Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Побочек не наблюдалось. Моча не светилась, отражение не запаздывало, вес не пропадал. Даже отрыжка звенела как касса уже не каждый раз, а через раз, что я записал себе в прогресс.

Единственная странность так и осталась висеть. Тень. Стоило мне кашлянуть, она… слала меня на фиг и продолжала стоять с ровной головой, будто ей стыдно за мои бронхи.

Я спросил об этом Сергуньку, когда тот в очередной раз заглянул за квасом. Он послушал, поправил тёмные очки и выдал сдвоенным голосом:

– Кашляешь, значит. А она всё ещё нет.

– Нет.

– Нормально. У неё иммунитет лучше твоего, стажёр. Догоняй.

С Сергунькой мы за это время как-то незаметно перешли на ламповый режим. Он приходил в свой час, покупал бутылку, я пробивал, он платил новыми пятитысячными и ждать сдачи не собирался. Пока я убирал деньги в кассу, он рассказывал истории.

Про кассира из Люблино, который решил, что подъёмник на складе работает как лифт, и поехал на нём вниз проверять, где там разгрузочная фура. Вернулся через неделю, торгует до сих пор, но теперь только по ночам и только оптом.

Про точку в Перми, где продавец поднял магазин до второго уровня без всякой подготовки. «Хороший был парень. Теперь он там стеллаж номер четыре. Держит консервы, не жалуется».

Истории выходили прикольные и одновременно такие, что после них хотелось пересчитать собственные пальцы.

Я и пересчитывал. Пока всё сходилось.

Декабрь выдался тёплый до неприличия. Снег пару раз падал, лежал полдня грязной кашей и утекал в ливнёвку. Термометр в телефоне болтался около нуля, то плюс два, то минус один, словно зима мялась на пороге и не могла решить, заходить или нет.

Денег за эти полторы недели накапало прилично. Ночные клиенты платили щедро, не торговались, а на пятнадцати процентах со спецассортимента (плюс щедрые бонусы за выполнение Правил и сложность Гостей) я честно поднимал за ночь столько, сколько раньше видел за месяц таскания коробок.

На карте лежала сумма, от которой у прошлого меня закружилась бы голова. Нынешний я смотрел на неё спокойно и думал об аренде.

Ну а чего? Сколько можно ютиться в каморке два с половиной на три, где раскладушка скрипит от каждого вдоха, а горячая вода появилась только после того, как я чуть не потерял кота? Однушка в Чернопрудово, тысяч тридцать, стены хоть не шевелятся.

Внутренний жабо-бухгалтер при этом квакал, что подсобка бесплатная. Бесплатная, Карл! В Москве это слово звучит как имя любимой женщины, и расставаться с ней просто так жаба не собиралась.

Я пока не решил. Записал в блокнот пункт «квартира?» и оставил вопросительный знак висеть.

С Лерой мы переписывались почти каждый день. Она копала под Профессора и Промтех, скидывала мне обрывки: адреса, фамилии, обрезанные скриншоты каких-то договоров. Мы обсуждали детали, спорили о том, что важно, а что мусор.

Про её скрытность и разговор с Марком я пока ничего не говорил. У каждого свои закрытые ящики: мой висит на кодовом замке под прилавком, её запирается серебряным замочком в кожаном переплёте. Но если Лера хочет заслужить моё доверие, пусть сделает шаг навстречу.

Иначе больше никаких авантюр. И точка. Если меня буду держать за чела, которого можно кормить завтраками, я просто развернусь и уйду.

Что-то подсказывало, что я нужен Рейверу и Лере куда больше, чем они мне.

А ещё за эти полторы недели я обыскал магазин. Не так, для вида, а по-настоящему.

Каждый угол, каждую полку, каждый сантиметр потолка. Снял решётку с вентиляции, посветил фонариком из мультитула в углы, которые не видно даже на камере. Прощупал стены под облупившейся голубой краской, простучал прилавок, разобрал и собрал кофейный аппарат у входа.

Никаких скрытых камер-шпионов не нашёл. При этом Директор недавно подтрунивал надо мной, что я слишком много моргаю. Он был в курсе, что я кладу в чай две ложки сахара, а не одну. Знал, в какую секунду Котя спрыгнул с коробки Доширака и куда именно. Никакая камера в углу зала такого не покажет.

Загадка так и осталась загадкой, и я записал её в блокнот рядом с квартирой.

А потом пошли шаги.

Началось это с ерунды. Я мерил шагами зал от кассы до дальней стены, потому что прикидывал, влезет ли туда ещё один стеллаж под снеки.

Двадцать один шаг. Я делал так ещё раз пять просто от скуки в мёртвые часы, и выходило всегда двадцать один.

В один из вечеров вышло двадцать два.

Я решил, что шагнул короче. Вернулся к кассе, отмерил заново, стараясь ставить ногу ровно. Двадцать два.

Ладно. Прошёл ещё раз пяткой к носку, ступней к ступне, как дети измеряют. Тридцать три стопы, хотя неделю назад я точно так же намерил тридцать две.

Через пару дней стало двадцать три шага.

