Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"

Автор книги: Айская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Глава 14

Ульяна.Тусовка в самом разгаре. На мне то самое платье, которое я выклянчила у Димыча в ТЦ и заставила его раскошелиться. Платье сидит идеально: открытая спина, вырез до самой груди, ткань блестит в свете гирлянд так, что я выгляжу как голливудская дива. И всё бы ничего, но я сижу на этом уличном диванчике одна, как забытая кем-то собачка. Музыка грохочет так, что стены дрожат, дым от мангала стелется по двору, вокруг ржут, орут, танцуют. А я смотрю на Стасика, и внутри у меня всё бомбические жжёт.

Он устроился на соседнем диване, как султан в гареме. На шее у него висит блондинка с костылём – ну серьёзно, у неё же костыль, а она всё равно умудряется лезть на него, как обезьяна. Свою деревяшку она закинула ему прямо на колени, и теперь они сидят в обнимку, как голубки. Рядом брюнетка – вцепилась в его руку так, будто он её собственность, и смотрит на всех с видом «это моё». А напротив бывшая Димыча – эта стерва в прозрачной сеточке, из-под которой видно даже трусы. Она сидит в кругу, попивает пивко и смеётся так, что у неё, видимо, скоро титьки выпрыгнут из этого «прозрачного одеяния».

И все они ржут как кони. Над чем? Хрен знает, может надо мной. А именинника – вообще нет, куда-то слился. И самое обидное: ни Стас, ни Митя за весь этот вечер даже не посмотрели в мою сторону. Я для них будто пыль на подошве. Просто ещё одно тело на диванчике.

«Сидит, ржёт как Конёк-Горбунок, – смотрю на Стасика, и меня выворачивает от ревности. – Сам приполз голый в душ, строил из себя мачо, а теперь делает вид, что я не существую. Забыл, как я тебе перцовую маску в глаза залила?»

Перевожу взгляд на бывшую Димыча.

«И эта после тифа припёрлась, всех заражать. Платье в сеточку – она вообще думает, что это красиво? Могла бы совсем голой прийти, хоть была бы честной. Шалёндра подзаборная, ещё и ржёт как конь Пржевальского».

Глазами стреляю на дверь. Жду, когда же Димыч выйдет. Я уже готова сделать вид, что просто поправляю платье, чтобы он понял, что тут есть на что посмотреть. Дверь открывается. Сердце замирает. Я уже представляю, как Димыч подходит ко мне, садится рядом, и все видят, что я не просто так тут сижу. Но нет! Из двери вылезает какой-то левый чел, весь в татухах, с бутылкой, и идёт к компании Стаса. Облом. Полный облом.

«Сволота! – сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. – Треплют нервы бедной Ульяне! Я у них живу, я ради этого платья полдня в ТЦ с Димычем спорила, а они оба делают вид, что меня нет. Так не пойдёт. Хватит».

Я решаю действовать. Встаю, расправляю плечи, поправляю платье на бёдрах – теперь оно сидит ещё соблазнительнее. Иду через толпу, прямо к Стасу. Люди расступаются передо мной, кто-то даже свистит. Блондинка видит меня и шипит как кошка, но я её просто игнорирую. Подхожу к Стасу, наклоняюсь, беру его за подбородок и поворачиваю лицо к себе.

– Стас, – говорю я спокойно, но с металлом в голосе. – Ты уже налюбовался на эту коллекцию драных кошек? Или мне подойти к Димычу, – слово «Димыч» выделяю, чтобы задеть его. –  и сказать, что ты опять меня бесишь? Ты помнишь, что было после перцовой маски? Я могу повторить.

Стас смотрит на меня, и я вижу, как его губы дёргаются в усмешке.

– Ульяна, ты чего такая агрессивная? – спрашивает он, и одёргивает мою руку. – Не выспалась?

Блондинка с костылём подскакивает и слегонца толкает меня:

– Извини, милая, свободных мест больше нет.

Этот Дон Жуан, Стасик. Он смачно глотает пиво, и только усмехается на действия блонди, которая повисла на нём, как груша на ветке.

– Сори, рыжик, – молвит он ехидно улыбаясь. – занимайте места согласно купленным билетам.

Все разом ржут. Блондинка так и хохочет, размахивая своим костылём, а брюнетка хихикает в кулак. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Ещё чуть-чуть, и я вмажу по его наглой физиономии.

