Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"

Автор книги: Айская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17

Ульяна.Я стою посреди зала, а передо мной раскрытый чемодан, который, кажется, меньше, чем всё моё барахло. Я злобно заталкиваю туда джинсы, свитер, какие-то кроссовки, и они не влезают. Я начинаю остервенело давить коленом на крышку чемодана, как будто это лицо Димыча и Стасика.

Тётя Клава сидит на табуретке, подперев щёку рукой, и смотрит на меня так, будто я пытаюсь затащить удава в спичечный коробок.

– Уля, ну куда ты собралась? – вздыхает она. – Куда ты поедешь? Кто мне в рюмочной помогать будет? Из-за мужиков убегать? Тоже мне, нашла из-за чего.

Я фыркаю, как разъярённая кошка, и снова запихиваю в чемодан футболку так, будто она лично меня предала.

– Тёть Клав, я не из-за мужиков уезжаю! – бормочу я, но в голосе самой слышу какую-то детскую обиду.

И тут мысленно сама ловлю себя:

«Они даже не соизволили прийти за мной. Ни один. Ни второй. Сидят теперь, наверное, свои яйца лобзают и радуются, что я ушла. Правильно! Нафиг им сдалась какая-то Уля? Яйца им важнее! А я, дура, губы раскатала, думала, сейчас они прилетят, начнут выяснять отношения, может, дуэль устроят прямо посреди улицы. Как же!»

Я так задумалась, что чуть не засунула в чемодан тётин халат. И тут слышу голос тёти Клавы:

– Уля! Уля! Ты чего зависла? Я тебя окликаю, а ты глазами в пустоту смотришь, как будто привидение увидела.

Я вздрагиваю, как будто меня разбудили посреди кошмара, и выдавливаю из себя нормальный тон:

– Я просто хочу немного развеяться, тёть Клав. А эти два остолопа к моему отъезду не имеют никакого отношения! Вообще никакого! Просто хочу сменить обстановку, надоело всё одно и тоже. Поеду на море или на какое-нибудь болото, где нет никаких мужиков.

Тётя Клава недоверчиво щурится, но я уже хватаю чемодан за ручку. Он не поддаётся. Я дёргаю раз, второй, и наконец с рывком стаскиваю его с дивана. Молния на боковом кармане лопается, оттуда вываливается зажигалка, которую я стащила из дома этих двух. Я сую её обратно и злостно пыхчу.

– Всё, чао бамбино сеньорита! – говорю я, таща чемодан к выходу.

Тётя вскакивает с табуретки и, шлёпая тапками, бежит за мной через коридор.

– Улька, когда хоть назад приедешь? – кричит она мне в спину.

Я приостанавливаюсь у входной двери, поворачиваюсь к ней и с драматическим видом поднимаю бровь:

– Когда рак на горе свистнет, тётя Клавдия! – И добавляю уже тише: – Всё. Ариведерчи.

Я выхожу на лестничную площадку и, почти не глядя, хлопаю дверью. Но слышу, как тётя кричит сквозь дверь:

– Ох, Улька, дурная башка! Только у раков, между прочим, сейчас сезон! Так что долго ты там не задерживайся!

Я не выдерживаю и прыскаю. Но тут же вспоминаю, что я ушла красиво, как в кино. Поэтому, вздыхая, тащу чемодан вниз по лестнице. Чемодан гремит на каждой ступеньке, и кажется, что он смеётся надо мной вместе с этими двумя гавриками.

—Ульяна ещё вернётся, – бормочу на весь подъезд. – но не сейчас. Найду себе старого богатого мужа и вернусь, чтобы у кое-кого зубы свело от ревности и от того, что они упустили свою судьбу.

Я выхожу из подъезда с чемоданом, который весит как полный багажник кирпичей. Над головой серое утро, воздух свежий, но мне плевать. Единственная мысль: скорее уехать, чтобы уж точно никто не догнал.

До автобусной остановки мне оставалось метров десять, когда сзади нагло рыкнул двигатель. Я не успеваю ни вздохнуть, ни отскочить. Чёрная машина Димыча влетает прямо в лужу, и меня накрывает волной такой грязной воды, что я чувствую её даже во рту. Даже чемодан взлетает от неожиданности и шлёпается покрытый брызгами.

– Твою же растительность! – орю я, отплёвываясь от мутной воды. – Димыч, ты олень чернобыльский! Ослеп, что ли? Тебя давно палкой в глаз не били?

