Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 4
Место дислокации «Поле чудес». Стасян.
После жёсткой ночки в одном ночном клубе заваливаюсь в дом к брату на «Поле чудес». Переступаю порог – и картина: двое его ребят замотанные в бинты, будто мумии. А братец сидит в гостиной, уставился в одну точку и хлебает коньяк прямо из горла.
– Чё, решил набраться в одиночку? – бросаю ему, плюхаюсь в кресло и окидываю взглядом помещение. – А где ваза? И чего твои бойцы так обмотаны – ты их что, по косточкам разбирал? И что с твоим лицом? – кошусь на его красные, будто варёные, глаза.
– Это были слёзы, понимаешь? Отчаяния и боли, – мрачно выдаёт Димыч, допивая коньяк чуть ли не до дна. – Нас кинули, прикинь. Какая‑то чокнутая с рыжими волосами свистнула наши яйца Фаберже!
Я таращусь на него минуту, потом хватаю бутылку, вливаю в себя добрую порцию и ржу как сумасшедший:
– Стой, дай въехать… Нас обнесла тёлка? Тёлка, блять? Реально тёлка, с сиськами и всем комплектом? – не могу сдержать припадочного смеха и ору в голосину. – Ха-ха-ха! Да это же просто полный ахтунг, братан. Ну и замес!
– Завязывай ржать, Стас, – хрипит Димыч, тыча пальцем в свои глаза, красные, будто варёные. – Эта шалава мне в лицо перцовку брызнула. Зрение, кажись, садится… Если я ослепну, я блять не знаю, что с ней сделаю!
Я снова закатываюсь в истерическом смехе:
– Ёбана... В рот мне в ноги, да она мне всё больше нравится! – я делаю глоток коньяка. – Слушай, а где она сейчас, я надеюсь ты без меня с ней ничего не делал? И где наши яйца, бля?
– В гостевой комнате сидит, – цедит брат, наливая коньяк с таким видом, будто готов разбить бутылку. – А яйца… эта психованная закопала их на старом кладбище – и теперь ни в зуб ногой, где именно! Ну что за кидалово, а? Через шесть дней встреча с шейхом в Дубае, а мы без товара!
– Димыч, я тебе сто раз вкручивал: ставь сигнализацию, вешай камеры по всему дому! А ты на двух так сказать «охранников» да на пса понадеялся, – опрокидываю стакан, отталкиваюсь от кресла и ржу. – Ладно, веди, глянуть хочу на эту рыжую героиню. Представить не могу, что нас обнесла какая‑то девка! Расскажешь – засмеют, как лохов.
Продолжаю угорать, поднимаясь по лестнице:
– Ну и замес, блин… Рыжая бестия с яйцами Фаберже! Ха‑ха, да это же готовый сюжет для криминальной комедии!
– Смешно тебе? А у меня кишки от злости сводит. Эта шизанутая не просто яйца утащила – она всю нашу схему развалила. Ты в курсе, какие бабки на кону, а?
Я вытираю слёзы от ржача, пытаюсь собраться с мыслями:
– Ладно, братан, завязываю, – а сам усмехаюсь в кулак. – Но согласись – ситуация дичь полная, разве нет?
– Надо её расколоть. – трындит Димыч и аж пар из ушей пускает. – Вытащить из неё где зарыты яйца, наверняка всё она прекрасно помнит, под дурочку косит. И сделать это надо быстро. У нас шесть дней, чтобы всё исправить.
– Расколоть? – я поднимаю бровь. – Ты чё, собираешься её… ну, ты понял?
– А чё ещё остаётся? – брательник останавливается, смотрит на меня волком. – Либо она выкладывает, где яйца, либо… сам понимаешь, чем дело кончится.
Мы чешем к гостевой комнате. Я всё ещё в ауте: нас обставила какая‑то девка. Ну и времена настали, блин…
Димыч резко останавливается у двери гостевой, кладёт ладонь на ручку и оборачивается ко мне:
– Смотри, Стасян, эта тварь – не просто дурочка из клуба. Она языкастая, глазом не моргнёшь. – он намекает на свои красные глаза, после перцовки. – Так что будь на стрёме. И не вздумай её цеплять – нарвёшься на жёсткий отпор.
