ты клинический фрик.
– Это не план, а дичь какая-то, – поддакивает Дима, качая головой. – Я в этом не участвую.
– Я тоже, – фыркает Стас, откидываясь на спинку дивана. – Ты нас в тюрьму хочешь затащить? Спасибо, я лучше с фальшивыми яйцами в этом клоповнике останусь.
Я смотрю на них обоих, скрещиваю руки на груди и вздыхаю с видом оскорблённой гении.
– Ну и пожалуйста! – заявляю я. – Я сама всё сделаю. Одна и без вас. И когда я стану миллионершей, вы будете локти кусать!
Дима усмехается:
– Уля, ты в Лувре была хоть раз? Ты знаешь, где там что находится?
– Узнаю! – отрезаю я. – Интернет вам что, незнаком? Гугл карты, виртуальные туры, планировка здания. Всё можно найти!
Стас встаёт с дивана, подходит ко мне вплотную и смотрит сверху вниз с ревностью в глазах.
– Ты правда думаешь, что какой-то французский старикашка поведётся на русскую авантюристку и откроет тебе ночью главный музей страны? – спрашивает он серьёзно.
Я поднимаю на него глаза и улыбаюсь – широко, нагло, уверенно.
– Стасик, я тебе открою страшную тайну. Мужчины – простые существа. И старые, и молодые. И французы, и русские. Всё, что им нужно – внимание красивой женщины, то есть меня. И тогда они готовы на всё.
Дима хмыкает с дивана:
– Это ты сейчас про нас, что ли?
– И про вас тоже, – я подмигиваю ему. – Вы же оба на меня запали. А я вас даже не соблазняла. Представляете, что будет, если я включу всё своё обаяние на полную катушку?
Стас закатывает глаза и отходит к окну.
– Ладно, – говорит он, глядя на улицу, а потом на Димыча. – Допустим, ты нас уговорила. Если что-то пойдёт не так – я лично скажу следователю, что ты нас заставила под дулом пистолета.
– Договорились, – улыбаюсь я. – А теперь собираемся. У нас неделя до выставки, и нам нужно купить билеты в Париж, приличную одежду и разработать детальный план.
Дима тяжело вздыхает и тоже встаёт.
– Знаешь, Уля, я иногда думаю – может, было бы лучше, если бы ты тогда нас обворовала и просто исчезла?
– Поздно, Димыч, – смеюсь ехидым, маниакальным голосом. – Теперь мы одна семья, криминальная. И впереди у нас Париж!
Глава 24
Ульяна.
На заднем сиденье арендованной машины, прилипаю к кожаному креслу, которое, кажется, видело ещё Наполеона. За окном – вечерний Париж, огни, туристы, романтика, етит её мать. А у меня в голове – только план, цифры и эти два придурка на передних сиденьях, которые уже достали меня своей ревностью.
Поправляю короткое чёрное платье с глубоким декольте, одёргиваю подол, который и так еле прикрывает всё, что нужно, и глубоко вздыхаю.
– Значит так, повторим план, – начинаю я деловым тоном, глядя на их напряжённые затылки. – Я сейчас иду на выставку. Там знакомлюсь с этим хмырём – директором. Строю ему глазки, улыбаюсь, смеюсь над его тупыми шутками про искусство. Он приглашает меня в ресторан. Там я его соблазняю…
– И как ты его будешь соблазнять?! – перебивает меня Стас, резко оборачиваясь. Его лицо перекошено от ревности, глаза мечут молнии. – Платье можно было и подлиннее надеть! Ты вообще себя видела? Это же не платье, это… это неприлично!
Дима тут же ему поддакивает, тоже разворачиваясь ко мне:
– Вот именно! Нарядилась как шаболда! Ты чего, хочешь, чтобы он тебя сразу в номер потащил?
Я смотрю на них обоих, хлопаю ресницами, изображая наивность, и потом закатываю глаза так сильно, что почти вижу свой мозг.
– Мне что, в бабкину пижаму надо было одеться? – спрашиваю с ядовитой вежливостью. – В халате с цветочками, тапочках и с бигудями? Вы вообще знаете главный принцип соблазнения?
Они молчат, смотрят на меня как два побитых пса.
– Правильно! – я поднимаю палец вверх. – Правильно подобранная одежда! Огромный вырез, короткая юбка, туфли на каблуках. Всё это вместе создаёт образ доступной, но загадочной женщины. Мужчины на такое ведутся, как мотыльки на свет. Даже старые директора музеев.
Дима сжимает кулаки и смотрит в окно.
– Если этот старпёр будет к тебе приставать, – говорит он мрачно, – я его замочу.