Из машины выходит Димыч – весь такой собранный, с букетом роз, но когда видит меня, стоящую в луже с волосами как у мокрой кикиморы, его лицо делает жалкий книксен. Он протягивает букет и начинает тараторить:

– Ульяна, стой, не извергайся! Если ты перестанешь извергаться, я объясню! Прости меня, пожалуйста, за Надю. Она ворвалась без спроса. Я её не звал, я тебе клянусь всеми своими граммами интеллекта! Прости! Ты для меня самая…

– Самая мокрая? – шиплю я. – Самая униженная? Ты, Димыч, после Наденьки решил устроить мне сеанс народной терапии? Вода, говорят, смывает негатив! Только у меня теперь весь позитив тоже смыт!

Я открываю рот, чтобы продолжить извержение, но снова слышу звук мотора. Только теперь это тарахтящий звук байка. Стасик выруливает прямо на дорогу, сбавляет скорость и, как будто нарочно, подлетает к той же самой луже. Она расплескивается целым водопадом. Мне прилетает ещё раз, а заодно и Димычу, который стоит как раз на линии огня. Димыч весь в грязной воде, и букет его цветов превращается в веник для пола.

Я уже не знаю, куда бежать. Я стою на тротуаре мокрая до трусов и ору на обоих сразу:

– Да вы сговорились что ли?! Решил повторить высокохудожественный подвиг брата? Стас, козлина на двух колёсах, у тебя совесть с собой ездит или она тоже на заднем сиденье со сломанной ногой?! Я тебе не шланг для полива улиц! Вы устроили мне соревнование «Кто точнее обольёт девушку»?!

Стряхиваю с себя капли грязи и продолжаю гавкать:

– А ты, Димыч, глядишь на него, как баран на новые ворота! Что стоишь? Вынь лужу из ушей и выкинь свою порцию говна!

Димыч мгновенно переключается на Стаса и орёт:

– Ты охренел?! Я только-только начал извиняться! Тебе обязательно нужно было всё испортить? Ты с детства без царя в голове, так ещё и на байке без мозгов ездишь!

Стас со смешком слезает с байка, поправляет куртку и снимает шлем. Он абсолютно не смущён. На его губах играет та самая наглая ухмылка, от которой мне хочется свернуть ему шею.

– Сорри, Уля, – он небрежно пожимает плечами. – За лужу – прости, за инвалидку с костылём – тоже прости. Дурак был. И перед тобой и вообще. Вот, держи, я тебе цветы привёз, чтобы загладить свою вину. Ты мне нравишься и я тебя люблю, без шуток.

Лицо Димыча кажись побледнело от такого заявления. Он сжимает кулак и говорит:

– Я тоже тебя люблю, это для тех кто в танке, – Димыч сверлит глазами брата.

Стасик протягивает мне огромный букет золотистых роз. Я смотрю на этот букет, потом на букет Димыча, потом на свои мокрые джинсы и понимаю: эти двое за несколько минут ухитрились сделать из меня посмешище, но при этом оба стоят здесь, виноватые, с цветами и твердят, что они любят меня.

Я выхватываю букет у Стаса, бросаю его в лужу, потом вырываю букет у Димыча и тоже бросаю. У меня внутри борятся гордость и обида. Гордость пока побеждает.

– Поздно! – говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. – Вы оба опоздали! Я вам не Надя, не «инвалидка с костылём» и не круглая дура для ваших развлечений.

Я разворачиваюсь, хватаю чемодан и пытаюсь уйти. Но чемодан, сволочь, мокрый и тяжёлый, как мой обиженный характер. Димыч и Стас переглядываются и одновременно выпаливают:

– Уля, ты куда-то уезжаешь?! – голос Димыча почти переходит в панику.

– Да, ты чего? Мы же только приехали тебя вернуть, – голос Стаса уже без ухмылки.

Я закатываю глаза и говорю тоном, не терпящим возражений:

– На кудыкину гору за помидорами. А точнее – куда подальше от таких олухов, как вы. Не ваше дело, куда я еду.

И я, вся мокрая, с чемоданом наперевес, шагаю к остановке. Но в душе, если честно, уже не так зло, как минуту назад. Всё-таки оба приехали. Правда, эта мысль меня бесит ещё больше, ведь выбирать кого-то одного мне не хочется.