– Я смотрю, судя по твоим «билетам»,  у тебя места, прямо возле туалета, – специально морщусь и затыкаю нос. – фи, Стасик. Сегодня воняет от тебя, как от переполненного мусорного бака.

Стас смеётся, а я уже поворачиваюсь. Но он меня окликает:

– Ульян, а ты у нас вообще где? В партере или на галёрке?

– Я – на вип-ложе, – отвечаю не оборачиваясь, – потому что обществе с блевотой в погонах не хочу смешивать.

Вскидываю голову так высоко, что начинаю видеть звёзды и ухожу, покачивая бёдрами.

Плюхаюсь обратно на свой диванчик, поправляю платье и делаю вид, что меня всё это вообще не касается. Ну, типа, я – королева, мне всё равно, что там эти смертные творят. Но внутри всё кипит, как чайник на плите. Я сжимаю ладони и смотрю на гирлянды, которые мигают так, будто подмигивают мне: «Ну что, Ульян, проиграла?».

Ага, сейчас.

Вокруг грохочет музыка, дым от мангала лезет в глаза, кто-то уже орет песню, кто-то целуется в углу. А я сижу одна, как музейный экспонат. Платье, между прочим, стоит как ползарплаты Димыча, и оно явно не для того, чтобы его разглядывал какой-то пьяный мужик, который уже минут пять на меня пялится.

И вот он поднимается. Ну, не то чтобы поднимается – его как будто подбрасывает пружиной с соседнего кресла, и он, покачиваясь, как корабль в шторм, движется ко мне. Лет сорок, может, больше. Рубашка расстегнута почти до пупа, на груди волосы, небольшое пивное брюхо, и он явно считает себя сексуальным. Я мысленно закатываю глаза.

– Привет, красотка, – он плюхается рядом, обдавая меня перегаром и запахом дешёвого одеколона. – Чего такая грустная? Тебя кто-то обидел? Ты скажи, я этому козлу ноги вырву!

Я смотрю на него, как на клопа в салате.

– Обидеть меня может только отсутствие интеллекта у собеседника, – отвечаю я с ледяной вежливостью. – А так – всё в порядке.

Он не понимает. Конечно. Улыбается, щурится, лезет рукой к моему колену. Я его останавливаю взглядом – таким, от которого, наверное, даже бетон плавится.

– Слухай, ты красивая такая, – мычит он. – Я, когда тебя увидел, сразу понял – моя женщина.

– Да ты, наверное, и с сартиром говорил «моя женщина», когда его прорвало, – отвечаю я, сладко улыбаясь. – Извини, дорогой, но моя любовь не настолько безнадёжна, чтобы падать на таких, как ты.

Он моргает, пытаясь переварить. Но пьяный мозг работает медленно. Он решает, что это флирт, и лезет обниматься. Я отодвигаюсь.

– Слушай ты, ошибка природы, – говорю спокойно, но ещё чуток и я еду всеку. – ты так выглядишь, потому что тебя в детстве роняли? А, нет, роняли, наверное, не тебя – ты сам упал, когда из лужи пить решил.

Он начинает злиться:

– Слышь, ты чего такая дерзкая, а? Я к тебе по-человечески, а ты…

– А я по-человечески тебе и отвечаю. Если бы я считала себя животным, я бы просто замычала.

Он встаёт, пьяно качаясь, и уходит, бормоча что-то про «сумасшедших девок». Отлично. Ещё одна проблема решена. Я снова остаюсь одна и снова смотрю на Стаса.

И тут я вижу это. Он наклоняется к блондинке с костылём и целует её. Прямо при всех. Она при этом размахивает своим костылём так, будто это олимпийский флаг. У меня внутри всё переворачивается. Ревность – она как кислота, разъедает изнутри. Я сжимаю кулаки до боли, ногти впиваются в ладони.

«Ах ты, козёл! Сам в душ голый приполз, а теперь передо мной спектакли устраивает?! – ору я мысленно. – Да я тебе маску перцовую ещё раз устрою, теперь уже, когда ты спать будешь! Я тебе, гаду, костыль в одно место засуну!»

А потом меня осеняет. Я перевожу взгляд туда, где сидела бывшая Димыча. Там пусто. И Димыча тоже нигде не видно. Он выходил что-то полчаса назад, и я думала, он вернётся. Но его нет. И её нет. Вместе.