– Да я спокоен, как удав, – ржу в ответ. – в отличие от тебя, братан, ты аж дымишься.
– В общем, не зевай! – рычит Димыч и с размаху распахивает дверь.
Заходим в спальню – и я прям столбенею на месте. Девчонка сидит на пуфике и в зеркало зыркает. На ней рубашка – то ли моя, то ли Димыча, – пуговицы наполовину расстёгнуты, так что аж дух захватывает. Ноги – от ушей, фигура – огонь!
– Ну, Димыч, ты даёшь! Хороший улов, – свищу, не сдерживаясь. Внутри всё напряглось, будто перед разборкой. – Чур, эта конфетка моя! – бормочу себе под нос, надеясь, что она не услышит.
А взгляд сам собой цепляется за эту небрежную небрежность – рубашка-то так лежит, что ни черта не оставляет воображению. И ладно бы просто расстёгнуто – тут каждая складочка будто нарочно так легла, чтоб с ума свести.
«Эх, Димыч, – мысленно качаю головой, – да ты, похоже, вообще не врубаешься, какой козырь в руки попал».
Стараюсь глянуть ей прямо в глаза, да только взгляд опять сползает вниз. И тут уже не про разборку, не про дела – тут другой закон работает: когда перед тобой такая картина, башка отключается, одни инстинкты рулят.
«Ладно, – шепчу себе под нос. – держи себя в руках, братан. Сначала нам надо разобраться, куда она яйца заныкала, а уж потом… потом видно будет».
Но сам понимаю – слова эти звучат неубедительно, будто я сам себе лапшу на уши вешаю.
Глава 5
Ульяна.Вот я и в гостях у этого самого Дмитрия. И, честно говоря, надолго задерживаться точно тут не собираюсь.
Быстренько принимаю душ – буквально за пару минут. Выхожу из ванной… ну, скажем так, в натуральном виде.
Подхожу к шкафчику, открываю – а вдруг там притаился спасительный халат или хотя бы какая‑нибудь сменная одежда? Заглядываю… и вот облом: пусто, совершенно пусто.
– Ну ты даёшь, джентльмен! – ворчу, хлопая дверцей шкафчика. – В гости позвал, а про одежду даже не подумал.
Оглядываю комнату – хоть какая‑нибудь вещица бы нашлась! Спать в своей одежде ну совершенно не тянет. Тут вспоминаю: когда Дмитрий провожал меня сюда, я краем глаза засекла соседнюю комнату – она как раз через балкон.
Решаю: будь что будет, полезу! Подхожу к балконным перилам, сердце чуть чаще стучит.
– Ну и затея, Ульяна Вениаминовна! А шо поделать? Не голышом же мне щеголять, хотя... Свежо, но я ж не у себя дома.
Сначала осторожно ставлю ногу на нижнюю перекладину, потом вторую. Ухватываюсь за верхний край перил, подтягиваюсь. Перекидываю ногу на ту сторону, на секунду замираю – высота даёт о себе знать, коленки чуть подрагивают! – а потом плавно опускаюсь на балкон соседней комнаты.
– Фух, получилось! Чувствую себя прямо как в боевике: вот она я, без страховки, перебралась через балкон, будто настоящая шпионка. Только вместо спецкостюма… ну, в общем, не до костюмов сейчас.
Быстро проскальзываю внутрь, подхожу к шкафу и распахиваю дверцы. И – вуаля! – глазам не верю: ряды идеально выглаженных костюмов, белоснежные рубашки, аккуратно выстроенные в линию туфли. Всё такое… безупречное.
– Ну ничего себе, – не сдерживаюсь, тихо присвистываю. – Этот бандерлог Дмитрий, оказывается, одевается как с обложки журнала! Кто бы мог подумать… Снаружи – один жаргон да развязные шуточки, а тут – прямо мистер «стиль и элегантность»! Вот это контраст! Ладно, не будем терять время.
Среди всего этого великолепия наконец нахожу белоснежную мужскую рубашку. То, что надо!
Только тяну ручку двери, чтобы слинять обратно к себе, – и вдруг торможу, заперто. Глаза сами по комнате шарят, будто на автопилоте.