Глава 18

Ульяна.Я делаю шаг к остановке, второй, но сзади слышу топот. Димыч и Стас, как два угорелых, подлетают ко мне с двух сторон и одновременно вцепляются в ручку моего чемодана. Я дёргаю его на себя, но он, сволочь, не двигается – они держат мёртвой хваткой, будто в чемодане у меня не трусы, а золотые слитки.

– Ты никуда от нас не смоёшься, – выдыхает Димыч, сверкая глазами. – Только не сейчас.

Стас с другой стороны ухмыляется и кивает:

– Ага, рыжик. Даже не надейся. Мы не затем тебя догоняли, чтобы ты села на автобус и упорхнула, как птичка.

Я с силой тяну чемодан на себя, но они тянут обратно. Чемодан становится яблоком раздора между двумя, вернее тремя упрямыми баранами.

– Грабли свои убрали, – шиплю я, – пока по шее не получили от меня! Я вас сейчас так стукну, что вы оба полетите на кудыкину гору раньше меня!

Стас, вместо того чтобы испугаться, смеётся. Смеётся, гад, так, что на его щеках появляются ямочки.

– Уля, у тебя рука не поднимется нас ударить. Ты же от нас без ума. Признайся уже, чего ты ломаешься?

Димыч тянет чемодан на себя и добавляет:

– Вот именно. Я с ним полностью согласен. Если бы не нравились мы тебе, ты бы сейчас не сбегала.

Меня пробирает такая злость, что хочется ударить их обоих чемоданом по голове.

Я чувствую, как от их наглости у меня начинают гореть уши. Я отпускаю чемодан, скрещиваю руки на груди и смотрю на них, как на тараканов, которые решили, что они тут главные.

– Вы чё, белены обожрались? – говорю я с расстановкой. – Вы мне безразличны. Оба. Абсолютно. Так что хватит придумывать любовную любовь имени меня. В вашей голове это всё – фантазии на почве недостатка кислорода.

Стас подходит ближе, сжимает ручку чемодана и тянет его к себе, при этом поглядывает на меня с явным удовольствием:

– Врать-то не умеешь, рыжик. У тебя вон и нос чешетс и уши красные, – он подмигивает, а я на автомате начинаю чесать нос и чувствую, как горят уши. – Если бы мы тебе были безразличны, ты бы не бесилась. Ты бы просто молча ушла.

Димыч подхватывает:

– Вот опять, я с ним солидарен! Если бы мы тебе не нравились, ты бы сейчас не устраивала нам сцену. Ты бы уже давно на автобусе уехала, а мы бы тут стояли с цветами, как два дурака.

Меня прорывает. Я с силой пинаю чемодан ногой. Он отлетает в сторону, ударяется о столб и – бам! – раскрывается. Оттуда, как из рога изобилия, вылетают мои джинсы, футболки, пара носков и мои труселя.

Я делаю вид, что ничего не произошло, разворачиваюсь и, вскинув голову, заявляю:

– Всё, я сказала! Конец связи!

Но не успеваю сделать и четырёх шагов, как Димыч и Стас одновременно бросаются за мной и хватают меня за руки. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но они держат крепко. Стас с одной стороны, Димыч с другой. Я в ловушке между двух бестолковых красавцев.

– Пустите! – ору я на всю улицу. – Помогите, люди добрые! Спасите-е-е! Меня хотят на органы продать! У них там золотые яйца, а мозгов – нет! Уведите меня от них, а то я сейчас кого-нибудь укушу и начнётся зомби апокалипсис!

Димыч нежно сжимает мою руку и говорит с досадой:

– Да хватит орать, Уля! Никто тебя продавать не собирается. Ты чего опять разошлась?

Стас переглядывается с братом, потом поворачивается ко мне:

– Ладно, успокойся, огненная. Мы хотим, чтобы ты поехала с нами в Дубай. Когда полетим продавать яйца Фаберже шейху. Ты нам нужна.

Я делаю паузу. Внутри у меня всё замирает. Дубай? Шейхи? Яйца Фаберже? Я мысленно сама себе говорю:

«Стоп, Ульяна, ты же злишься. Ты должна их ненавидеть. Но Дубай… Дубай – это же сказка! Горы золота, шопинг, пятизвёздочные отели! И что мне стоит сообщить этим двум нахалам, что я согласна? Но не так же сразу. Надо держать фасон».

Димыч добавляет:

– И если он вдруг даст заднюю и откажется покупать, ты ему на уши присядешь. У тебя язык хорошо подвешен. Уболтаешь кого угодно, пожалуйста Ульяна, нам без тебя не справиться.

