Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Глава 7
Ульяна.После небольшой стычки со Стасиком у меня внутри будто батарейку на максимум выкрутили – адреналин так и бурлит, аж пальцы покалывает. Я влетаю в гостевую комнату и с разбегу плюхаюсь на кровать – буквально мордой в подушку.
– Фух… Ну и драма вышла, а? – переворачиваюсь на спину и выдыхаю, будто только что марафон пробежала. Потом машинально начинаю накручивать прядь волос на палец и вздыхаю: – Эх, надо было всё-таки в театральный идти. Там хоть за такие эмоции платят, а тут сама себе актриса. И режиссёр. И даже критик.
Левая рука сама собой тянется к губам, и я вдруг снова чувствую этот поцелуй – как Стасик так уверенно, будто по сценарию, впился в мои губы. Сердце тут же пускается в галоп, а на лице сама собой расплывается улыбка до ушей.
«А целуется-то он… ух, не слабо, – мысленно цокаю языком и тут же перед глазами всплывает лицо Димыча. А следом – картина: Димыч готов был Стасика прибить за «изнасилование», которого даже не было. От этой мысли я тихо хихикаю, чуть не захлёбываясь от абсурдности ситуации: – Ну прямо мексиканский сериал какой-то вышел на минималке. То любовь, то драка, то трагедия века…»
Потом в голове мелькает, как Димыч смотрел на меня здесь, в этой комнате, – будто я не Ульяна, а какой-то редкий экспонат, который он боится пропустить.
«Глазища свои не отрывал от моей груди… Ну да, что один, что второй, прямо таки спелые персики, так бы и съела. . .»
Я резко зажмуриваюсь, будто пытаюсь вытрясти эти мысли из головы, и хлопаю себя по щекам – не сильно, но выразительно, как в тех смешных роликах, где люди пытаются проснуться.
– Эй, Ульяна, стоп! Чё за мысли дурные? – говорю себе строго, будто отчитываю непослушного щенка. – Никаких персиков! Никаких сладких фантазий! У нас план, помнишь? Свалить из этого дома, продать эти несчастные яички – и мчаться без оглядки в красивую жизнь. Туда, где пальмы, песок и океан, без всяких Стасиков и Митяев.
Трясу головой, словно сбрасываю с себя липкий слой эмоций, и сажусь на кровати, твёрдо глядя перед собой.
– Так. Вдох. Выдох. План. Яички. Свобода. Всё просто. Ну, почти.
Мне так хорошо. Я лежу на тёплом песке, солнышко ласково припекает мою попу, волны шумят где-то рядом, а ветерок нежно играет с волосами. Прям идиллия! Чувствую, как сильные темнокожие руки разминают мою спину, и я почти мурлычу от удовольствия.
– Проснись и пой! – вдруг раздаётся отвратительный голос прямо над ухом.
– Уйди, раб, – бормочу я, не открывая глаз и отмахиваясь. – Не видишь, я ещё не до конца загорела. Работай давай, массаж ещё не закончен.
Я снова проваливаюсь в сладкую дрёму. И тут этот же голос, но уже с металлическими нотками будто кто-то стучит ложкой по кастрюле:
– Подъём, рыжая! – рявкает он прямо над ухом, и в ту же секунду на меня обрушивается ледяной водопад. – Я сказал, вставай!
От такого контраста, подскакиваю как ужаленная, бешено трясу головой, разбрызгивая воду, и наконец открываю глаза. Стоит. Обозревает творение рук своих с абсолютно довольной рожей Митяй с пустым стаканом в руке.
– Ты совсем охреневший?! – ору я, яростно вытирая лицо. – Ты что, облил меня водой?!
– А ты думала, я тебя буду уговаривать? – Митяй ухмыляется так, что хочется запустить в него этим стаканом. – Ты дрыхла тут как сурок, я тебя уже три раза звал. Даже рабом меня назвала – я уж подумал, что ты всерьёз предлагаешь вакансию.
– Ах ты ж крыса ты тыловая! Так ты что, подслушивал мой сон? – я вскакиваю и смотрю на него злыми глазами. – Я вообще-то загорала! У меня там между прочим был сексапильный массажист! А теперь из-за тебя идиота кусок, я мокрая, злая и без массажа!
