Текст книги "Яичный переполох, моя прелесть! (СИ)"
Автор книги: Айская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Глава 25
Стас и Димыч.Мы с Димычем сидим в моей старой машине, которую взяли на прокат, она скрипит каждым болтом от холода. Двигатель выключен, в салоне пахнет остывшим кофе и носками. На улице уже темно, но окна ресторана светятся тёплым жёлтым светом, как будто там внутри рай, а мы – два придурка на бесплатном сеансе.
Уля сидит прямо напротив окна. В платье выглядит так, что у нас внутри всё сжимается. А рядом с ней – этот гладкий француз, директор Лувра. Седые виски, дорогой костюм и улыбка, от которой хочется сразу дать ему в зубы.
Вдруг его рука исчезает под столом и начинает медленно гладить Улину ногу. Прямо от колена выше.
– Ох ты ж ёлки-палки… – выдыхает Стас, чувствуя, как ревность обжигает горло. – Смотри, этот козерог ей ногу гладит. Прямо под столом. Рукой. Как будто проверяет, свежая ли курица на рынке.
Уля запрокидывает голову и звонко смеётся. Потом наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо. Француз тоже ржёт, аж плечи трясутся. Выглядит так, будто они уже старые любовники.
Димыч рядом красный, как варёный рак. Жилы на шее вздулись.
– Я ему сейчас всеку, – шипит он и начинает шарить под сиденьем в поисках чего-то тяжёлого. – Прямо по его французской лысине.
Ульяна снова хихикает и кладёт ладонь этому типу на руку.
– Я первый это сделаю, – говорит Стас и резко открывает дверь машины. Адреналин бьёт в голову.
– Ты куда?! Стас! Я пошутил! Стаааас! – орёт Димыч вслед, но он уже несётся через дорогу.
Не оглядываясь по сторонам, Стас заныривает в густые кусты прямо у входа в ресторан. Ветки хлещут по лицу, в рот лезет какая-то колючая дрянь. Через секунду рядом с треском падает Димыч, матерясь, как сапожник.
Мы оба сидим в этих кустах, как два дешёвых шпиона. Вокруг пахнет мокрой землёй и кошаками.
Через окно видно, как директор снова кладёт руку Ульяне на бедро, причём уже гораздо выше. Они оба опять смеются – громко, весело, по-своему.
– Это уже беспредел! – шипит Стас глаза у него горят, как у быка. – Надо это остановить. К чёрту яйца! Я сейчас пойду и сделаю ему французский массаж кулаком!
Димыч хватает Стаса за руку и резко дёргает обратно в кусты. Оба падают мордой в грязь.
– Стой, придурок! – шепчет Димыч на ухо. – Дело уже пошло в оборот. Мне тоже это не нравится, у меня внутри всё кипит. Но надо ждать. Вдруг она сама ему по морде даст.
– Ждать?! Пока он ей уже не только ногу, а другое место наглаживать будет?! – шипит Стас.
Димыч держит его крепче. Они начинают возиться в кустах, как два кота в мешке. Стас случайно бьет Димыча локтем по носу, Димыч его – коленом по яйцам. Тихо, но очень болезненно.
– Ай, сука, ты мне чуть потомство не отшиб! – шипит Стас.
– А ты мне нос сломал, придурок! – отвечает Димыч шёпотом, но так громко, что кажется, весь ресторан сейчас услышит.
Драка в кустах продолжается, мы пытаемся не шуметь. Получается плохо. Ветки трещат, мы тихо материмся, пихаемся и пытаемся друг друга задушить.
– Отпусти, я сказал, я первый ему в глаз дам! – рычит Стас, пытаясь сесть брату на грудь.
– Ты первый только в кусты нырять умеешь, герой хренов! – огрызается Димыч и пытается укусить Стаса за руку.
В этот момент из ресторана доносится очередной громкий смех Ульяны.
Мы оба замираем в нелепой позе – я сижу на Димыче, он держит меня за ухо.
– Слышь… – тяжело дыша, шепчет Димыч. – Если она сейчас поцелует этого французика, я лично пойду и устрою международный скандал.
– А если не поцелует? – спрашиваю я, всё ещё сидя на нём.
Вдруг мы замираем. Уля и директор встают из-за стола. Он галантно помогает ей подняться. Они улыбаются друг другу, как два влюблённых голубка.
– Кажется, они идут в музей… – шепчет Стас, чувствуя, как сердце уходит в пятки. – У неё что, получилось? Она его уже охмурила?