– А чё, собственно, теряться, раз уж я тута? – хмыкаю. – Мамка всегда учила: «Ульянка, хватай, всё что плохо лежит – значит, хозяину без надобности».
Начинаю кружить по спальне, как лиса по курятнику. На полочке – статуэтка, глаз радует, блестит, будто золотая.
– Ну как такую не умыкнуть? – шепчу, бережно заворачивая в лоскуток пиджака. – Пригодится, куда ж без неё.
Дальше – стол. А на нём ручка, да не абы какая, а с гравировкой, вся в завитушках.
– И эта красотка поедет со мной, – подмигиваю, пряча в карман пиджака. – вдруг завещание придётся писать, а нечем.
В углу притулилась копилка – ну чисто сова-сторожиха.
– Эй, пернатая, не обидишься, если я твои запасы позаимствую? – хихикаю, встряхивая. Монетки тихонько позвякивают. – Ладно, забираю всё – и тебя, и содержимое!
Продолжаю рейд, открываю шкафчик – и тут сердце ёкает: футляр, да не простой.
– Ой‑ой, – фыркаю, провожу руками по крышке. – Неужто балалайка? Ну надо же! Интересно, как этот бандит Дмитрий на ней наяривает? Небось, под настроение «Калинку» выводит, а то и «Чёрного ворона»?
Достаю инструмент – не, не балалайка. Скрипка! Настоящая, с изогнутым корпусом, лакированная.
– Ух ты ж ёклмн … – ахаю, разглядывая инструмент. – Может, это и есть та самая Страдивари? Ну, мало ли… В любом случае, вещь царская.
Не удержалась – аккуратно беру скрипку, прижимаю к себе. А потом взгляд опять падает на стол.
– «Из этой кружки пью только я и мои будущие жертвы», – читаю надпись и не могу сдержать ухмылки. – Миленько‑то как! – кручу её в руках. – Прихвачу‑ка с собой на память. Вдруг и мне когда пригодится – для моих будущих жертв!
Заворачиваю кружку в пиджак из шкафа, аккуратно укладываю к остальным «трофеям». Уже на выходе цепляю взглядом фото на столе. Подхожу, разглядываю: Дмитрий у озера, рядом кучерявый парень, оба с удочками, ржут во всё горло.
– Это ещё кто такой? – хмурюсь, вертя снимок в руках. – И почему я про него ни слуху ни духу?
Кладу фото на место, но мысль о кудрявом незнакомце никак не отпускает. Чую, тут целая история кроется…
Ну, дело почти в шляпе – пора делать ноги тем же путём, через балкон. Уже благополучно сидя в своей гостевой комнате, подхожу к зеркалу, начинаю косички заплетать и попутно прикидываю, как бы слинять отсюда по‑тихому.
– Ульянка, шевелить мозгами пора, – шепчу себе под нос. – Как бы аккуратно смыться? С этим мужиком надо с умом, без резких движений и раздражений.
И тут в памяти всплывает та самая сценка: Дмитрий Григорьевич в рюмочной прижал меня к стене, а от его парфюма с ментоловыми нотками голова чуть закружилась… Воспоминание – и под рубашкой мурашки пробежали.
– А вообще, он не такой уж и кошмар, – невольно улыбаюсь, прикусив нижнюю губу. – Может, сыграть на этом? Соблазнить – и в нужный момент тикать отсюда. План, вроде, ничего так, рабочий.
Дверь с грохотом распахивается. В зеркале вижу: на меня уставились двое.
Первый – сам Дмитрий. Зубы скрипят, глаза горят – явно готов отправить меня в полёт через балкон. Лицо красное, как переспелый томат, особенно когда замечает мои «трофеи» на кровати и свою рубаху на мне.
Рядом с ним – тот самый здоровяк с фотки. Надо сказать, тоже видный парень: мускулы под одеждой так и перекатываются, волосы отросли, слегка вьются. А на лице – такая дурацкая ухмылка, будто он только что клоуна увидел или анекдот про себя услышал.
– Нет, ты погляди на нее! – брызжет слюной Дмитрий, с пеной у рта. – Крысятничаешь, зараза рыжая! – его глаза швыряются на кровать, где я не успела спрятать стыренное. – Ты где мою рубаху взяла?