Митяй только опять ухмыльнулся в ответ:
– Не благодари. Спасаю твою бледную рыжую тушку от солнечного удара. Вставай давай, солнце вон уже в зените, бездельница! У тебя дел куча!
Я злобно шиплю, будто разъярённая кошка, и плюхаюсь обратно на кровать, натягивая одеяло по самую макушку.
– Дела у прокурора, а я ещё посплю! – бурчу из-под одеяла. – И вообще, весь кайф мне испортил своим присутствием.
Димыч тоже не отстаёт, злобно фыркает, не собираясь церемониться. Одним резким движением он срывает с меня одеяло и хватает за ноги, с треском и грохотом стаскивая с кровати.
– Раз ты не можешь вспомнить, где наши яйца, тогда будешь по дому работать! – гарчит он мне в лицо. – Говорят, труд из обезьяны человека сделал, может, и тебе поможет, глядишь – память вернётся, эволюция недоразвитая!
От такой наглости у меня буквально «переклинивает» все предохранители. Где это видано, чтобы Ульяна горбатилась по дому, как служанка?! Я начинаю бешено брыкаться, махать руками и орать во всю глотку:
– Я к тебе, между прочим, в золушки не нанималась! И никаких контрактов на генеральную уборку твоей убогой хибары не подписывала, рабовладелец недобитый!
В порыве ярости я со всей дури упираюсь пяткой ему в грудь и отталкиваю. Митяй теряет равновесие и машинально валится назад, прямо на кровать. Я тут же пытаюсь вскочить и дать драпу, но он молниеносно реагирует – перехватывает меня за лодыжку, резко тянет на себя и наваливается сверху всем весом, намертво прижимая меня руками к матрасу.
В комнате виснет минутая тишины. Мы тяжело дышим, глядя друг другу в глаза с такой концентрацией взаимной ненависти и искр, что воздух вокруг буквально искрит. Митяй опускает взгляд на мои губы, я – на его, и в этой паузе накал страстей достигает абсолютного пика.
Приподняв голову, я злобно ухмыляюсь прямо ему в лицо и выдыхаю:
– Ладно... Моя уборка будет стоить денег. Триста штук за квадратный метр. И это, заметь, в евро.
Митяй закатывает глаза, будто видит самое нелепое зрелище в своей жизни, и вздыхает так тяжело, словно на его плечи только что свалился весь мир.
– Совсем кукухой поехала?! – рявкает он. – Сбрось расценки, больная! Ты где вообще такие безумные цены увидела?!
Я с победной ухмылкой толкаю его в грудь, сбрасывая с себя, и сажусь, поправляя волосы так, будто только что выиграла чемпионат по выживанию в экстремальных условиях. Ну, а что вы хотите? Надо везде искать выгоду!
– В едином окне в МФЦ, милый! – парирую я. – Плати или любуйся срачем, который я устрою! У меня фантазия богатая, ты даже не представляешь на сколько.
– С тобой невозможно нормально разговаривать, – бурчит он злобно, но в уголках губ у него всё равно прячется едва заметная улыбка. – Ладно, хватит цирка. Вставай, ты там внизу вазу разбила, когда нас обчистила. Так что, хочешь не хочешь, придётся сделать генеральную уборку, БЕСПЛАТНО!
С этими словами Димыч скрывается за дверью – и даже не даёт мне вставить ни словечка, ни едкой фразочки, ни хотя бы язвительного «пока-пока».
– Пфф, – фыркаю я и плюхаюсь обратно на кровать. – бесплатно сейчас даже сыра в мышеловке нет, так что пусть кто-нибудь другой метёлкой машет за спасибо. Я не благотворительный фонд и не фея-уборщица по вызову.
Естественно, никакую уборку я делать не собираюсь. Да и какой там сон после такого шоу? Его как рукой сняло – будто Митяй не водой меня окатил, а ведром адреналина. Лежать бы сейчас, прикрыв глаза, и снова уплывать в тот тёплый пляж с массажистом… Но нет. Теперь в голове только злость, сарказм и желание кому-нибудь немножко подпортить настроение.