Димыч вытирает грязь с лица и смотрит на меня с ужасом.
– Пора придумывать, как свет вырубить, – говорит он серьёзно. – Полностью. Чтобы весь Лувр погрузился в темноту. Я читал, там сигнализация на батарейках, как думаешь правда или нет? Если вырубим главный рубильник, будет полный хаос. Можно будет спокойно…
Он замолкает, потому что я смотрю на него, как на идиота.
– Димыч… Ты серьёзно? Мы сейчас в кустах дерёмся, как два дебила, а ты уже планируешь отключение всего Лувра? У тебя в голове что, Джеймс Бонд и электрик-алкоголик в одном флаконе?
Димыч пожимает плечами, отряхивая с куртки листья.
– А что? Лучше, чем смотреть, как этот французский козёл будет гладить нашу Улю в тёмном зале с «Моной Лизой». Я лучше весь Париж оставлю без света, чем это.
Мы оба тяжело вздыхаем глядя, как Уля и директор выходят из ресторана и садятся в чёрный мерседес.
– Ладно… – говорит Стас, сплёвывая землю. – План такой: сначала мы выбираемся из этих кустов, пока нас не приняли за двух бомжей. А потом уже будем думать, как вырубить свет, не вырубив при этом себя током. Потому что если нас поймают, то вместо Лувра мы будем сидеть в французской тюрьме. И там нам точно будут гладить не ноги.
Димыч смотрит на меня, потом на удаляющуюся машину и тяжело вздыхает.
– Стас… Мы идиоты?
– Мы идиоты, – кивает Димыч. – Но мы её идиоты.
Глава 26
Ульяна в Лувре, за полчаса до отключения света.Атмосфера в Лувре после закрытия – это нечто особенное. Воздух густой, пропитанный тысячелетней пылью и вечностью. Огромные залы замирают, огромные картины смотрят на тебя сквозь полумрак, и кажется, что каждый мраморный божок вот-вот оживет. Я делаю шаг внутрь, и массивные двери за нами тихонько щелкают, отрезая нас от внешнего мира.
Директор, крутится вокруг меня, как мотылек вокруг лампы. Его очки с толстыми стеклами придают ему вид совы, но в глазах пляшут чертенята. Он что-то говорит, слова тут же переводятся в моем ухе через миниатюрный наушник.
– Мадемуазель, я покажу вам все тайные места в музее, – мурлычет он, и переводчик передает его интонацию почти без искажений. – Места, куда не ступает нога обычного посетителя. Неожиданные ракурсы, скрытые комнаты… Мы будем совсем одни…
Я мысленно закатываю глаза.
«Сначала покажи яйца, придурок, – думаю я, прижимая сумку с фальшивыми яйцами к себе. – Я и так терпела, как ты лапал меня в ресторане. Ещё одно прикосновение – и я засуну тебе в ухо твой переводчик».
Он снова подходит слишком близко. Я чувствую его дыхание на своей шее – смесь чеснока и красного вина.
– Я так вами восхищаюсь, мадемуазель, – гудит он через переводчик, и его глаза закрываются, как будто он готов к святому обряду. Тянет ко мне руки, пальцы дрожат от возбуждения. А затем этот хрыч выпячивает губёхи, как слепой к цветку.
Я морщусь и делаю шаг назад. Он промахивается и чуть не падает, хватаясь за раму какой-то картины. Картина угрожающе наклоняется, но удерживается.
– Мисье, – говорю я самым милым голосом, который могу изобразить, – я польщена, но давайте не будем ускорять процесс нашего знакомства. Я всё же приличная девушка. Лучше покажите мне ваш музей. Вы обещали – я в предвкушении. Так люблю искусство!
Он грустно улыбается, поправляет галстук и что-то бормочет по-французски. Переводчик услужливо выдаёт:
– Простите мне мою спешку, мадемуазель. Идёмте, я покажу вам самое сокровище Лувра и расскажу его историю с начала до конца.
Мы идём по длинным галереям. Директор разглагольствует о том, сколько лет каждой картине, какие короли их заказывали и как их перевозили через Альпы. Я киваю, поддакиваю, но на самом деле считаю шаги до витрины с яйцами Фаберже. В голове я уже прокручиваю план: Стас и Димыч должны вырубить свет ровно через полчаса. У меня будет совсем мало времени, чтобы подменить яйца. Потом – бежать.
Я оглядываюсь по сторонам. Вон галерея, ведущая к выходу. Вон неприметная дверь – наверное, пожарная лестница. Вон ниша, где можно спрятаться, если кто-то пойдёт. Я запоминаю каждый поворот, каждую тень. Это как игра в прятки, только на кону – тюрьма.