Я неспешно заплетаю косичку, поглядываю в зеркало на них. Оба – ну прямо спелые персики!
– Да какие вопросы, Митяй, сам в гости позвал, а об одежке не подумал. Я что, голой должна красоваться? Пришлось импровизировать – через балкон перелезть, причепуриться. – поворачиваюсь к ним лицом. – Да успокойся ты, дерябкуешься как малолетний пацан на районе.
У Дмитрия, кажется, челюсть сводит судорогой, а второй стоит, усмехается, как змея подколодная. Смотрю на него прищурившись.
– А ты кто такой вообще? – спрашиваю, голову слегка набок склоняя. Делаю паузу, вспоминаю, как Дмитрий говорил в рюмочной про «наши» яйца. И сама же отвечаю, сладко улыбаясь: – А-а-а-а-а, стоп. Знаю. Хозяин второго яичка. Ну, приветики-пистолетики.
– Я тебя сейчас на месте пришибу и отвезу на то самое кладбище! – Дмитрий делает рваный шаг ко мне, сжимая кулаки.
– Димыч, не бузи, видишь же – она стебется, – хрипло смеется парень с фотки. – Трындец, баба. Влезть в дом и яйца стырить – это надо додуматься. Не баба, а мужик в юбке.
– Бабы на базаре семечками торгуют, – вырывается ему в ответ, а он продолжает ржать. – а умные девушки, думают, как свою жизнь наладить.
– Харэ ржать, Стас! – выплевывает Дмитрий, не отрывая от меня горящего взгляда и задерживается на моём декольте. – Ты… ты вспомнила, где на том кладбище яйца зарыла?
– Ой, вспомнила! – делаю круглые глаза. – Там, где берёза кривая и ворона каркает. Между памятником «Вечной Славы» и могилой кота Барсика. Я там табличку медную оставила: «Здесь лежат Митяйкины яйца».
Дмитрий, кажется, вот-вот лопнет. Дышит тяжело, словно бык перед броском. А этот Стас давится смехом, придерживаясь за косяк и ржёт на весь дом. У него даже кажись слёзы блестят в уголках глаз.
– Димыч! Ёбушки-воробушки! – выдыхает он, пытаясь успокоиться. – Нет, ты только послушай её! Табличку медную! – Он вытирает ладонью лицо и качает головой, глядя на меня с неподдельным, почти звериным интересом. – Девка – огонь. Просто огонь.
Дмитрий бросает на него яростный взгляд, а сам кипит от злости, как чайник.
– Ты бляха-муха совсем охренел, ей богу? Она ж…
– Я ж вижу, кто она! – Стас резко обрывает его, и смех с его лица слетает, остаётся только хищная усмешка. – Успокойся, понял? Кипятишься как пацан на пустом месте. Иди-ка, пройдись, воздухом подыши. Остынь.
– Куда я пойду?! Это мой дом! – Дмитрий упирается, грудь ходит ходуном.
– В кухню. На улицу. В сортир. Куда хочешь. Не суть, – Стас делает неторопливый шаг вперёд, его голос становится тише, но в нём появляется стальная нить, не терпящая возражений. – Я с гостьей поговорю. Наедине. По-мужски. Разберёмся во всём этом… яичном вопросе.
Он не сводит с меня прищуренных глаз, и в них читается и насмешка, и холодное любопытство.
– Я её сейчас так…
– Стасян, – зовёт его Дмитрий по-свойски, но так, что у того замирает слово на губах.
– Я сказал – я разберусь. Сам. Чего ты боишься-то? Она ж у тебя уже всё вспомнила, – он язвительно кивает в мою сторону. – Иди. Чайку поставь. А я тут… выясню, где наша общая собственность заныкана. Доверься.
Дмитрий замирает на секунду, смотрит на невозмутимое лицо Стаса. С силой выдыхает, разжимая кулаки.
– Ладно. Разбирайся. – бросает он брату, потом подходит к кровати забирает мои натыренные вещи из его комнаты и говорит пыхтя от злобы:
– Эту кружку, мне подарила бывшая жена, она мне дорога как память, чтобы о ней никогда не вспоминать, – размахивает посудой перед моим носом. – клептоманка рыжанутая!