Повалявшись ещё минут пятнадцать – чисто чтобы показать, что меня не так просто согнать с места, – я всё-таки решаю: спуститься вниз и потрепать этим двоим нервишки. Пусть знают, что Ульяна не из тех, кто молча кивает и бежит драить полы. Мой способ борьбы с несправедливостью – сарказм в лоб и улыбка, от которой у этих двоих слегка будет дёргаться глаз. Ну а что? Хоть какая-то польза от моего пребывания в этом доме.
– Всем приветики-пистолетики! – громко заявляю я, вплывая в гостиную с видом королевы, которая снизошла до своих подданных.
Димыч ковыряясь в телефоне, на секунду поднимает взгляд и тут же недовольно кривит мордашку, косит глазами на разбитую вазу. Я делаю паузу ровно на секунду, будто пытаюсь вспомнить, что тут происходит, а потом распахиваю глаза так широко, что, кажется, даже ресницы хлопают.
– Ой-ёй-ёй… А кто это сделал? – тяну я невинным голоском. – Неужели гравитация опять вышла из-под контроля?
Димыч только фыркает, явно не впечатлённый моим расследованием. Стасик сидит на диване упёрся в книгу и вообще ноль внимания в мою сторону, чем ещё больше начал меня подбешивать.
– Ну, раз уж никто не признаётся… Может, это домовой бунтует? Надо ему печеньку оставить, чтобы успокоился.
В гостиной повисает тишина – Димыч явно борется с желанием что-то рявкнуть, а я стою и мило улыбаюсь, будто вообще ни при чём.
Плюхаюсь в кресло напротив Стасика, вытягиваю ноги, устраиваюсь поудобнее – и усмехаюсь:
– Знакомые буковки нашёл? А с виду не такой уж и вумный кажешься, – подмигиваю Стасику, нарочно растягивая слова, чтобы он точно не смог притвориться, что меня не слышит. – А я-то думала, ты буквы только на ценниках в магазине читаешь. Ну, признавайся – освоил аж целое слово?
Он по-прежнему делает вид, что целиком поглощён своей бумажкой: ни взгляда, ни намёка на улыбку. Но краем глаза я замечаю, как Митяй рядом буквально каменеет. – Стаааась, ау-у-у, – тяну я, сладким голосом, наклоняясь вперёд и хлопая ресницами с таким усердием, будто от этого зависит судьба мира. – Ты что, обиделся на меня из-за вчерашнего? Чего ты читаешь? Там в книжке про любовь, и ты уже в трансе?
– Это инструкция, как убивать рыжих тараканов, – цедит он, не поднимая глаз, но голос у него уже не такой равнодушный – скорее раздражённый, будто эти тараканы лично ему наступили на любимую мозоль.
– Пфф, ты слыхал, Димыч? – я резко поворачиваюсь к Мите, чуть склоняю голову к плечу и улыбаюсь ему самой обезоруживающей улыбкой, какую только могу изобразить. – У тебя в халупе завелись тараканы! Какой кошмар… Или это он про тебя так поэтично? Ты ведь тоже рыжий, если присмотреться. Ну, в душе точно рыжий!
Митя фыркает, но в глазах мелькает что-то острое – будто я его за живое задела. И это не про тараканов и не про рыжину. Он косится на брата, голос у него низкий, чуть рычащий:
– Замолчи, а? Не лезь.
А Стасик вдруг вскидывает голову, смотрит на Митю так, будто тот ему стул из-под ног выбил:
– Да хватит уже буравить меня взглядом, Димыч. Что не так? Дырку прожжёшь – потом сквозняки замучают.
– Ты меня своими сквозняками не пугай, – цедит в ответ Митя. – пугалка ещё не выросла.
Я сижу, переводя взгляд с одного на другого, и чувствую, как внутри всё подпрыгивает от удовольствия. Вот она, настоящая магия: двое хмурых парней и я – как спичка в коробке.
– Чего это с вами? – щёлкаю пальцами, подаюсь чуть вперёд, будто делюсь тайной. – Может, конфетуне поделили? Или тут что-то поинтереснее намечается? Так сладкое есть вредно, может диатез развиться в острой хронической форме.