– А вот здесь, – говорит директор, останавливаясь перед огромным полотном, – изображена коронация Наполеона. Заметьте, как художник передал свет…
– Очень красиво, – прерываю я. – А где яйца Фаберже? Я так хочу их увидеть.
Он улыбается, довольный, что я проявила интерес.
– О, это моё любимое сокровище. Идёмте, я проведу вас в самый охраняемый зал.
Мы идём ещё минуты три. Наконец он останавливается перед стеклянной витриной.
– …и эти яйца Фаберже были подарены императрице Александре Федоровне в 1895 году, – говорит директор, останавливаясь перед стеклянной витриной. – Яйцо «Курочка Ряба». – шутит он и сам смеётся над своей шуткой.
Внутри горит мягкий желтый свет, и яйца сияют как солнце. Мое сердце бьется быстрее. Я подхожу ближе, делаю восхищённое лицо.
– Можно поближе? Я хочу рассмотреть узор.
Он кивает, достаёт ключ и открывает витрину. Я наклоняюсь, чувствуя, как его плечо касается моей спины. Он снова пытается меня приобнять.
И тут – бах! Свет гаснет. Весь зал погружается в кромешную тьму.
– Mon Dieu! – кричит директор. – Что случилось?
– Не знаю, – говорю я, быстро вытаскивая фальшивки. – Наверное, пробки. Просто сбой в электросети. Давайте не паниковать.
В темноте я меняю яйца. Настоящее – в сумку, фальшивые – на подушку. Мои пальцы дрожат, но я делаю всё быстро. Слышу, как директор панически шарит руками.
В голове я уже смеюсь – Стас и Димыч точно сейчас радуются, как маленькие дети, которые сломали лампу в школе.
– Мадемуазель, где вы? – кричит директор, его голос звучит уже совсем панически. – Не уходите!
– Я здесь, мисье, – отзываюсь я, делая шаг в сторону. – Держитесь за витрину, я попробую найти выход.
– Нет, не уходите! Тут может быть опасно! Я сейчас кого-нибудь позову, мы во всём разберёмся.
Я уже иду по залу, стараясь не ничего не задевать. В голове у меня смех и паника одновременно.
«Спасибо, Стасик, спасибо, Димыч. Вырубили свет во всём Лувре – надеюсь, вас не поймали».
Директор в темноте продолжает кричать что-то по-французски, но я уже не слушаю. Я иду к служебному выходу, который запомнила. В темноте я натыкаюсь на какую-то статую, чуть не падаю, но удерживаюсь. Где-то далеко слышу какую-то сирену, хорошо если это просто скорая помощь и кому-то поплохело. Пора валить.
Я выскальзываю в коридор, потом на лестницу. Сердце колотится туц-туц-туц. В сумке яйца, которые стоят миллионы. А в ушах всё ещё звучит голос директора:
«Я так вами восхищаюсь…»
«Взаимно, мисье, – думаю я. – Взаимно. Особенно твоей коллекцией яиц».
Я вылетаю из служебного входа, как пробка из бутылки. За спиной гулко хлопает тяжёлая дверь, и я оказываюсь в ночном Париже. Воздух холодный, влажный, пахнет рекой и мокрым асфальтом. Где-то вдалеке воет сирена, но, кажется, не сюда. Пока не сюда.
Прижимаюсь спиной к стене и оглядываюсь. Тёмный переулок, редкие фонари, ни души. В окнах соседних зданий мелькают тени, и я на секунду представляю, как там, даже не подозревают, что мимо их дома крадётся девушка с яйцом Фаберже под мышкой.
Я сжимаю сумку крепче. Внутри – та самая «Курочка Ряба», которая стоит больше, чем весь этот квартал. Сердце колотится где-то в горле. Я иду вдоль стены, стараясь ступать бесшумно, как партизан. Получается плохо: мои каблуки цокают по камню так, что кажется, будто я отбиваю чечётку.
«Ну и где эти двое лилипутов? – думаю я, вглядываясь в темноту. – Где Стас с его вечным «я всё контролирую»? Где Димыч с его трагическим взглядом? Их загребли в ментовку, или как? Может, они уже дают показания в участке, а я тут одна, как дура, с яйцами наперевес».
Я перебегаю от одной стены к другой, прячась за припаркованными машинами. В голове проносится мысль:
«А может, ну их? Я всё равно хочу свалить с яйцами без них. Сяду на первый поезд до Амстердама, найду покупателя, буду жить на Канарах, пить коктейли из трубочки. А эти два мухомора пусть сами разбираются».