В груди холодеет. Я – тупая дура. Я тут сижу, страдаю из-за Стаса, а Димыч в это время, наверное, с этой стервой в сеточке где-то милуется. И все это видели, а я нет. Они, может, уже в машине сидят, тискаются.

Рядом снова возникает тот пьяный. Он, оказывается, недалеко ушёл, стоит с бутылкой пива и ухмыляется.

– Эй, ты чего такая скромная? – орёт он, перекрикивая музыку. – Димыча ждёшь? Так он, наверное, уже празднует с кем-то своим, – он ржёт так громко, что даже гирлянды вздрагивают.

Я молчу. Сердце бешено колотится. А он продолжает:

– Или ты Стаса хочешь? Так у него вон сколько девчонок! Тебе там места не хватит, – ржёт он снова, наклоняясь ко мне.

Я резко поднимаюсь, хватаю со стола чей-то коньяк – ну, не чей-то, а свой, я его заранее припасла – и делаю большой глоток прямо из горла. Обжигает, но не так, как обида. Я смотрю на Стаса, который теперь облапал блондинку. Потом в сторону, где нет Димыча. И во мне зреет решение.

– Один с инвалидкой целуется, – говорю я вслух, но больше себе. – Другой вообще хрен знает где. Я для них кто? Конь в пальто? Козёл для битья? Нет. Я вам сейчас устрою феерверк самоуничтожения.

Тот мужик смотрит на меня, не понимая. А я улыбаюсь – той самой улыбкой, от которой у людей мурашки.

– А лисички взяли спички, подожгли слонам яички, – произношу я с загадочным видом. – Сейчас спалю эту шарашкину контору, возьму рюкзак и свалю отсюда. Сами напросились.

Я откровенно уже на грани. В голове шумит от коньяка и обиды. Мне плевать, что Димыч может появиться, что Стас увидит, что все подумают. Я встаю, расправляю плечи, и иду в дом в поисках спичек или зажигалки, хотя бы.

– Эй, рыжая, – окликает меня Стасик, когда инвалидка убрала от него свои губы. Он ехидно ухмыляется, специально, чтобы меня позлить. – ты куда? Давай к нам, я так и быть тебе местечко выделю.

Резко торможу.

– Я сейчас вернусь, пупсик, – едва выдавливаю из себя звуки ревности. – за фейерверками схожу. Вам так всем понравится, зуб даю.

Глава 15

Ульяна.Влетаю в дом, как будто за мной стая голодных волков. Хлопаю дверью, так что стеклянная ваза в прихожей срывается с подставки и вдребезги. И пусть! Пусть этот дом превратится в воронку! Я сейчас вам такое устрою, что мама папа не будет радоваться.

– Дурочка… – шепчу я, поскальзываясь на лестнице. – Влюбилась, называется, в этих двух гавриков. Ну, Ульяна, ты даёшь! Один – кобель с костылём под мышкой, второй – вообще хрен знает где шастает, а ты как дура наряжалась, платье выпрашивала!

На меня накатывает такая злость, что я даже слёз не чувствую. Обида осела где-то под рёбрами, как осколок стекла. Я врываюсь в свою комнату, хватаю рюкзак и начинает сгребать в него всё подряд. Пока не доберусь до кровати. Там, под матрасом, лежит добыча. Те самые яйца Фаберже. Вытаскиваю их и прячу в рюкзак. Они лежали у меня под задницей. Я – гений. Но сейчас даже это не радует.

Спускаюсь вниз, бормоча себе под нос:

– Ненавижу тот день, когда я влезла в этот дом! Думала, нормальные люди? Как же! Стасик и Димыч – мужланы, козлы, эгоисты! Они не видят, какая девушка живёт с ними под одной крышей! Я для них что? Пыль? Мебель? Ну ничего, я вам устрою! Когда я уйду, вы будете локти кусать, да ещё и зубами грызть! Я сейчас разведу здесь такой пожар, что вы запомните на всю жизнь!

На кухне я начинаю рыться в ящиках. Гремит посуда, летят какие-то пакеты. Неужели у них нет ни спичек, ни зажигалки? Ага, вот она! Красная, расцарапанная, валяется возле пепельницы. Я хватаю её и прижимаю к груди, улыбаясь, как маньячка из фильмов ужасов.