Я склоняю голову набок, делаю задумчивое лицо и медленно произношу:

– Дубай, значит. Шейх. Яйца, которые вы даже продать без меня не можете. А что я с этого буду иметь? Какая моя доля, уважаемые? Я на халяву не работаю. И, между прочим, вы меня ещё и облили. Дважды. Так что мои услуги стоят недёшево. Очень недёшево.

Стас и Димыч переглядываются. Стас ухмыляется:

– Ну, цена вопроса простая, Уль. Ты должна выбрать, кто из нас двоих тебе больше нравится. Вот и вся доля.

Димыч вздыхает и кивает:

– Да, Уль. Так больше нельзя. Ты нам нравишься. И мы тебе, если честно, тоже. Только ты гордая, не признаёшься. Так что надо решить этот вопрос.

Стою между ними, мокрая, злая и понимаю, что ситуация превратилась в полный абсурд. Они предлагают мне Дубай, но при этом требуют выбрать одного из них. Я смотрю на Стаса, потом на Димыча, и мне хочется одновременно истерично рассмеяться и дать им обоим подзатыльников. Вот это я влипла по самые гланды.

– Так, мальчики, вы продешевили, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. – Во-первых, аукцион я не объявляла. Во-вторых, прежде чем я куда-то с вами полечу, давайте разберёмся: кто мне будет ноги в полёте массажировать? Кто будет таскать мои чемоданы? Кто кофе по утрам приносить? Пока ответы не услышу, никакого Дубая. Так и знайте.

Димыч вздыхает мотает головой, Стас закатывает глаза. А я стою между ними и ловлю себя на мысли, что впервые за последние сутки мне почти весело. Но признаваться им в этом – никаких шансов. Сначала Дубайск, а я посмотрю, у кого из них нервы крепче. И в моей голове уже кажись, созревает новый гениальный план.

Глава 19

Ульяна.Два дня пролетели как один час, и вот я уже сижу в самолёте, который несёт нас в Дубай. Слева Димыч, справа Стас, а я – зажатая между ними, как бутерброд с ветчиной, которую оба хотят откусить первыми. За иллюминатором бесконечная белая вата облаков, внизу – синяя гладь моря, а в ушах – гул турбин, который едва перекрывает звук моего внутреннего крика.

Я поворачиваю голову влево. Димыч сидит ровно, поправляет манжеты рубашки, смотрит куда-то вдаль, но краем глаза ловит каждый мой вздох. Красивый. Серьёзный. Если его не довести до белого каления – он буквально джентльмен: и дверь откроет, и руку подаст, и комплимент скажет. Но если довести – мало не покажется, я это уже поняла.

Перевожу взгляд вправо. Стас развалился в кресле, как будто купил весь салон, а не одно место. Наглый, самоуверенный, с ухмылкой до ушей. Думает, что он пуп земли и все вокруг – его личная свита. При этом от обоих почему-то бегут мурашки по коже, и мне хочется одновременно ударить их сумкой и никуда не отпускать. Вот же незадача.

Смотрю то на одного, то на другого и думаю:

«И кого из них выбрать? Дима – надёжный, но как бомба с часовым механизмом. Стас – лёгкий, но как танк: переедет и не заметит».

Я вздыхаю так громко, что стюардесса оборачивается. Решаю, что мне нужна поддержка. Поднимаю руку и говорю:

– Милочка, будьте так добры, можно мне шампусику плеснуть? А лучше сразу бутылку принесите. Чтобы я не беспокоила вас каждые пять минут, а вы не беспокоили меня вопросами, всё ли у меня хорошо. Потому что, видите ли, у меня тут сидят два кандидата в мои личные катастрофы, и мне нужно как-то с этим жить.

Стюардесса улыбается и уплывает за шампанским. Димыч распахивает глаза и смотрит на меня так, будто я собираюсь выпрыгнуть из самолёта без парашюта:

– Уля, ты реально решила напиться перед таким важным делом? Мы летим продавать яйца шейху, а ты собираешься явиться к нему в стельку пьяная?

Стас с другой стороны усмехается, лениво потягивается и начинает зевать, прикрываясь ладонью:

– Рыжик, потерпи. Прилетим в Дубай, продадим яйца – тогда всё и отметим. Не шампанским, а чем погорячее.