Но тут же представляю лицо Димыча. Он бы меня из-под земли достал. И не потому, что яйца, а потому что… потому что он ревнивый, как чёрт. И Стас бы тоже не отстал. Эти двое скорее сгноят меня в психушке, чем отпустят в свободное плавание.
Я останавливаюсь на секунду, чтобы перевести дух. Прислоняюсь к стене. Городской шум, запах мокрого камня, лёгкая прохлада. И тишина. Слишком тишина.
Вдруг сзади – шаги. Быстрые, лёгкие. Я не успеваю обернуться, как чья-то рука хватает меня за локоть и резко разворачивает. Вторая ладонь накрывает мой рот, не давая закричать.
Я брыкаюсь, инстинктивно. Нога врезается во что-то твёрдое, рука бьёт наотмашь. Раздаётся глухой стон, и хватка на секунду слабеет.
– Ты с ума сошла? – шипит знакомый голос. – Это я, а не твой французский бульдог!
Я замираю. Узнаю голос Димыча. Он отпускает меня, трёт нос, из которого, кажется, вот-вот пойдёт кровь.
Я выдыхаю, сердце всё ещё колотится.
– Тьфу на тебя, мухомор! – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал сердито, хотя коленки дрожат. – Я чуть в обморок не упала! Думала, это французский бульдог за мной побежал. У него, знаешь, хватка как у медведя.
Димыч злобно смотрит на меня, но в глазах – не только злость. Там что-то ещё. Ревность. Он вытирает нос тыльной стороной ладони.
– Бульдог, – повторяет он с отвращением. – Ты хоть понимаешь, что мы из-за тебя чуть не попались? Стас свет вырубил, а ты там с этим лягушатником ворковала. Я думал, ты вообще про яйца забыла.
– Я всё сделала, – огрызаюсь я.
– В этом никто и не сомневался, – бурчит он, но уже мягче.
Я оглядываюсь по сторонам.
– А где Стасик? – спрашиваю я. – Его тоже менты загребли?
Димыч кивает в сторону перекрёстка.
– В машине, вон за тем углом. Идём отсюда, пока нас не поймали и не посадили на кол. У них тут, знаешь, средние века ещё в моде.
Он хватает меня за руку и тянет за собой. Я едва успеваю перебирать ногами. Сумка с яйцами бьётся о бедро.
– Яйца у тебя? – переспрашивает он на ходу, не оборачиваясь.
Я ехидно улыбаюсь, хотя он этого не видит.
– Ты во мне сомневался? Естественно у меня. Я что, зря, по-твоему, терпела этого французского козла?
Димыч фыркает, но я чувствую, как его пальцы сжимают мою руку чуть крепче. Может, от злости, а может, от чего-то другого.
Мы сворачиваем за угол. В темноте блестит знакомая арендованная машина. За рулём – силуэт Стаса. Он опускает стекло и выглядывает.
– Ну наконец-то! – рявкает он. – Я уже думал, вы там решили остаться и устроить экскурсию с оргией.
– Заткнись, – огрызается Димыч, открывая дверь.
Я плюхаюсь на заднее сиденье, прижимая сумку к груди. В зеркале заднего вида ловлю взгляд Стаса. Он смотрит на меня, потом на Димыча, который трёт раскрасневшийся нос.
– Что у вас там случилось? – спрашивает Стас.
– Ничего, – говорю я смеясь. – Просто я чуть не отправила Димыча в нокаут. Приняла его за француза.
Стас усмехается.
– Ну, ты и воин, Рыжик.
Машина срывается с места и мы мчим прямо в аэропорт. Я закрываю глаза и чувствую, как адреналин понемногу отпускает. В сумке лежат яйца Фаберже. Впереди – богатство. А рядом – два мужика, которые, кажется, никогда не дадут мне скучать.
«Ну и ладно, – думаю я. – Зато с ними не соскучишься. Главное – не прибить их до того, как мы продадим эту чёртову курочку».
***
Мы несёмся по ночному Парижу. Уличные фонари мелькают за окнами, как золотые вспышки. Я сижу на заднем сиденье, прижимаю к груди сумку с яйцом Фаберже, будто это мой единственный ребёнок. Впереди – Стас за рулём, рядом с ним Димыч. Оба напряжены. Я тоже. В воздухе висит запах бензина, адреналина и чьего-то пота. Вроде от меня не воняет?