– Ой, – цокаю демонстративно языком. – да, мне твоя кружка не одно место не упёрлась, тем более от бывшей жены! – фыркаю ему в лицо, когда его глаза пристально смотрят на мои губы. Он через секунду разворачивается и, шаркая ногами, выходит из комнаты, хлопнув дверью.
– Ну что, «мужик в юбке», – говорит Стасян медленно, с наслаждением. – мы остались наедине, теперь поговорим по душам. Только давай без этих твоих приколов. Где яйца, чудачка?
Глава 6
Стасян.Рыжая бестия соскакивает с пуфика – грация, будто у пантеры перед прыжком, – и неспешно плывёт ко мне, покачивая бёдрами. Мурлычет, как кошка, что сметану стащила:
– Слышь, Стасик, ты вроде не такой, как твой братец, – она кладёт ладони мне на плечи, обходит кругом, оценивающе так, будто товар приценивает. – Так что тебе по-свойски шепну, где ваши яички припрятаны.
Стасик… Блять, терпеть не могу, когда имя так перекручивают. Но из её уст оно звучит так, что по хребту жар бежит, а внутри всё в узел стягивается – и это точно не от нервов.
Я хватаю её за запястье – резко, но тут же пальцы смягчаю, провожу по тонкой коже, будто проверяю, настоящая ли.
– Ладно, красотка, – шепчу и провожу большим пальцем по её скуле, чуть задерживаясь у уголка губ. Затем тяну её к себе так, что она грудью в меня врезается, и усмехаюсь:
– Не тяни резину, рыжик. Где они? Шепни на ухо – я за такие секреты тебе даже «спасибо» скажу. По-особенному.
Она ухмыляется – хитро, с огоньком, и кончиками пальцев тоже касается моих губ. Голос – мёд с перцем, сладкий, но с остринкой:
– Я даже покажу… но сначала расценку обсудим. Или, скажем, бартер.
Не успеваю и слова вставить, как она вскидывает бровь, подаётся вперёд – и впивается в губы так, будто хочет вытрясти из меня все секреты разом. А я… я только крепче прижимаю её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся её сердце – быстро, в такт моему, будто мы уже в одной игре, просто ещё не выучили все правила.
Она целует всё яростнее, будто хочет не губы, а душу из меня высосать. Ещё пара секунд – и у меня тормоза окончательно сорвёт, а тело само решит, что пора переходить к делу. Её шаловливые ручонки щёлкают пуговицы на рубахе, как будто это не одежда, а кодовый замок, который надо вскрыть за десять секунд.
Через секунду её прохладные пальцы ныряют под ткань, скользят по коже – и у меня воздух в лёгких кончается. На секунду отстраняюсь, чтобы глотнуть кислорода и прочистить голову…
Блять! Лучше бы я этого не делал!
– Хочешь знать, где ваши с братцем яйца? – шепчет она прямо в губы, и от этого шёпота по спине не мурашки – а будто раскалённые иголки бегут.
– Где?! – хриплю, и сам себя ненавижу: голос сорвался, как у пацана, который первый раз в разборке участвует.
И тут – бац! Полный провал, мать его за ногу!
Рыжая резко вскидывает колено – и хрясь! – прямо туда, где у любого мужика самое уязвимое место. Удар такой, что перед глазами искры сыплются, колени подгибаются, будто из них кости вынули, а в ушах звенит так, будто рядом гранату рванули.
– Ваши с братцем яйца, вот они, тут! – хохочет она, глядя, как я сгибаюсь пополам, и в глазах у неё пляшут бесовские огоньки. – Не на кладбище, не в тайнике, не в банковской ячейке, а прямо у тебя под носом! Ну что, крутой, теперь понял, с кем связался?!
Я стискиваю зубы так, что, кажется, эмаль треснет, чтобы не выдать такой поток ругани, от которого даже бывалые братки покраснели бы. Сквозь боль выдавливаю:
– Ты… да ты… – кашляю, пытаюсь выпрямиться, но тело не слушается, предательски дрожит. – Я тебя сейчас урою, собака ты рыжая!