Самое мерзкое даже не в цифрах. Зал при этом выглядел прежним. Те же стеллажи на тех же местах, тот же аппарат у входа, та же трещина на плитке у второго холодильника. Глаза говорили одно, ноги другое, а ноги я привык слушать с тех пор, как работал грузчиком.

Магазин расширялся изнутри. Тихо, аккуратно, никому не показываясь. Готовился к чему-то.

К наплыву клиентов? К новой поставке? К тому, что кто-то очень большой захочет зайти и не поместится в старые двадцать один?

Я решил начальству не докладывать. Начальство любит, когда у сотрудников нет вопросов, и я честно пытался быть удобным сотрудником. К тому же незакрытый вопрос сидел в голове, как незавершённая покупка в корзине, и цеплял внимание каждый раз, когда я проходил мимо кассы.

Мерить я не перестал. Двадцать три пока держалось.

…Вечер выдался пустым. Ни бабулек за хлебом, ни мужиков за пивом, ни студентов за энергетиками. Обычная Москва будто забыла про Веретейский тупик, и я вышел на крыльцо постоять на воздухе.

Вывеска подмигивала буквой «О». Трамвай простучал вдалеке и утих. Пахло мокрым асфальтом и прелой листвой с пустыря.

Телефон запиликал в кармане жилетки. «Телега», входящий звонок, Директор_24.

Он почти никогда не звонил. Писал коротко, слал голосовые на десять секунд, но чтобы вот так, живым разговором? Нечасто такое бывает.

Я поправил бейджик, поднес гаджет к уху и произнес:

– Кротов, добрый вечер.

– Привет. Как настроение? – Баритон был прежний, уверенный, с щелчком калькулятора на заднем фоне. Звякнула чёртова зацикленная ложка о фарфор. —

Не скучаешь без клиентов?

– Держусь. Пересчитываю сигареты по линейке.

– Вот и правильно. Порядок на витрине, порядок в голове. Слушай сюда, у меня хорошие новости.

Хорошие новости от Директора я уже научился воспринимать как штормовое предупреждение.

– Через два дня у нас Чёрная Пятница. Особое мероприятие. Я бы даже сказал эвент.

Я помолчал, глядя на тающую снежную кашу под фонарём.

– Какая Чёрная Пятница, Илья Сергеевич? Декабрь на дворе.

– Денис.

– Что?

– Не задавай глупых вопросов. Это экономика отстающих рынков, привыкай.

Калькулятор щёлкнул, будто поставил точку.

– Понял, принял, работаем.

Если начальство хочет Чёрную Пятницу в декабре, кто я такой, чтобы спорить? Я стажёр с бейджиком. У меня в договоре про календарь ничего не сказано.

– Итак, – продолжил Директор бодро, – клиентов будет много. Не только наши, местные, из Чернопрудово. Приедут очень уважаемые гости издалека.

– Издалека это откуда?

– С точки зрения логистики далеко. С точки зрения метрополитена не очень. Не отвлекайся. Гости богатые, закупятся знатно, скидки будут сочные.

– Скидки на что?

– На то, что залежалось. У нас в Нижнем ящике половина позиций стоит с прошлого квартала, спирт-абсолют вообще никто не берёт. Скинем процентов пятьдесят, оживим ассортимент.

– А если мы на пятьдесят скинем, что мне с моих пятнадцати останется?

Директор хмыкнул. Ложка снова тронула фарфор.

– Кротов, вот за это я тебя и ценю. Не спрашиваешь, кто приедет, спрашиваешь, сколько заработаешь. Оборот вырастет втрое, твои пятнадцать процентов вырастут вместе с ним. Арифметика, третий класс.

– Второй, – поправил я.

– Тем более.

Я переступил с ноги на ногу. Котя выглянул из-за двери, оценил обстановку и сел на порог, свесив хвост наружу.

– Дальше, – продолжал Директор. – Подъёмник привезёт дополнительный ассортимент. Следующий поддон будет тяжелее обычного, готовь спину.

– Спина уже готова. Она у меня с восемнадцати лет готова.

– Отлично. Далее. На пятницу могут действовать особые условия. Отличающиеся от обычных Временных Правил.

– Какие?

– Они будут сформулированы и напечатаны непосредственно перед мероприятием. Вычитывай внимательно, каждый пункт.

– Почему нельзя раньше?

– Потому что они ещё не сформулированы, Кротов. Ты вообще слушаешь?

Я слушал. Просто в моей голове логистика работала иначе: правила пишут до события, а не за минуту до открытия дверей. Но спорить с человеком, у которого фон из калькулятора и чая, дело глухое.

– И ещё, – голос стал чуть ниже. – Ожидаются особые погодные условия. Но об этом позже.

– Насколько особые?

– Кротов, я не Гидрометцентр. Позже, я сказал. Просто имей в виду.

Щёлк, щёлк, щёлк. Судя по звуку, он что-то вычитал, и это что-то ему не нравилось.

– А кстати. Не могу найти человека на дневную смену.

– До сих пор?