Димыч поворачивается ко мне, кривит лицо в ехидной улыбке:
– Сейчас берём первый билет до Дубая и мчим к шейху с этими яйцами. Нас ждёт большой куш, товарищи бандиты и бандитка.
Я смотрю на него как на идиота.
– Какой, к чёрту, Дубай? – говорю я. – Мы в Амстердам. И не полетим, а поедем.
Димыч закатывает глаза и фыркает:
– Хочешь продать яйца амстердамской проститутке? Не смеши нас, Уля.
Я злюсь. Прижимаю сумку к себе так, что косточки хрустят.
– Димыч, тебя случайно током не шандарахнуло? – шиплю я. – Как ты сядешь в самолёт с яйцами? Мы поедем на тачке до Амстердама, там и продадим. Не думаю, что шейх захочет нас снова увидеть. Особенно после того, как вы подсунули ему фальшивку.
– А может, ты просто боишься, что он тебя начнёт лапать, как французский бульдог? – Димыч щурится. – Или что он выберет не тебя, а кого-то помоложе?
– Да пошёл ты! – рявкаю я сквозь зубы. – Я о деле думаю, а ты – о своих комплексах. Может, тебе валерьянки дать, чтобы не нервничал?
– Я не нервничаю, – огрызается он. – Я просто не понимаю, почему мы должны тащиться через всю Европу, как бомжи, когда можно сесть на самолёт и через пять часов быть в Дубае.
– Потому что в аэропорту нас повяжут с краденным яйцом! – кричу, буквально в истерике. – Или ты думаешь, что в багаж их сдать? Чтобы они улетели в Дубай без нас? Ты вообще мозги включи!
– Это у тебя мозги отключились, когда ты решила поиграть в Джеймса Бонда! – Димыч тычет пальцем в мою сторону. – Мы из-за тебя чуть не попались!
– Заткнитесь оба! – рычит Стас, не отрывая глаз от дороги. – Харэ уже сраться, вы мне мешаете машину вести!
Димыч резко оборачивается к нему:
– Тебя вообще никто не спрашивает, крути баранку!
И тут Стас резко бьёт по тормозам. Машина клюёт носом, визжат шины. Я лечу вперёд, врезаюсь в спинку переднего сиденья. Локти, колени, сумка – всё летит в разные стороны. Димыч тоже поддаётся вперёд и бьётся лбом о бардачок.
– Ты опупел?! – ору я, потирая ушибленный локоть. – Хочешь нас всех угробить?
– Вот именно, псина сутулая, – стонет Димыч, держась за лоб. – Я с вами скоро инвалидом стану. Один – тормозит как псих, другая – орёт как потерпевшая.
Стас медленно поворачивается к нам. В его глазах – такая злость, что даже мне становится не по себе. Он шипит, сжимая руль:
– Мы никуда не поедем, пока ты, Уля, не скажешь, кого из нас ты выберешь.
Я замираю. Димыч перестаёт тереть лоб и смотрит на меня. В его взгляде – что-то новое. Не только злость. Что-то требовательное.
– Кстати, да, – говорит он. – Ты обещала сказать после того, как яйца стыбзишь. Мы ждём.
Я смотрю то на одного, то на другого. В машине повисает тишина, только двигатель тихо урчит. За окнами ночной Париж, огни, жизнь. А у меня в груди – комок. Они серьёзно? Сейчас? В машине, после того как мы только что ограбили Лувр? Я сжимаю сумку с яйцом, чувствуя, как вспотели ладони.
«Ну и влипла, – думаю я. – Может, сказать, что выберу того, кто первым довезёт нас до Амстердама? Или того, кто перестанет орать? Или… может, вообще никого?»
Я делаю вдох, собираясь с духом. Но ответа у меня нет. Пока нет. И я это знаю.
Глава 27
Ульяна.
Я смотрю на них и не могу сдержать улыбку. Они сидят с такими напряжёнными лицами, будто решается судьба вселенной. А на самом деле решается, кого из них я выберу. Или не выберу. В любом случае, я не собираюсь устраивать аукцион прямо в машине, на ночном шоссе, где-то между Парижем и бельгийской границей.
– Я разве такое говорила? – спрашиваю я, невинно хлопая ресницами. – Может, вам приснилось? Хоть убейте, не помню, чтобы давала вам клятву на то, кого выберу из вас.
Димыч открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю палец.
– Но если вам так надо, давайте я посчитаю.