– А я помогу, – подхватывает Стас, и в его голосе столько решимости, что я почти верю, что они реально пойдут убивать директора Лувра.
Я тяжело вздыхаю, откидываюсь на спинку сиденья и массирую виски.
– Так, всё, хватит. Возвращаемся к плану. Мы с ним в ресторане. Я умоляю его показать мне весь Лувр. Говорю, что я страстная поклонница искусства, что мечтала об этом всю жизнь, что это мой самый сокровенный сон, бла-бла... Он соглашается и мы едем в музей. Когда мы будем внутри – вы в это время вырубаете электричество.
– Каким образом? – перебивает Дима, поворачиваясь ко мне с скептическим лицом.
Я пожимаю плечами.
– Не знаю. Это ваша часть плана. Найдите щиток, перережьте провода, устройте короткое замыкание. Или вызовите пришельцев. Вы же мужчины, в конце концов!
Стас хмыкает, качает головой и смотрит на меня с недоверием.
– Слушайте, может, ну всё это на хер? – говорит он устало. – Пока не поздно. Пока мы ещё в машине, а не в наручниках.
Я не выдерживаю. Открываю дверь и вылезаю из машины. Вечерний воздух Парижа бьёт в лицо, свежий, прохладный, с запахом кофе и чьих-то тошнотворных духов. Оборачиваюсь к ним, стоя на тротуаре в своём коротком платье с сумкой в руках где лежат поддельные яички, и смотрю на них в упор.
– Не знаю, как вам, – говорю я тихо, чтобы никто не услышал, но твёрдо, – а мне нужны деньги. Очень нужны. И знаете что? После этого дела я наконец-то выберу кого-то из вас.
Они замирают. Смотрят на меня, не мигая.
– Я определилась, – добавляю я, и, не давая им сказать ни слова, разворачиваюсь и иду в сторону Лувра, цокая каблуками по мостовой.
Позади слышу, как открываются двери машины и оба выскакивают следом.
– Уля, подожди! Ты что имела в виду?! – орёт Стас. – Это буду я?
– Кого ты выбрала?! – вторит Дима.
Я не оборачиваюсь. Только улыбаюсь сама себе и иду вперёд, к огням Лувра, где уже начинается моя большая игра.
Стою значит посреди зала, в котором, кажется, собралась половина Парижа. Народу – тьма. Туристы с селфи-палками, какие-то важные дамы в мехах, студенты с блокнотами, пара японцев, которые фотографируют вообще всё, включая потолок и собственные ноги. А я стою перед какой-то мазнёй, которая называется «шедевром мировой живописи», и делаю вид, что я в полном восторге. Хотя на самом деле я вижу просто размазанные пятна – то ли закат, то ли лошадь, то ли просто кто-то пролил краску и решил, что это искусство.
– Ооо, какая глубина, какая экспрессия, – шепчу я, склонив голову набок, как будто понимаю хоть что-то. – Прямо душа замирает от такого количества красок.
На самом деле я смотрю не на картину. Глазами я шарю по залу, по углам, по витринам, за стёклами которых спрятаны настоящие сокровища. Мне нужны яйца. Фаберже. Те самые, за которыми мы приехали.
Скольжу взглядом по толпе, по колоннам, по переходам. И вдруг замечаю их. Через два зала, под огромным стеклянным куполом, в отдельной витрине с мягкой подсветкой. Они стоят там – на специальных подставках, блестящие, золотые, с эмалью и драгоценными камнями. Как будто ждут меня.
Я мысленно улыбаюсь и чуть не пускаю слюну прямо на паркет Лувра.
«Вот они, мои родненькие пусички, – говорю я себе под нос, облизывая губы. – Красавцы мои и главное настоящие. Скоро вы будете моими, мои прелести».
Я уже представляю, как они окажутся в моих руках, как я их аккуратно перекладываю в портфель, как я сваливаю из Парижа с миллионами. Сладкая, тягучая картина в моей голове.
Но тут мой взгляд переключается. В другом конце зала, возле той самой витрины с яйцами, стоит он. Директор Лувра. Я узнала его по фотографиям из интернета – сухопарый мужчина лет шестидесяти, седые волосы, очки в золотой оправе, строгий костюм. Его окружает стайка каких-то важных людей – мужчины в галстуках, женщины в дорогих платьях. Он что-то говорит, жестикулирует, улыбается. А потом вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на меня.
Наши глаза встречаются через весь зал. Я вижу, как он замолкает. Как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по декольте. Он смотрит на меня не как на посетительницу музея. Он смотрит на меня как мужчина.