Стасик с такой рожей книгу захлопывает, будто она ему лично что-то сделала, и буравит взглядом Димыча, будто насквозь хочет прожечь.
– Может, выйдем, побазарим тет‑а‑тет, без лишних ушей? – Стасик бровь приподнимает, вид такой, будто уже расклад просчитал и ему всё ясно.
Димыч фыркает, слова выдавливает, как лимон выжимает:
– Ты мне сейчас предпраздничное настроение рушить собрался? Давай разборки после днюхи, а? Не порть мне картинку.
Тут дверь – бах! – нараспашку, и в дом вваливаются те двое, типа охранника, ну прямо как из кино про братву: лица серьёзные, в руках по ящику спиртного.
– Димыч, мы алкоголь привезли, куда ставить? – один из них кивает, будто докладывает по уставу.
– В гараж тащите, там морозилку задействуйте, – Димыч машет рукой, не глядя, будто это рутина, которую он сто раз видел.
Я провожаю мужиков взглядом, потом поворачиваюсь к хозяевам и делаю вид, что только сейчас до меня дошло:
– А какой у нас тут праздник, если не секрет? Или я вслепую в эту вечеринку влетела?
– У Димыча завтра днюха, – бурчит Стасик, снова в книгу упирается.
– Ё‑моё, да у меня ни наряда приличного, ни подарка! – я округляю глаза и поворачиваюсь к Мите, строю самую невинную мордашку. – Митенька, родненький, сделай доброе дело, отвези меня домой, а? Ну хоть на пять минут!
Митя даже головы не поднимает, только цедит, не отрываясь от телефона:
– Нет.
– Да ты что, серьёзно? – я чуть не подпрыгиваю. – Я не могу на именины без подарка прийти! Это же неприлично! Да и ты меня из тёткиного кафе вытащил в том, в чём я была – мне хоть сменные вещи забрать надо!
Стасик вдруг рычит, будто пружина лопнула:
– Подари ему наши «трофеи». Он от счастья на стену полезет, а ты наконец свалишь отсюда и не будешь тут воздух сотрясать.
Димыч от слов брата аж багровеет, вены на шее вздуваются.
– Ты сейчас нарываешься, Стась?
Я чувствую, как в гостиной воздух тяжелеет, будто гроза надвигается. Пахнет не праздником, а разборками.
– Стась, ну ты хоть будь человеком, отвези меня за вещами, а потом вместе обратно приедем. Правда ещё хотя бы в ТЦ заскочить, подарок купить. С радостью бы эти «трофеи» презентовала, да вот беда – память ещё не вернулась.
Стасик смотрит на меня в упор, губы поджимает так, что уголки вниз уходят, будто ему от одного моего вида кисло.
– Если я с тобой сейчас куда‑то поеду, гарантий не даю, что ты сюда вообще вернёшься, – он хлопает книгой, звук выходит резким, как щелчок затвора. – У меня до сих пор от твоего вчерашнего «дружелюбия» всё ноет, так что ты мне должна по полной программе.
Димыч резко встаёт, хватает меня за локоть, но не грубо, а даже нежно.
– Ладно, я тебя отвезу. Мне всё равно надо в ресторан заехать, еду на завтра заказать. Так что считай, что тебе повезло.
– Стась, не скучай тут без нас! – кричу на ходу, пока Димыч тащит меня к выходу.
Мы выходим на улицу, дверь за нами хлопает, а я прям чувствую, что праздник обещает быть весёлым, как я люблю.
Глава 8
Димыч.Моя тачка выруливает из «Поля чудес», а я краем глаза кошусь на Ульяну – эта рыжая бестия развалилась на пассажирском, будто королева на троне, ножки закинула на бардачок и сидит, вид такой, будто весь мир ей что-то задолжал.
– Ну и зачем ты этот цирк с утра устроила? – бурчу, хмурю бровь, но глаз с дороги не свожу. – Зачем масло в огонь подливала?