– Всё, ребята, – шепчу я. – Сейчас будет фейерверк от Ульяны. Такого вы ещё не видели.

И тут слух ловит странные звуки. Вздохи. Кто-то стонет, как будто испытывает неземное блаженство. Я замираю, вытягиваю шею. Звук идёт из кабинета. Логово Димыча. Секунду я стою неподвижно, а потом на цыпочках подкрадываюсь. И слышу:

– Димочка, мне так тебя не хватало. Я так соскучилась по тебе и твоим ласкам…

У меня внутри всё переворачивается на стопятьсот раз. Так это Надя! Бывшая! Та самая стерва в прозрачной сеточке! Я толкаю дверь – она открывается с таким грохотом, что в косяке остаётся дырка. И вот она, картина маслом: Димыч развалился на диване, как султан, а на нём сверху сидит Надя. Лифчик расстёгнут, грудь на плечах. Увидев меня Димыч замирает с открытым ртом, его руки замерли где-то на её талии.

Надя поворачивает голову и окидывает меня с головы до ног презрительным взглядом:

– Стучаться надо, деревенщина. Или ты тут шнурки грызть пришла от злости?

Я чувствую, как мои глаза начинают пылать, но голос предательски спокоен:

– Деревенщина? Это говорит мне та, кто ловит блох на мужском диване, как будто тут общественный туалет. – Я смотрю на Димыча, который смотрит на меня, как нашкодивший пёс. – Ты, я смотрю, её на праздник созвал, для этого. Ну поздравляю, трать силы на эту… тьфу, на своё здоровье, только потом не плачь, если прыщами покроешься и чуму подцепишь.

Димыч скидывает с себя Наденьку. Она летит на пол с воплем. А он начинает тараторить, но руки у него трясутся:

– Ульяна, это не то, что ты подумала! Она зашла поздравить, мы просто разговаривали, а потом она сама…

– Сама тебя раздела? – я смеюсь истерично. – Да иди ты знаешь куда? Мне вообще плевать, с кем ты тут куролесишь! Я не буду вам мешать, предатель.

Димыч пытается вскочить, в его штанах что-то заедает – они сползают вниз. Он хватается за них, но бежит ко мне, спотыкаясь о собственную ногу и падает на пол.

Забавно, но мне не смешно. Надя, сидя на полу, ржёт:

– Димуль, да на фиг она тебе нужна? Она же бешенная тощая курица! Иди сюда, я тебя «долечу».

Я вылетаю из дома. Слёзы уже текут по щекам, и смахиваю их злостно, чем только размазываю. На диване Стас, на нём блондинка с костылём – ну нельзя же просто так, надо всех показать. Он оглядывается и ухмыляется:

– Рыжуля, ты чего? Куда ломанулась? Я вообще-то тут!

Я поворачиваюсь к нему, слёзы градом, и ору так, что блондинка вздрагивает:

– Да и ты иди в задницу к лешему! Вам с братом там самое место! Предатели! Ненавижу вас обоих!

Стас отстраняется от блондинки, вскакивает от недоумения и догоняет меня, хватая за запястье. У него глаза квадратные:

– Да стой ты! Ты чего ревёшь? Что за цирк? Тебя урод-именинник обидел? – Он имеет в виду Димыча, но я уже не разбираюсь.

Я вырываюсь и со всего маху бью его по щеке. Звук пощёчины рассекает ночную тишину, даже птицы затихают.

– Да какая тебе разница?! – кричу я, чувствуя, как внутри всё дрожит от ревности и обиды. – Иди вон с костылём обжимайся, а там уже в очереди Наденька! У вас это семейное!

Я бегу дальше, но слышу за спиной грохот – из дома вылетает Димыч. Он матерится, пытается застегнуть молнию на бегу, но она видимо заела. А сам  орёт на всю улицу:

– Ульяна, да стой! Я всё объясню! Это не то, что ты подумала!

Я выбегаю за территорию дома, но Стас догоняет меня и хватает за плечи. Он тяжело дышит, но улыбается – только сейчас я вижу, что он нервно сглатывает. Димыч бежит к нам, его рубашка распахнута, на щеке след от помады, и вид у него такой жалкий, что я почти верю, что это случайность. Но нет. Предатели.

– Да что случилось?! – Стас трясёт меня. – Что он тебе сделал?