Он подмигивает на слове «погорячее», и я чувствую, как жар приливает к щекам. Димыч закатывает глаза:

– Пошляк. Только о горячем и думаешь. Хоть бы при ней следил бы за своим языком.

Стас не сдаётся, поворачивается к брату:

– А ты, можно подумать, только о холодном думаешь? Вон лучше слюну подотри, когда на рыжулю смотришь. А то сейчас на свои документы накапаешь, будешь потом шейху мокрые бумажки показывать.

Дима аж пытается подскачить в кресле:

– Завались, Стасик, пока я тебя из самолёта не толкнул! Полетишь прямо в океан, будешь там рыбок считать, а не яйца продавать.

– Ну да, конечно, – Стас хохочет. – А кто тогда яйца в руках понесёт? Ты? У тебя руки трясутся, как у зайца, когда ты на Улю смотришь!

Я слушаю их и чувствую, как у меня начинает дёргаться глаз. Смотрю на одного, на другого, на потолок, на стюардессу, которая с опаской ставит передо мной бутылку шампанского, и говорю:

– Ой, хватит, а! Ещё немножко – и я вам обоим пинка дам, полетите без парашютов, оба. И не надо говорить, что я не смогу. Я смогу, ещё как смогу.

Решительно отстёгиваю ремень безопасности. Кресло тут же щёлкает, и я поднимаюсь, чуть не задев головой багажную полку. Димыч молниеносно хватает меня за запястье:

– Ты куда?

Стас перегибается через подлокотник, но ремень не даёт ему полностью вылезти:

– Уль, не уходи! Мы больше не будем! Честное слово! Оба будем паиньками!

– Да, Уль, садись, – вторит Дима, и в его голосе проскальзывает паника. – Мы же только ради тебя всё это затеяли. Без тебя мы там пропадём.

Я вырываю руку, поправляю волосы и смотрю на них сверху вниз с максимально ледяным выражением лица:

– В туалет я могу сходить без вас? Спасибо, пожалуйста.

И, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и иду по проходу к туалету. Спиной чувствую два взгляда, которые буквально сверлят дыру в моей рубашке. До меня долетают приглушённые голоса:

– Это ты виноват, – шипит Дима. – Не мог придержать свой язык?

– А что я такого сказал? – возмущается Стас. – Я, между прочим, комплимент ей сделал, а ты начал про пошляка. Ты сам на неё смотришь так, будто она уже согласилась.

– Согласилась на что?

– Вот и я о том же! – Стас довольно хмыкает.

Я дохожу до туалета, закрываю дверцу и прислоняюсь к холодной стене. Самолёт слегка покачивает, лампочки гудят, а я смотрю на своё отражение и понимаю, что отсиживаться здесь вечно не выйдет.

– Ульяна, соберись, – шепчу я своему отражению. – Нельзя больше тянуть. Надо решать.

Я открываю косметичку, и мой взгляд падает на две помады.

Одна – ярко-красная, дерзкая, как закат, который любит скорость и адреналин. Я кладу её слева и говорю:

– Это Стас. Наглый, шумный, весь из себя «посмотри на меня».

Вторая – розовая, нежная, с блеском, кладу её справа.

– Это Дима. С виду джентльмен, но если копнуть – тот ещё перец.

Я выкладываю обе на столик и скрещиваю руки:

– Будем работать методом исключения. Как говорил кто-то мудрый: если жизнь ставит перед выбором – просто закрой глаза и тыкай пальцем. Ну что ж, мы начинаем КВН.

Я начинаю водить пальцем по помадам и бубнить:

– Эники-бэники ели вареники. Эники-бэники клёц. Вышел пьяный матрос!

Палец останавливается на красной помаде, как на красной тряпке. Я смотрю на неё с подозрением и кривлюсь:

– Нет. Это какая-то неправильная считалка. Пьяный матрос – это не выбор, это коктейль из проблем.

Я сдвигаю помады ближе и начинаю заново, надеясь, что судьба меня услышит:

– Вышел ёжик из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебя любить.

Палец медленно опускается на розовую помаду. Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Опять не та считалка! – психую я и отдёргиваю руку, как будто помада может укусить. – Дима?! Серьёзно? И вообще, что за жестокие стишки? Ёжик с ножиком и пьяный матрос – это не любовь, это набор уголовных статей.