Я начинаю тыкать пальцем то на Стаса, то на Диму. В голове рождается считалка – смешная, с сарказмом, как я люблю.
– Стас – наглец, Дима – жмот, я – королева, а вы – два клоуна. Кто из вас мне больше нравится? Тот, кто первый перестанет психовать! Раз, два, три – выйди ты!
Я заканчиваю на Диме. Он смотрит на меня с таким возмущением, что кажется, сейчас взорвётся.
– Уля! Ты можешь хоть разок быть серьёзной?! – вопит он злобно, его аж потряхивает. – Это не считалка, это фигня какая-то!
Стас сжимает руки на руле так, что костяшки белеют. Он цедит сквозь зубы:
– Надо было дауну влюбиться в такую неадекватную девку.
Я не раздумывая, отвешиваю ему подзатыльник. Звук получается звонкий, как удар по спелому арбузу. Машина на секунду виляет, но Стас выравнивает.
– Девки на базаре в Амстердаме гороховым супом торгуют! – говорю я. – Ещё раз меня девкой назовёшь – я с вами попрощаюсь. Навсегда. И яйца заберу.
Я делаю вид, что надулась, и отворачиваюсь к окну. За стеклом – ночь, редкие огни, бесконечная лента шоссе. Фары выхватывают из темноты белые полосы разметки. Пахнет кожей, бензином и нашим общим напряжением. Внутри меня всё кипит, но я стараюсь выглядеть спокойной, как удав.
«Бля, чё делать-то? – думаю я, глядя на своё отражение в тёмном стекле. – Может, карты разложить на них? Интересно, в Амстердаме цыгане есть? Может, они мне погадают? Или лучше монетку подбросить? Орёл – Стас, решка – Дима. А если ребро? Тогда я остаюсь одна и живу с яйцами Фаберже до конца своих дней. И ни один из них не получит ни меня, ни яйца».
Стас и Дима переглядываются. Потом одновременно тяжело вздыхают. Это выглядит так синхронно, что я чуть не прыскаю.
– Ладно, – говорит Стас, заводя машину. – Но если ты не определишься, я лично тебя возненавижу до конца своих дней.
Дима молчит. Стас косится на него.
– Пять копеек вставишь или нет?
Дима складывает руки на груди и говорит с каменным лицом:
– У меня обед молчания до Амстердама!
Я широко улыбаюсь и хлопаю в ладоши.
– Отлично! Я хоть высплюсь без вашей болтовни.
Машина набирает скорость. Ночное шоссе летит навстречу. Внутри – тишина, только урчит двигатель. Дима действительно молчит, глядя в окно. Стас сосредоточенно крутит баранку. А я закрываю глаза и делаю вид, что сплю. На самом деле я пытаюсь понять, что мне делать с этими двумя. И с собственной жизнью, когда теперь у меня есть яйца.
Ночная трасса летит под колёса, дождь барабанит по крыше, фары выхватывают из темноты бесконечные полосы разметки. В салоне пахнет кофе, который мы купили на заправке два часа назад, и лёгким запахом бензина. Стас за рулём, Дима рядом, я с ноутбуком на заднем сиденье, поджав ноги. Экран светит в лицо, глаза уже слипаются, но я продолжаю копать.
– Так, – говорю я, не отрываясь от экрана. – Я нашла одного богатого коллекционера. Скупает антиквариат и всякую дорогую фигню. Тут написано, что платит он очень дорого. Прямо очень. Как будто у него денег больше, чем совести.
Стас хмыкает, крутя руль одной рукой. В зеркале заднего вида я вижу его ухмылку.
– Он даже краденое скупает? – спрашивает он. – Какой щедрый. Прямо святой человек. Наверное, ещё и детей из приюта усыновляет.
– Мысли позитивнее и материальнее, – фыркаю я. – Тебе лишь бы всё опошлить. Человек бизнесмен, коллекционер, меценат. Может, у него хобби такое – скупать дорогие краденные цацки. Нам-то что? Нам главное, чтобы заплатил.
– Ага, – кивает Стас. – И чтобы не поинтересовался, откуда у нас эти цацки. А то знаешь, бывают такие коллекционеры – сначала платят, а потом звонят в Интерпол. Очень позитивно, очень материально.
Я закатываю глаза, хотя он не видит.
– Ты зануда, Стас. Тебе бы в бухгалтерии работать, а не за рулём сидеть и аферистом быть.
В этот момент Дима поворачивается ко мне. В полумраке салона его лицо кажется усталым, но глаза смотрят внимательно, даже слишком.
– Уля, – говорит он тихо, – можно вопрос?