Я толкаю его в грудь, отступая от него и как можно дальше. В руках рюкзак, а сердце колотится где-то в горле.

– Вы случились со своими яйцами! – кричу я. – Вот вам, получайте!

Открываю рюкзак, выхватываю одно яйцо Фаберже – оно блестит в свете фонарей, прямо как моя слеза. И швыряю его в Стаса. Он едва успевает поймать, чуть не открывая рот от изумления.

– Ненавижу! – выкрикиваю я. – Подавитесь своими яйцами!

Второе яйцо летит в Димыча. Он ловит его рефлекторно, как вратарь. И смотрит на меня так, будто у меня выросли рога.

– Вот ваши яйца! – рычу я. – И оставьте меня в покое! По пытаетесь подойти – шеи сверну, так и знайте!

Димыч смотрит на яйцо, потом на меня, и его лицо проясняется:

– Так они всё время были у тебя?! Ты же говорила, что не помнишь, где их закопала! Скрещиваю руки на груди, пытаясь успокоить дрожь. Слёзы всё ещё катятся, но голос уже не дрожит так сильно:

– Я что, по-вашему, дура неотёсанная, как ваши бабы проститутные? Не идиотка, чтобы их в лесу закапывать! Знала я, где они! Знала. Думала, что сегодня, самое время свалить с ними. Теперь, без них обойдусь, да и без вас тоже! Ариведерчи, предатели!

Спустя час забегаю в квартиру тёти, как таран. Хорошо, что она не на цепочку закрыла. Дверь чуть не слетает с петель, а у самой – волосы во все стороны, слёзы размазаны по щекам, платье блестит, но уже где-то запачкано. Тётя появляется в коридоре в халате, с бигудями на голове, в руках у неё половник – да, наверное, на кухне что-то жрала на ночь глядя. Смотрит она на меня так, как будто я инопланетянка с горящей попой.

– Улька, чего случилось? – она даже половник уронила на пол. – Кто тебя так напугал? Кому в морду дать? Я мигом!

Я открываю рот, но вместо слов выходит только истеричный всхлип. Я плюхаюсь на диван, зарываюсь лицом в подушку и начинаю реветь так, что занавески колышутся.

– Яйца… меня яйца обидели! – вою я в подушку. – Надо было их сразу придушить! Продать на местном рынке! Я бы их морды тогда не видела!

Тётя, перекрестившись на икону в углу, садится рядом и смотрит на меня, как на умалишённую:

– Господи, спаси. Втюрилась, девка, в обоих сразу? Тьфу! Я же тебе говорила: верни их, пока не поздно. Нет же, у неё план был. Вот теперь и реви, как бегемотиха в болоте.

Я реву ещё громче. Тётя встаёт, идёт на кухню и возвращается со стаканом валерьянки. Суёт мне в руку.

– Пей, – командует она. – Рыдания твои слушать не могу. Пей давай.

Делаю глоток, давясь слезами, а тётя продолжает:

– Да не реви ты из-за херни! Херня из-за тебя вон не ревёт, а только не бось радуются! Ой, горе в луковое. Мало тебя в детстве пиздили, вот результат. Сидела бы дома, не влезала бы в чужие дела.

– Тётя, ну почему мне не везёт в любви? – я всхлипываю, вытирая нос ладонью. – Я же хорошая! Я готовлю, убираюсь, платье вот выклянчила! А они… они как будто меня не видят! Проституток вон лабзают!!

Тётя машет рукой, как будто отгоняет муху.

– Да видели они тебя! Видели! Они мужики, им всё равно на чём ездить. Им не девушка нужна, им подавай то, что в руки лезет. А ты у нас с характером, так они и испугались.

Я вытираю слёзы, смотрю на себя в зеркало – нос красный, глаза опухшие. Позорище. И вдруг меня начинает бесить собственная истерика. Я расправляю плечи, выдыхаю и говорю твёрдо:

– Всё. Чтобы я ещё раз из-за мужиков плакала? Да пошли они в баню. Оба. Голые, с яйцами своими Фаберже под мышкой! Ни один мужик не стоит моих слёз.

Тётя хмыкает и одобрительно кивает:

– Вот и правильно! Так им и надо! Пусть теперь мучаются. А ты, Улька, не переживай. Ты у меня – с характером, с изюминкой. Твой ещё не родился! А эти два… ну их в баню, как ты говоришь.