Я не отвожу взгляда. Наоборот, медленно, соблазнительно накручиваю прядь волос на палец. Уголки моих губ приподнимаются в лёгкой, многообещающей улыбке. Его брови слегка ползут вверх. Он определённо заинтересован.
Я мысленно хмыкаю сама себе.
«Мужики, – думаю я с сарказмом. – Одним словом, мужики. Стоит только надеть юбку покороче и вырез поглубже – и всё, дело сделано. Хоть директор Лувра, хоть президент Франции, хоть Папа Римский. Все одинаковые. Всё у них работает по одной схеме в штанах».
Я отворачиваюсь от него, делая вид, что снова увлечена картиной. Пусть думает, что я его не заметила. Пусть сам подойдёт. Пусть заинтересуется. Мужчины любят охотиться. А я сегодня – дичь, которая сама хочет, чтобы её поймали.
За спиной слышу шаги и улыбаюсь шире, но продолжаю смотреть на мазню.
Чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Не от волнения – от азарта. Всё идёт по плану, он подошёл. Теперь главное – не облажаться.
За спиной раздаётся что-то на французском. Быстрое, певучее, с этими их «р» и «ж» – я не понимаю ни единого слова. Кажется, он сказал что-то вроде «трэ жоли, нэ па?» или «бонжур, мадмуазель». Может, он спросил, как пройти в библиотеку. Может, признался в любви. Хрен их разберёшь.
Я медленно поворачиваюсь, хлопаю ресницами, изображая полное непонимание. На лице – смесь наивности и лёгкого восхищения. Как будто я только что увидела Эйфелеву башню впервые в жизни.
– Простите? – говорю я невинно, пожимаю плечами. – Я не говорю по-французски, совсем.
Он смотрит на меня, потом понимающе кивает, достаёт телефон из кармана пиджака. Быстро что-то набирает, тычет в экран. Через секунду оттуда раздаётся механический голос:
– Красиво, не правда ли?
Он указывает на картину. На эту самую мазню, которую я минут пять назад чуть не обозвала помойкой. Надо держать лицо.
Я улыбаюсь – кокетливо, тепло, с лёгким прищуром. Строю глазки. Накручиваю волос на палец. Всё оружие в ход.
– Да, – говорю я мягко, – за душу цепляет. Это вы рисовали?
Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться – искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон через секунду снова пищит.
Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться – искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон снова пищит.
– А вы с юмором, – говорит он через переводчик, и в его глазах вспыхивает что-то живое. – Люблю, когда девушки умеют шутить. А не стоят как инфузория туфелька с открытым ртом.
«Инфузория туфелька! – прыскаю от смеха. – Он реально это сказал? Этот старый француз только что сравнил туристок с инфузориями. Мне он уже нравится. Жаль, что я его буду обкрадывать».
Он протягивает мне руку. Сухую, холёную, с дорогими часами на запястье.
– Меня зовут Лоран, – произносит он, и переводчик услужливо повторяет. – Лоран Деверо.
Я улыбаюсь шире и тяну ему руку. Моя ладонь в его ладони – мягкая, тёплая, чуть влажная от волнения, которое я тщательно прячу.
– Очень приятно, месье Деверо, – говорю я, и в моём голосе столько сахара, что можно чай заваривать. – Меня зовут… Глафира Патрикеевна.
Телефон переводит. Лоран моргает. Потом снова смеётся – на этот раз громче. Он качает головой, поднимает руки, как будто сдаётся.
– Глафира Патрикеевна? – повторяет он через переводчик, и в механическом голосе чудится издевка. – Это самое русское имя, которое я слышал в жизни. Звучит как название зимнего шторма.
Я пожимаю плечами, изображая скромность.
– У нас, русских, либо Глафира, либо Анфиса, – говорю я с наигранной серьёзностью. – Середины нет.
Лоран кивает, будто с понимающим видом. Потом делает шаг ближе. От него пахнет дорогим парфюмом – сандал, кожа, что-то цитрусовое. И ещё чуть-чуть вином, кажись дедуля принял для храбрости.
– Глафира Патрикеевна, – произносит он медленно, как будто смакует каждое слово. – Вы впервые в Лувре?
– Впервые, – признаюсь я. – И, честно говоря, я немного потерялась. Я шла к яйцам… то есть к Фаберже. Это моя мечта. Увидеть настоящие императорские яйца.
Я запинаюсь, поправляюсь, но не слишком сильно. Пусть думает, что я просто восторженная туристка. Дурочка с большими глазами и короткой юбкой.
Лоран смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Секунду мне кажется, что он видит меня насквозь. Что он понимает – я не Глафира, не туристка, не наивная дурочка. Но потом его взгляд смягчается, и он улыбается.