Лицо у меня перекашивается – будто сейчас стену лбом прошибу, кирпичи в пыль пущу. Рыжая мигом затыкается, чует, что не на того нарвалась: глазки забегали, как у шавки, которая хозяйский ботинок сгрызла и теперь ждёт, когда прилетит по загривку.
– Эй, братан, не кипишись, не надо тут бурю поднимать! – тараторит она, пятясь, пока я к ней пру, перекошенный от злости, будто мне не красную тряпку показали, а прямо в душу плюнули. – Дыши ровнее. Вдох-выдох вдох-выдох, как на йоге для нервных учат.
– Зря ты эту комедию ломанула, – рычу так, что зубы скрипят, будто по асфальту ботинком волоку. – совсем крышу снесло? У тебя в башке вообще предохранители есть, или там сквозняк гуляет?
– Стасик, не рви жилы, нервные клетки не восстанавливаются! – швыряет в меня подушку, та хлюпает мне по лицу, а рыжая срывается с места, будто за ней свора псов с цепями гонится. – На помощь! Митя-я-я выручай, твой брат меня убить хочет! А у меня на выходные маникюр записан, его нельзя пропускать, это святое.
Рыжая вылетает в коридор, я за ней – уже почти хватаю за рукав, а она резко разворачивается и толкает меня так, что я чуть не валюсь на бок, будто подсечку на ковре сделали. От неожиданности шатаюсь, а эта бестия, не теряя ни секунды, плюхается аппетитной пятой точкой на перила и съезжает вниз с воплями:
– Макеев, твой брат хотел меня в кровать затащить и там по-своему разобраться, изнасиловать!
Тут у меня окончательно крышу сносит, в глазах темнеет от ярости, будто кто-то свет вырубил. Внизу её ловит Димыч, а она тут же устраивает целый спектакль – глаза огромные, слёзы ручьём, руки трясутся, будто её не в доме, а на очной ставке допрашивают, и в стакан с водой смотреть страшно – так дрожит.
– Ты чего на него прёшь, как танк без тормозов? – горлопанит брат.
– Я тебе сейчас покажу износилование! – ору так, что люстра в гостиной подрагивает. – Сучара, дай мне её сюда Димыч, я ей сейчас всё объясню!
Она прячется за Димыча, будто он бронежилет, и снова ревёт – да так натурально, что даже соседский кот бы поверил.
– Митя, он же маньяк! – всхлипывает, тыча в меня дрожащим пальцем. – Я ему сказала: «Не надо мне твоих нежностей» А он… он… – делает драматическую паузу, шмыгает носом, – …он на меня с кулаками! У меня теперь синяк будет, как от кастета! Вот, смотри, Митенька! – она тычет Димычу в предплечье, будто это доказательство века.
– Да какой, к чёрту, кастет?! – рявкаю, уже не сдерживаясь.
– Стасян, ты совсем с катушек слетел? – Димыч смотри на меня с ошарашеными глазами. – Тебе левых баб из ночных клубов мало, ты решил эту отшпилить?
– Да, блять, кого ты слушаешь!? Она сама ко мне первая целоваться полезла!По яйцам пизданула, до сих пор искры перед глазами сыпятся, будто фейерверк запустили прямо в черепной коробке, – хватаюсь за пах, который всё ещё ноет от её удара. – Димыч, отойди, я с ней сейчас разберусь как следует, она не только скажет где яйца заныкала, но и все свои тёмные делишки выложит, вплоть до того, как в детстве конфеты из вазы тырила!
Делаю шаг вперёд, пытаюсь её из-за Димыча выцепить, пальцы уже сами в крюки сгибаются, хочется схватить её и тряхнуть, чтобы вся дурь вылетела. Она снова ревёт – и так натурально, что даже я на секунду сомневаюсь: а вдруг и правда я тут злодей?
– Спасите! Он мне сейчас язык вырвет, чтобы я правду не рассказала!
– Ну всё, – ору на весь дом от злости как бешеный пёс, снова делаю выпад и пытаюсь её схватить. – теперь точно тебе язык вырву, чтобы не втирала тут, того чего не было!
– Вот видишь, Митенька? – снова заливается слезами она, но в уголках глаз мелькает хитрый огонёк. – Твой брат расчленитель!