Я уже знаю, что это за вопрос. Сердце делает лёгкий кульбит, но я не подаю вида. Просто поднимаю бровь.
– Ну задай.
– Что ты к нам испытываешь? – спрашивает он прямо. – К нам обоим. Я имею в виду… ну, ты понимаешь.
В салоне повисает тишина. Только дождь стучит по крыше, да дворники скрипят по стеклу. Стас смотрит на дорогу, но я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль.
Я медленно закрываю ноутбук. Вздыхаю на весь салон. Закатываю глаза так, что, кажется, они сейчас застрянут в черепе.
– Опять?! – протягиваю я с досадой. – Вы поругаться хотите снова? Мы вроде уже выяснили: мне нравитесь вы оба. Что тут непонятного? Вы как две дорогие игрушки. Не могу выбрать, потому что обе блестят.
– Это не ответ, – говорит Дима, и в голосе его слышится обида. – Это отмазка.
– Ну а какой ты хочешь ответ? – развожу я руками. – Что я, может, влюбилась в вас по уши и мечтаю о свадьбе втроём? Так не бывает, Дима. Мы в афере, а не в мелодраме. У нас яйца Фаберже в сумке, а ты спрашиваешь про чувства. Может, ещё про смысл жизни поговорим?
Стас наконец подаёт голос. Он смотрит на дорогу, и в отблесках встречных фар его лицо кажется вырезанным из камня.
– Ну скажи, – говорит он ровно. – Трудно ответить? Мне лично начинает раздражать вся эта карусель. Мы едем в Амстердам, у нас дело, а ты нас кормишь завтраками. То один, то другой, то оба. Может, определишься уже?
Я чувствую, как во мне закипает злость.
«Карусель! – думаю я. – Они ещё и мной недовольны! А то я не знаю, что это за карусель. Сами втянули в эту аферу, а теперь ещё и требуют определённости. Как будто я виновата, что они оба хороши».
– Слушайте, – говорю я, наклоняясь вперёд, между сиденьями. – Я вам не лотерейный билет. Хотите определённости – идите в банк. А я пока не готова. И вообще, с чего вы решили, что я обязана выбирать? Может, я вообще никого не выбираю. Может, я вас обоих люблю как братьев. Или как друзей. Или как источник дохода. Я разве что-то обещала?
– Ты флиртуешь с нами, – резко говорит Дима. – Ты постоянно флиртуешь. То с ним, то со мной. Это нечестно.
– Нечестно? – я усмехаюсь. – А воровать чужие реликвии честно? А фальшивые деньги честно? Мы все тут не святые, мальчики. Так что давайте не будем играть в мораль. Я флиртую, потому что мне весело, потому что вы оба симпатичные, и потому что мы в одной машине уже двенадцать часов. Если это кого-то не устраивает, – могу выйти прямо здесь, на трассе. Хотите?
Стас хмыкает, но уже без прежней злости.
– Не хотим, – говорит он. – Но ты подумай. Мы не железные.
– Я тоже не железная, – парирую я. – Я просто девушка, которая пытается не сойти с ума в чужом городе, с двумя авантюристами, с яйцами и с коллекционером, который, возможно, скупает краденое. – снова открываю ноутбук. – так что давайте сосредоточимся на деле. Я найду его контакты, мы встретимся, продадим, получим деньги. А чувства… чувства оставим на потом. Когда у нас будет миллион и собственный остров.
Дима отворачивается к окну. Стас качает головой, но в зеркале я вижу, что он улыбается. Я откидываюсь на спинку сиденья. Дождь продолжает стучать, фары режут темноту, а в салоне висит то напряжение, которое никуда не денется – до самого Амстердама.
Спустя время, я не замечаю, как проваливаюсь в сон. Просто в какой-то момент экран ноутбука начинает расплываться, строчки сливаются в серую кашу, и я отключаюсь, уронив голову на сложенную куртку. Машина мерно гудит, дождь стучит по крыше, и я проваливаюсь в тёплую темноту.
Сквозь сон я слышу голоса. Сначала далёкие, как будто из-за стены. Потом всё ближе. Я чувствую, как что-то тёплое и тяжёлое опускается мне на плечи. Пиджак. Пахнет Димой – табаком, одеколоном и чем-то ещё, родным. Я не открываю глаз. Просто лежу, свернувшись на заднем сиденье, и слушаю.