Ульяна медленно поворачивается, и в глазах у неё чёрт знает что пляшет – то ли веселье, то ли чистая провокация. Уголок губ ползёт вверх, и она выдаёт с таким сладким сарказмом, что аж зубы сводит:
– Какое ещё масло, Митюша? Это вы со Стасиком друг на друга рычите, как два пса из‑за одной косточки. А теперь хотите на меня всё свалить? Ну уж нет, не вписывайте Ульяну в свои разборки!
И демонстративно отворачивается, делает вид, что обиделась. Только вот я‑то вижу: ей вся эта драма как конфетка. В глазах искры, щёки чуть порозовели – ей это явно нравится, и она даже не старается это скрыть.
А я сижу, руль сжимаю так, что костяшки белеют, и думаю: да, она права. Стас на меня взъелся, потому что Ульяна ему тоже небезразлична. Но проблема в том, что мне она нравится куда сильнее, чем я готов признать даже самому себе.
Смотрю на её профиль – рыжие волосы вспыхивают в лучах солнца, прядь падает на лицо, и мне до безумия хочется протянуть руку и убрать её, провести пальцем по щеке, почувствовать, какая она тёплая… А потом вообще свернуть с этой чёртовой дороги куда‑нибудь в тихий лесок, где никого нет, только мы вдвоём.
В голове картинки мелькают одна горячее другой, и от этого внутри всё сжимается.
Да, похоже, придётся устраивать эту дурацкую «стенку на стенку» со Стасом, из-за неё. И чем больше она язвит и строит из себя неприступную королеву, тем сильнее я её хочу.
Едем молча. Дорога пустая, солнце жарит через лобовуху, а в салоне так душно от напряжения, что хоть топор вешай. Ульяна сидит, в окно пялится, губы кривит в своей этой фирменной ухмылке. Я смотрю на её коленки и чувствую, как крыша едет. Хочется и прибить её, и зацеловать до смерти одновременно.
Вдруг впереди, прямо у обочины, мелькает полосатая палка. Гаишник, мать его. Стоит, скучает, высматривает жертву. И, конечно, выбирает нас.
– Ой, Митюша, смотри! – Ульяна оживляется, подается вперед. – Дядечка тебе палкой машет. На что-то намекает, видимо. Соскучился по мужскому вниманию, бедняга. Остановись, не расстраивай потенциального кавалера.
– Помолчи, а? – рычу я, сбрасывая скорость. – И так тошно.
Сердце колотится, как бешеное, и не из‑за гаишника даже, а из‑за того, что рядом эта рыжая бестия, от которой судя по всему вечно одни проблемы.
Опускаю стекло, в салон врывается запах пыли и бензина.
– Старший лейтенант Петров, – козыряет гаишник, прищуриваясь. – Ваши документы, пожалуйста.
Я уже тянусь к бардачку, как вдруг рядом раздается всхлип. Громкий такой, надрывный, Ульяна решает меня добить.Смотрю на неё и просто выпадаю в осадок. У рыжей плечи трясутся, а руки она как-то извернулась и спрятала за спину, будто они связаны.
– Спасите! – выдает она тонким, дрожащим голосом. – Дяденька, пожалуйста, помогите! Он меня похитил!
Гаишник кажись в ахере, как и я. Рука его медленно ползет к кобуре.
– Что происходит? – голос у него становится стальным.
– Он. . . он сказал, что если я ему яйца не верну, он меня на кладбище отвезет и закопает! – Ульяна заливается горючими слезами, глядя на мента глазами побитой собаки. И если бы, я её первый раз увидел, то точно бы поверил. Гаишник застывает с открытым ртом, смотрит на меня, как на какого-то монстра:
– Какие яйца? – тупо переспрашивает он, не в понятках.
Ульяна всхлипывает еще сильнее, аккуратно косится на меня и жалостливо тычет глазками мне в пах:
– Ну те самые. . . Мягкие, пушистые, которые иногда звенят. Говорит, без них я из машины не выйду! Совсем совесть потерял, издевается над сиротой!
У меня в голове будто короткое замыкание. Я поворачиваюсь к ней и шиплю, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечо и не встряхнуть:
– Ульяна, блядь! – я чувствую, как у меня лицо наливается пунцовым цветом, а уши горят огнем. – Ты совсем ебнулась? Какую пургу ты несешь, дура рыжая?! Товарищ лейтенант, она не в себе, не слушайте эту психопатку!