Я не выдерживаю и смеюсь сквозь слёзы. Тётя, видя, что мне полегчало, довольная, уходит на кухню, бормоча:

– Яйца, говорит, обидели? Прям как в анекдоте. Вот вырастила на свою голову…

А я сижу на диване, смотрю на подушку, которая уже мокрая от слёз, и понимаю: тётя права. Пошли они в баню. Оба. И яйца вместе с ними. Пусть там и находят себе новое приключение. А я – найду себе мужика, который будет меня ценить.

Глава 16

Стасик и Димыч.В гостиной царил бардак, будто здесь не вчерашний день рождения прошёл, а мини-война. Воздушные шары сдулись и печально свисали с люстры. На полу валялись пластиковые стаканчики, салфетки и чья-то туфелька – кажется, той самой блондинки Галины, которая вчера весь вечер вешалась на Стаса.

В воздухе витал запах прокисшего шампанского, перегара и тех духов, которые Ульяна надела вчера – лёгкие, цветочные, с ноткой горечи. Они, казалось, въелись во всё пространство, и теперь оба мужика то и дело ловили этот запах, и у каждого внутри всё переворачивалось.

Стас небрежно пихнул туфельку ногой, развалился в кресле, сжимая в руке бокал с коньяком. Золотистая жидкость плещется о стенки бокала. На столике, прямо перед ним, сиротливо лежали яиц Фаберже – их Ульяна швырнула в них вечером, как гранаты. Дима ходил из угла в угол и не мог остановиться.

– Ну ты и мудак, – прыскает Стас не глядя на брата. – трахнуть свою бывшую жену в кабинете, тем более, когда Ульяна была здесь. Это надо додуматься-то.

– Я никого не трахал, усеки уже это, дебил! – зло отвечает Димыч, испепеляя брата взглядом гиены. – Надя сама на меня накинулась как ненормальная! Знаешь, у меня вдруг создалось впечатление, что это ты её подговорил, чтобы она на меня набросилась!

Стас опрокидывает в себя алкоголь и тоже злобно цедит, вытирая губы тыльной стороной ладони:

– Больно надо мне было это делать! Теперь из-за тебя рыжая ушла! – Он кивает на яйца. – Донжуан, бляха-муха. Ходишь тут как царь, а она, может, сейчас где-то плачет. Из-за тебя, между прочим.

Димыч сжимает челюсть и свирепо гавкает на брата:

– Я виноват в том, что она ушла? Ты не охреневай, в самом деле, папуас! Это не я к ней голый в душ заходил! Мы же договаривались, что никаких подлянок не будет, что Уля сама выберет, с кем ей хорошо! – Он подскакивает к дивану и нависает над Стасом. – А ты как обычно, всё делаешь исподтишка! И вот её нет здесь! – Дима машет рукой в сторону. – Доволен?

Стас тоже вскакивает, сжимая бокал так, что тот угрожающе трещит:

– Я исподтишка? Ну, это не я в кабинете к бывшей жене подкатывал!

– Я не подкатывал! – Димыч тычет себя пальцем в грудь. – А ты со своей этой, с костылём, весь вечер ей про свои подвиги рассказывал, как ты в армии служил! У неё глаза уже от скуки стекленели, а ты всё бубнил! И знаешь что, хрен тебе, а не яйца! Я сам поеду в Дубай, продам яйца, и все деньги оставлю себе!

– Это что, типа такой способ меня наказать? – ядовито прыскает Стас. – Ты хоть понял, что Уля ушла не из-за Нади и не из-за этой блондинки? Она ушла потому, что мы оба весь вечер вели себя как два прридурка, а она сидела в углу и смотрела, как мы вокруг других баб скачем! Ты спихал всё на меня, а сам такой же козёл!

Стас подходит к нему вплотную:

– Я вообще намеревался с Ульяной весь вечер провести, но эта появилась с этим – как его – кочуном. И пришлось изображать, что я занят.

Дима недоверчиво качает головой:

– Так ты поэтому вчера с этой блондинкой обжимался? Чтобы Ульяну разозлить? Гениально. И что, помогло?

Стас вздыхает, опуская плечи:

– Нет. Она думала, что я реально запал на эту курицу. А когда она тебя в кабинете с Надей увидела… – он морщится. – Брат, я думал, она нам обоим головы свернёт. В её глазах мы оба теперь козлы.