– Да хватит, оба! – гаркает Димыч так, что стены вздрагивают, и сам выглядит так, будто сейчас либо кого-то ударит, либо сядет и заплачет от безысходности. – Ты, – тычет пальцем в рыжую, – марш в гостевую комнату, и чтобы до утра ни звука от тебя не было! – он бесцеремонно хватает её за запястье – не грубо, но так, что спорить бесполезно, и подталкивает к лестнице, будто груз с плеч скидывает. – А ты, – поворачивается ко мне. – остынь, пока я сам тебе подзатыльник не отвесил!
Рыжая на секунду замирает, потом вдруг хитро щурится, наклоняется к Димычу и шепчет так, чтобы я точно услышал:
– А если этот маньячелло, ко мне в комнату ворвётся? Твоя комната рядом, если что, имей ввиду, я буду звать тебя на помощь.
– Иди уже, – отрезает Димыч, и в его голосе столько стали, что она тут же выпрямляется и делает вид, что вообще была в этом мини спектакле ни при чём. – Шагом марш. И без импровизаций.
Она вздыхает, будто весь мир её обидел, и медленно тащится к лестнице, но на середине пути оборачивается, подмигивает мне и шепчет одними губами:
– Спокойной ночи, маньячелло. Если вдруг приснится кошмар – я рядом. Буду тихо сидеть в углу и хихикать.
И с этим она скрывается за поворотом, а из коридора доносится её тихий смешок – будто чёртик в коробке щёлкнул.
Я морщусь – в паху до сих пор ноет так, будто меня не коленом стукнули, а кувалдой приложили. Хватаю бутылку коньяка, наливаю полстакана, не глядя, и опрокидываю в себя. Жжёт, как надо, – хоть какая-то боль перебивает ту, что ниже пояса. Плюхаюсь на диван, откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чтобы отдышаться от этого мини рыжего апокалипсиса.
Димыч смотрит на меня и вдруг начинает ржать – не зло, а так, по-братски, когда понимаешь, что ситуация настолько дикая, что остаётся только смеяться.
– Ну что, братан, – сквозь смех выдавливает он, – я же тебя предупреждал: эта девчонка – не куклы из ночных клубов, с ними хоть понятно, кто чего хочет. С этой даже братки бы не связались – сразу бы сдались.
Я кошусь на него, пальцы сами в кулаки сжимаются, но сил злиться уже нет – только усталость накатывает.
– Да понял я, понял, – рычу, потирая пах и кривясь от очередного прострела боли. – Если после её удара у меня теперь по мужской части всё отсохнет – я её реально трахну, а потом закопаю и памятник сверху поставлю, чтобы все помнили: не лезь к рыжим, если нервы дороги.
Димыч вытирает слёзы от смеха, качает головой:
– Ладно, ладно, остынь. Сейчас посидишь, выдохнешь. А завтра продолжим разбор полётов, может за ночь она одумается и вернёт яйца. Только больше без самодеятельности, договорились?
Я только фыркаю в ответ, делаю ещё один большой глоток и бурчу себе под нос:
– Договорились. Но если она завтра опять начнёт свои фокусы показывать... – немного остыв, усмехаюсь и кидаю небрежно: – Но она ничё такая, аппетитная. Буфера что надо, задница сочная. Не то что эти гламурные вешалки, у которых рёбра через кожу просвечивают. Только с характером – будто её не в семье растили, а в спецназе дрессировали.
Димыч приподнимает бровь, чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова, и выдаёт:
– Тоже её заценил?
Я кошусь на него, прищуриваюсь. Опять эта его манера – ни слова лишнего, а ты уже чувствуешь, что тут подвох.
– Опять двадцать пять, – фыркаю я, постукивая стаканом по подлокотнику дивана. – только не говори, что ты тоже на неё клюнул.
Димыч ничего не отвечает. Просто смотрит, чуть улыбается уголком рта – и эта его тишина говорит больше любых слов.
А я снова делаю глоток, откидываюсь на спинку дивана и думаю:
«Что-то мне подсказывает, братец, что нам с тобой не только яйца делить придётся, но и этого рыжика. И вот это уже реально проблема. Будто впереди ещё не один такой цирк будет».