Гаишник уже не просто напряжен, он в боевой готовности.
– Водитель, заглушите двигатель! Медленно выйдите из машины, руки за голову!
– Чего?! – я аж дёргаюсь. – Да никуда я не выйду! Это она шутит, понимаешь?! Просто прикалывается! У неё с головой… ну, ты сам видишь!
– Он маньяк! – вопит она на всю трассу, включая театральный надрыв на максимум. – У него там в багажнике пила и скотч! Спасите меня, дядя милиционер!
– Ульяна, – я бью ладонью по рулю. – прекрати сейчас же, сука, это уже не смешно нифига!
Тут к машине подрывается второй ДПСник, уже с оружием наперевес.
– Выходим из машины! Руки на капот! – орут они в два голоса.
Я вздыхаю, охреневаю от этого сюрреализма и смотрю на эту актрисуху хренову.
– Ульяна, твою мать. . . – шепчу я сквозь зубы. – Что ты от меня хочешь? Скажи им, что ты угораешь! Ну хватит уже!
Они уже почти к двери тянутся, чтобы самим меня вытаскивать, и тут Ульяна вдруг резко перестаёт рыдать. Выпрямляется, вытирает слёзы – будто их и не было – и говорит спокойно, даже с лёгкой гордостью:
– Ладно, мужики, отбой тревоги. Я пошутила. Мой Димочка не маньяк, честно, – она приструнивается ко мне и убедительно так, по-хозяйски чмокает меня в щёку. – Просто я поступаю в театральный, решила импровизацию прогнать перед экзаменами. Думаю, вышло максимально убедительно, да?
Гаишники переглядываются. Один опускает пистолет, второй хмурится, будто не знает, смеяться ему или злиться. Я же закрываю лицо руками и тихо матерюсь про себя.
– Профессионалка, мать твою, – злобно выплёвывает один из гайцов. – Тебе не в театральный поступать надо, а в цирке выступать с такими номерами, гражданочка.
Петров возвращает мне документы. И выписывает напоследок огромный штраф за создание «аварийной» ситуации и излишний «драматизм» на дороге. После чего гаишники молча возвращаются в патрульную машину.
Я втыкаю передачу так, что коробка едва не стонет, и бью по газам. Машина срывается с места, обдавая гаишников пылью. В зеркале вижу, как они стоят и смотрят нам вслед. Наверное, крестятся.
В салоне повисает тишина. Только мотор ревёт и моё тяжёлое дыхание слышно. Ульяна как ни в чём не бывало, поворачивает зеркало на себя, поправляет растрёпанные рыжие волосы. Спокойная, сука, как танк.
– Ты вообще соображаешь, что ты сейчас сделала? – выдавливаю я, стараясь не орать. – У тебя в башке хоть одна извилина работает, кроме той, что за приколы отвечает?
– Ой, Димыч, ну не заводись, – она плюхается обратно и смотрит на меня с этой своей бесячей ухмылкой. – Зато как все взбодрились! Видел, как у того толстого глаза из орбит вылезли?
– Взбодрились?! – я резко бью по тормозам, и мы замираем посреди пустой дороги. Поворачиваюсь к ней всем корпусом. – Меня чуть мордой в асфальт не положили! У них пушки были настоящие, Ульяна! Настоящие, блядь! Один лишний дерг – и я бы сейчас не руль сжимал, а дырку в боку затыкал!
Она даже не вздрагивает. Только бровь приподнимает.
– Но не положили же. Ты такой скучный, Дима. У тебя я смотрю вечно всё по правилам, вечно всё серьёзно. А тут – драма, страсть, похищение! Похищение между прочим, было настоящим, есть свидетели из Рюмочной.
– Про яйца. . . – я зажмуриваюсь, вспоминая этот позор. – Ты серьёзно? Мягкие и пушистые? Которые звенят? Ты понимаешь, что я теперь для этих ментов – главный извращенец района? Они же это по рации всем передадут! Я теперь мимо этого поста только в маске ездить смогу.
Ульяна заливается смехом. Звонким таким, чистым, будто не она только что чуть не упекла меня за решётку.