Дима смотрит на брата в упор, и в его голосе появляется что-то хриплое:

– Я знаю, что козёл. Но знаешь, что самое поганое? Я когда её вчера увидел – в этом платье, с этими глазами, злую, слёзы на щеках – я понял, что она мне не просто нравится, Стас. Она во мне вон как сидит, – он ударяет себя в грудь. – А теперь она нас бросила. Из-за нас обоих.

Стас садится обратно, позволяя гневу уйти в осадок. Он крутит бокал в руках и смотрит куда-то мимо брата – на лестницу, ведущую в комнату Ульяны.

– А платье её, – тихо говорит Стас. – Ты видел? Она вчера была такая… – Он замолкает и делает глоток коньяка. – Я думал, у меня сердце остановится, когда она побежала к воротам. А ты со своими штанами за ней следом.

– Я не со штанами, у меня просто молния заела, – бурчит Дима и тоже садится, устало откидываясь на спинку дивана. – Но ты прав. Мы оба хороши.

Дима берёт со стола одно яйцо Фаберже и рассматривает его в свете солнечных лучей:

– А она, между прочим, не дура. Если бы она хотела обидеться по-настоящему, она бы просто сожгла этот дом. А она швырнула в нас яйца. Ты понимаешь? Ей надо было, чтобы мы её остановили. А мы стояли как два истукана и ловили эти грёбаные яйца.

Стас молчит и вертит бокал. Коньяк уже начинает согревать, но внутри всё равно холодно.

– И что теперь? Без неё этот дом будто пустой. Ты чувствуешь? – тихо спрашивает он. – Как нам её вернуть?

Дима откладывает яйцо и смотрит на брата:

– Сначала – перестать делить её как добычу. Мы оба к ней что-то чувствуем, но если мы продолжим конкурировать, она вообще никого из нас не выберет. Она же не трофей, чтобы мы её перетягивали.

Димыч замолк и смотрит на брата, Стас смотрит на него и говорит:

– Ты думаешь, о том же, о чём и я?

– Ну допустим, да!? – парирует Димыч с улыбкой. – Возьмём её с собой, я думаю, что Ульяна сможет на уши присесть этому шейху, если вдруг он откажется покупать яйца. А после сделки, зададим ей конкретный вопрос, кого она выберет из нас двоих.

– А ты готов уступить? – Стас прищуривается. – Если она выберет меня – ты отступишь спокойно? Или будешь потом в подворотне караулить?

– А ты готов принять, что она может выбрать меня? – парирует Дима с вопросом в глазах. – Или опять какую-нибудь дичь будешь делать, чтобы испортить мне всё?

Оба замолкают. Где-то на кухне капает кран: кап-кап-кап. Этот звук, кажется, отсчитывает время, которое они вчера потеряли из-за собственной тупости.

– Ладно, – Димыч наконец-то вздыхает. – Давай сделаем так. Мы сейчас оба приводим себя в порядок, берём цветы, едем к ней с извинениями. Уговариваем её полететь с нами в Дубай, а после продажи яиц, она сама решает кого выберет. И если она выберет кого-то из нас, второй отступает. Уважительно по-братски.

Стас смотрит на него долго, потом протягивает руку:

– По-братски. Но учти, брат, я просто так не сдамся. Она – та, ради которой я готов даже с тобой подраться.

Дима пожимает его руку:

– Идёт. Но если ты снова что-то устроишь, я тебе не то что руку – я тебе голову оторву, а яйца твои на рынке продам.

– Своими яйцами сам торгуй, – усмехается Стас. – А я пойду цветы покупать. И, кстати, не забудь засос чем-нибудь замазать. Ты как клоун.

Дима проводит рукой по шее и чертыхается. Стас встаёт, надевает куртку и уже в дверях оборачивается:

– И ещё. Если она выберет тебя – я, конечно, отступлю. Но мне будет нужна компенсация за моральный ущерб.

Дима фыркает и кидает в него подушкой. Стас ловко уворачивается и выходит, оставляя дверь приоткрытой. Дима смотрит на яйца на столе, на пустую рюмку и тихо говорит:

– Вот же ж ты рыжая. Сделала из нас двух братьев врагов. И яйца уже не в радость.