– Слушай, Стас, – говорит Дима тихо, почти шёпотом. – А что если мы останемся в Европе? Ну, не будем возвращаться. Найдём дом где-нибудь в Нидерландах, у канала. Будем жить втроём. Спокойно. Без всей этой беготни.
Стас молчит. Я слышу, как он щёлкает поворотником, потом снова тишина.
– И как ты это себе представляешь? – спрашивает он наконец.
– Ну… – Дима запинается, но потом выпаливает: – Сделаем расписание. Кто в какой день будет спать с Ульяной. По очереди. Чтобы никому не обидно. Понедельник, среда, пятница – я. Вторник, четверг, суббота – ты. Воскресенье – выходной. Или вместе. Как она захочет.
Я едва не давлюсь смехом.
«Бля, Димыч, – думаю я, изо всех сил сдерживая улыбку. – От безысходности ты уже придумываешь всякую дичь. Расписание? Серьёзно? Что дальше – график дежурств? Табель учёта посещений? Может, ещё профсоюз организуем и коллективный договор подпишем?»
Стас хмыкает. Я слышу, как он едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос.
– Димыч, – говорит он сдавленным шёпотом, – я от тебя такого не ожидал. Ладно бы я такое предложил. Но ты… Ты ведь всегда был серьёзнее меня. Я думал, ты у нас голос разума. А ты, оказывается, вон куда загнул.
– Заткнись, – бурчит Дима. Слышно, как он чиркает зажигалкой. Стекло опускается на пару сантиметров, и в салон проникает свежий ночной воздух, смешанный с запахом сигаретного дыма. – Бля, Стасян, я реально не готов её кому-то уступать. Даже тебе.
В салоне повисает тишина. Только дождь стучит по крыше, да мотор гудит где-то внизу. Я лежу, не дыша, чувствуя, как пиджак Димы греет меня, и как сердце стучит где-то в горле.
«Ну и дела, – думаю я. – Вот это поворот. Они там уже брачное расписание составляют, а я, значит, должна просто лежать и не отсвечивать? И что мне с этим делать? Выбрать одного? Обоих? Или послать их к чёрту и уехать в закат на украденном яйце Фаберже?»
Стас долго молчит. Потом говорит, и голос у него уже не смешливый, а какой-то тяжёлый:
– Я тоже не готов. Ты думаешь, я не думал об этом? Думал. Но это не значит, что мы будем жить втроём и играть в семью. Мы взрослые люди, Димыч. Мы в афере. У нас яйца в багажнике. Какое, на хрен, расписание?
– А может, пора уже не только об афере думать, – огрызается Дима. – Может, я устал бегать. Может, я хочу просто… жить. С ней. И с тобой. По-другому.
Я чувствую, как машина замедляется. Стас сворачивает на какую-то заправку. Огни вывески заливают салон мертвенным светом. Я зажмуриваюсь сильнее и делаю вид, что сплю.
– Ладно, – говорит Стас, глуша мотор. – Пойдём, кофе возьмём. И…подумаем. Оба.
– А она? – тихо спрашивает Дима.
– Пусть спит, – отвечает Стас. – Ей тоже нужно отдохнуть. От нас.
Дверь открывается. Холодный воздух бьёт по лицу, но я не двигаюсь. Слышу, как они выходят, как хлопают двери. Потом в салоне становится тихо. Только дождь. Я открываю один глаз. Убедившись, что они ушли, я позволяю себе тихо рассмеяться в кулак.
– Ну, мальчики. Вы у меня доиграетесь. Расписание они, видите ли, придумали. Я вам устрою расписание. Такое, что вы оба будете стоять в очереди и ещё спасибо говорить.
Я поправляю пиджак Димы на плечах, утыкаюсь носом в его воротник и снова закрываю глаза. Но теперь я не сплю. Я улыбаюсь в темноте и слушаю, как капли дождя стучат по крыше.
Минут через двадцать они возвращаются обратно. Стас садится за руль, но мотор не заводит. Дима плюхается на пассажирское сиденье впереди.
– М-да, – говорит Стас. Я слышу щелчок зажигалки, потом тяжёлый вдох. – А если она не согласится на то, чтобы жить втроём?
Дима молчит. Потом я чувствую, как оба смотрят на меня. Даже сквозь закрытые веки ощущаю их взгляды. Как будто они пытаются просветить меня рентгеном.
– Ты глянь на неё, – говорит Димыч тихо. – Спит, как ангел. А сама… сама небось этого хочет. Только будет до конца отпираться. Захотела бы – давно бы от нас слиняла, а она с нами. В машине с краденными яйцами в сумке. Значит, ей это надо.