– Ну а что? Зато оригинально. Стасик бы до такого не додумался, он бы просто начал права качать и в итоге реально в обезьяннике оказался. А я можно сказать, тебя спасла!
– Ты меня не спасла, ты меня чуть не похоронила, – я снова трогаюсь, но уже спокойнее. Злость никуда не делась, но этот её смех... он, сука, заразительный. – Ещё одна такая выходка, и я тебя реально в лесу высажу и. . .
– Ой, напугал, – она снова закидывает ноги на бардачок, и её коленка случайно касается моей руки. – Вы же со Стасей, без меня со скуки сдохнете через пять минут. Признай это, Митюша. Тебе нравится этот драйв.
Я молчу. Потому что она, блядь, права. Мне это нравится. И она мне нравится – со всеми своими заскоками и дебильным юмором. Но говорить ей об этом я, конечно, не буду. Пока что.
****Заруливаем во двор к её тётке, глушу мотор. Хрущёвка старая, подъезд обшарпанный, но нам подниматься недалеко – второй этаж. Вылезаем из тачки, топаем по лестнице.
Рыжая стучит в дверь, и через пару секунд замок щелкает. На пороге появляется её тётя Клава в заляпанном фартуке, всплескивает руками и с порога начинает причитать на весь подъезд:
– Ой, Улька вернулась! Живая, невредимая! Слава богу! Ты этому извергу яйца вернула и он тебя отпустил?
Увидев меня за спиной своей племянницы, женщина сразу замолкает.Ульяна лениво хмыкает, переступая порог:
– Тьфу на тебя, тёть Клав! Нет конечно, я забыла, в каком месте их закопала. Я вообще-то за вещами приехала.
Она шустро шмыгает в комнату и тут же кричит оттуда:
– Ой, тёть Клав, ты бы хоть гостю стакан воды ржавой что ли налила? А то у Димыча аж лицо перекосило от жажды, задохнется ещё, раньше времени!
Я прохожу в тесную прихожую, чувствуя себя полным идиотом. Тётя Клава прикрывает дверь, цепляется цепким взглядом за меня и тихо, но внятно шепчет:
– Дмитрий, сынок, послушай моего совета – отпусти ты её нахрен. Ну сдалась она тебе со своими фокусами? Я её знаю с пелёнок, она же кровь тебе всю выпьет! Хочешь, я сама уговорю эту егозу, чтобы она тебе твои яйца вернула?
Я смотрю на уставшую женщину и понимаю: дело тут уже даже не в проклятых яйцах. Тут чисто спортивный интерес между мной и Стасяном. И в этот момент меня кроет чёткая уверенность: Ульяну я первый в постель затащу, да и выберет она в итоге меня, а не его.
Выдерживаю паузу и говорю вслух, чтобы и рыжая в комнате услышала:
– Нет уж, тёть Клав. Нужно отвечать за свои поступки. Поживёт у меня, вспомнит, куда яйца заныкала, а потом пусть валит на все четыре стороны.
Тут дверь распахивается, и Ульяна выходит в очень коротких шортах и обтягивающем кроп-топе. Я сглатываю на автопилоте – в штанах мгновенно появляется дикое напряжение, кровь приливает книзу, а внутри всё сжимается от её вида. Эта зараза моментально замечает моё состояние, нагло усмехается, подходит вплотную и опять чмокает меня в щеку горячими губами.
– Тёть Клав, ты не очкуй, Митя почти меня любит! – бросает она своей тётке. – Мы с ним общий язык нашли, сладенький он у меня. Если память ко мне вернётся, то я скоро домой вернусь. – она подмигивает женщине.
Она чмокает охреневшую тётку на прощание в щёку, подхватывает на плечо небольшой рюкзачок и командует:
– Ну, харош тупить, нам пора! У Мити завтра днюха, между прочим, надо срочно в ТЦ за подарком заехать, а то останется бедняга без штанов.
Я, едва сдерживая накатывающее возбуждение и бешенство одновременно, молча разворачиваюсь и пулей вылетаю из квартиры на лестничную клетку, пока не сорвался прямо на глазах у её тётки.