– Я могу вам показать, – говорит он. – Экспозиция яиц – моя гордость. Я лично курировал её.
Мысленно вскидываю руки вверх и делаю победный танец. Внутри всё ликует. Но снаружи я только скромно опускаю глаза и тихо говорю:
– Это было бы… незабываемо, месье Деверо.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает и делает приглашающий жест в сторону зала.
– Пойдёмте, Глафира Патрикеевна. Я покажу вам настоящие сокровища.
Мы топаем через залы, и я чувствую себя королевой. Лоран шагает рядом, чуть склонив голову в мою сторону, и что-то говорит – тихо, на французском, но я улавливаю интонации. Он явно доволен собой. Ещё бы – идёт по собственному музею с молодой русской красоткой в коротком платье. Наверняка уже представляет, как будет хвастаться перед коллегами. Я улыбаюсь и киваю, как будто понимаю каждое его слово. А сама в это время считаю шаги до зала с яйцами. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Витрина уже видна вдалеке, под этим дурацким куполом.
И тут – как назло – откуда-то выскакивает какой-то мужчина в строгом костюме. Лет сорока, лысеющий, с папкой в руках. Он что-то быстро говорит Лорану, тычет пальцем в бумаги, машет руками. Лицо у него – как у человека, который случайно сжёг документы.
Лоран хмурится. Поворачивается ко мне, и в его глазах – искреннее сожаление.
– Прошу прощения, мадемуазель, – говорит он через переводчик, и механический голос звучит виновато. – Я вынужден вас ненадолго покинуть. Это срочно. Давайте я попрошу кого-нибудь показать вам коллекцию Фаберже.
Я мысленно закатываю глаза:
«Ага, конечно. Зачем мне кто-то, когда мне нужен ты, старый хрен! Мне не экскурсовод нужен, мне нужен ты рядом. Чтобы глазки строить, чтобы в ресторан повёл, чтобы ночью музей открыл».
Но вслух я говорю совсем другое. Улыбаюсь – тепло, мягко, с лёгкой грустью. Как будто он только что разбил мне сердце.
– Ой, не стоит, – говорю я, и в голосе столько мёда, что пчёлы бы обзавидовались. – Мне было бы приятно, если бы это были лично вы. Вы так интересно рассказываете. Я бы хотела услышать всё именно от вас. Ну, если вам некогда, я всё пойму.
Подмигиваю ему. Медленно, многообещающе. Смотрю прямо в глаза, не отводя взгляда. И вижу, как он тает. Как этот сухопарый французский интеллигент превращается в обычного мужика, который готов на всё ради женского внимания.
Лоран улыбается – ехидно, понимающе. Он всё понял. Игра ему нравится.
– Хорошо, – говорит он, и переводчик услужливо повторяет. – Тогда не уходите после выставки. Я хочу пригласить вас в ресторан. Хороший ресторан. Настоящий французский ужин.
Сердце у меня делает сальто. Но снаружи я должна быть осторожной, нельзя соглашаться слишком быстро. Пусть подумает, что я раздумываю. Пусть поволнуется.
Я опускаю глаза, кусаю губу, переминаюсь с ноги на ногу. И тяну паузу, считаю до пяти.
– Ну… – говорю я неуверенно. – Я даже не знаю. Как-то это…
– Обещаю, – говорит он, – вы не пожалеете. Я знаю одно место, там готовят лучшие устрицы в Париже. И шампанское. Настоящее. Не то, что продают туристам.
«Какой же ты предсказуемый, старичок. Устрицы, шампанское, ночной Париж. Классика. Хоть бы что-то новое придумал».
Но я поднимаю на него глаза – уже не наивные, а немного дерзкие. Улыбаюсь уголками губ.
– Уговорили, месье Деверо, – говорю я. – Я останусь, только ради вас.
Он кивает, явно довольный собой. Потом снова что-то говорит своему коллеге с папкой. Тот нервно оглядывается на меня, потом на Лорана, потом снова на меня. Наверняка думает: откуда у старого хрыча такая цыпа?
Лоран уходит. Я провожаю его взглядом – до самой колонны. Потом отворачиваюсь к витрине с яйцами, делаю вид, что рассматриваю экспонаты.
И тихо, почти шёпотом, говорю сама себе:
– Половину дела сделала.
Передо мной – настоящие императорские яйца Фаберже.
«Золото, эмаль, бриллианты, – наклоняюсь ближе, делаю вид, что изучаю узор. – Как они сверкают под щелочками музейных ламп. Такие красивые, такие дорогие, такие… мои».