Сгребаю обе помады в косметичку и смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепались, глаза горят, щёки раскраснелись. Я вздыхаю с лицом женщины, которая слишком много на себя взяла:

– Родила меня мама красивой – теперь мучаюсь. Дима, Стасик. Стасик, Дима. А я, может, вообще не хочу выбирать! Может, я хочу, чтобы меня выбрали! Чтобы пришли и сказали: «Уля, мы всё решили, ты наша, спорить нельзя». Но нет, эти двое только смотрят и ждут, пока я свалюсь кому-то одному в руки.

Я открываю кран с холодной водой, умываюсь – и вода немного возвращает меня в реальность. Я вытираю лицо полотенцем, смотрю в глаза себе и говорю уже гораздо более спокойным голосом:

– Хорошо, сделаем вот что: сначала яйца. Потом естественно, деньги. Потому что я не работаю бесплатным приложением к их сомнительному бизнесу. А потом уже я сделаю вывод, кто из них достоин быть моим ухажёром. Может, меня вообще местный шейх замуж возьмёт – и тогда оба останутся с носом. Как говорится: поспешишь – людей насмешишь. Поэтому пусть всё идёт как идёт. Я не обязана ничего решать прямо здесь и сейчас.

Я улыбаюсь. Мне даже становится смешно от этой авантюры. Поправляю причёску, расправляю плечи и открываю дверь туалета с твёрдым намерением вернуться в кресло и спокойно допить своё шампанское. Но в ту же секунду я натыкаюсь грудью на Диму.

– Ульяна, нам надо поговорить, – говорит он и, не дожидаясь приглашения, вталкивает меня обратно в кабинку и щёлкает замком.

Я оказываюсь в ловушке – маленькое пространство, два человека, и один из них явно сошёл с ума.

– Ты совсем рехнулся, Димыч? Туалет самолёта – теперь твой кабинет для переговоров?

Дима сжимает мои плечи, глядя в глаза:

– Сколько можно убегать? Нам нужно поговорить серьёзно. Ты не можешь вечно играть с нами.

Я сбрасываю его руки и упираюсь ладонями ему в грудь:

– Играть? Это я играю? Это вы с братом устроили соревнование, кто меня быстрее в могилу сведёт. То один в душ врывается, когда я голая, то другой в туалет ломится. Скажи, Дима, у тебя совесть есть? А если бы я прости господи без трусов сидела? Ты вообще соображаешь, где мы находимся?!

Дима смотрит на меня, не мигая, будто мои слова – мухи, которых можно отогнать. Он открывает рот:

– Уля, я серьёзно. Я больше не могу…

– Не можешь – так не надо! – отрезаю я, вскидывая ладонь. – Вы со Стасом превратили мою жизнь в «Дом-2». Вы меня облили, вы меня дёргаете, вы за мной бегаете, как два барана за морковкой. А теперь ты ещё и в сортире решил устроить личную драму! Не многовато ли?

Дима делает шаг вперёд, и мне приходится упереться руками ему в грудь, чтобы он не навис надо мной окончательно. Он тихо, но настойчиво говорит:

– Потому что я тебя люблю. И Стас тебя любит. Ты живая, эмоциональная, с тобой всё не как у всех. От тебя хрен пойми, чего можно ожидать. Именно этим ты нас и зацепила. И нам надо решить…

– Я всё решу, потом, – стараюсь говорить сурово, но что-то внутри дрожит. – только не в туалете, Дима. В туалете решают совсем другие вопросы, поверь мне. Здесь даже романтика не ночует – ей тесно.

Дима не унимается:

– Потом это когда, после Дубая? Ты снова сбежишь?

Я выдыхаю и смотрю ему прямо в глаза.

Он колеблется. Я чувствую его дыхание, вижу, как он смотрит на мои губы, и меня саму начинает подводить решимость.

– Даже не думай об этом. Вы меня своими выкрутасами начинаете раздражать. Я сейчас закричу так, что стюардесса решит: у нас на борту теракт. Тебе это надо? Всё, давай, руку на замок – и на выход.

Димыч скрещивает руки на груди, явно не желая сдаваться. Я смотрю на него, и от злости у меня даже начинают искриться глаза. Кажется, я знаю, что скажу, если он не отойдёт. Я приближаюсь к его лицу и шиплю:

– Если ты немедленно не освободишь проход, я тебе устрою личную встречу с моим коленом. И поверь, она будет незабываемой. Так что выбирай: или ты выходишь сам, или я тебя выношу. Вместе с твоими яйцами. В прямом смысле слова.