– До сих пор. Ты представляешь? Зарплата белая, график удобный, ларёк в шаговой доступности от трамвая. Никто не хочет работать. Молодёжь хочет удалёнку, печеньки и чтобы к ним обращались на «вы».

– Может, дело в вывеске? Она мигает.

– Вывеска мигает, потому что у неё контакт окислился. При чём здесь кадры?

– А на ночную кого-нибудь ищете?

Пауза. Ложка замерла в чашке.

– Ищу, но… На ночную, Кротов, у меня пока есть ты. Не разбрасывайся собой. Сначала надо натаскать тебя, а потом уже брать тебе сменщика.

Я проглотил это молча. Странное чувство: тебя вроде похвалили, а вроде поставили на баланс как основное средство.

– Можно уточнить про гостей? – попробовал я снова. – Сколько человек? Ну, сколько единиц. С какой периодичностью подходят. Нужно ли готовить что-то отдельно, кроме Нижнего ящика.

– Единиц будет достаточно. Периодичность обычная, как поток в супермаркете перед Новым годом. Готовить ничего не нужно, Терминал подскажет по ходу.

– Илья Сергеевич, «по ходу» это когда в окошко уже стучат.

– И что? Ты кассир или консультант по стратегическому планированию? Стучат, ты продаёшь. Не стучат, ты выкладываешь Доширак. Всё просто.

Всё просто. Я снова посмотрел на снежную кашу. Она таяла и почему-то казалась мне единственным честным существом в этом районе.

– Ладно. Работаем.

– Работаем. И, Кротов.

– Да?

– Ноль градусов на улице. Ты стоишь на крыльце в одной футболке уже одиннадцать минут. Простынешь, а мне потом больничный оформлять, это бумаги и сбой графика. Зайди внутрь и надень что-нибудь, ради бога.

Он отключился.

Я стоял и смотрел на тёмный экран. Потом глянул на себя.

Футболка, серая, застиранная, с растянутым воротом. Худи висело в подсобке на гвозде, жилетка лежала на прилавке, куртка вообще в шкафу за дверью.

Я открыл погоду. Ноль градусов, ветер северо-западный, пять метров в секунду. Сквозняк тянул из-за угла павильона, гнал по асфальту мокрый лист и трепал мне ворот.

И мне было норм.

Не «терпимо», не «прохладно, но пойдёт». Просто норм, как в июне. Я стоял тут одиннадцать минут по его подсчётам, а по моим часам все пятнадцать, и ни разу не подумал о том, что на улице зима и ноль градусов.

Я вытянул руку под фонарь. Мурашек нет. Пальцы гнутся, кожа обычная. Дыхание вылетало изо рта облачком, значит, воздух и правда холодный, а не телефон врёт.

Рядом на пороге сидел Котя. Он смотрел на меня снизу вверх тем самым взглядом, который завёл после первой капли кваса: спокойным, оценивающим, как на равного. Только сейчас в нём добавилось что-то ещё, вроде лёгкого профессионального интереса.

– Что? – сказал я ему. – Не смотри так.

Кот моргнул и не ответил.

Ладно. Спокойно. Меня в детстве закаляли. Батя с шести лет обливал холодной водой во дворе, мама держала полотенце и ругалась, что мы простудимся, а батя говорил, что закалённый организм экономит на лекарствах.

Действительно, мы не простужались. Я и в школе без шапки ходил до минус десяти, и ничего.

Ох, Денис, кого ты обманываешь…

Я посмотрел на часы. До 3:33 оставалось пять часов и плюс ещё одна чайная ложка к иммунитету от «Корней».

Пятница Пятницей, а прием лекарств по расписанию.

Худи я всё-таки надел. Не потому что замёрз. Просто с начальством, которое видит тебя без камер, лучше не спорить по мелочам.

Сергунька постучал в ночное окошко за два дня до пятницы, ровно в три часа ночи. И постучал он, как всегда, пальцами в кружевной перчатке. Бабушкиной. Ну или дедушкиной, это ж Сергунька, с ним никогда не знаешь наверняка.

Звук получался такой, будто по стеклу скребёт очень вежливая смерть.

– Квас, стажёр. Как обычно.

Я нагнулся, набрал код, достал бутылку без этикетки. Синяя подсветка в ящике мигнула, словно тоже узнала постоянного клиента. Выпрямился, положил квас в лоток, вытолкнул наружу.

Он отвернул пробку, глотнул прямо на крыльце. Крякнул. Растворитель для советских монет… ох, простите, квас из спец ассортимента прошёл в него, как лимонад в жаркий день.

– Ты бы хоть закусывал, – сказал я. – Луком, например?

– Луком закусывают новички. Опытные закусывают воспоминаниями о первой любви. Идут тяжело, но послевкусие отменное.

Дождевик светился в темноте ядовитой зеленью, очки сидели на носу так, будто на улице полдень в Сочи. Сдвоенный голос отставал на четверть секунды, и от этого казалось, что со мной разговаривают двое, причём второй чуть глупее первого.

– Как сам? – спросил Сергей. – Квас зашел?

– Зашел, – я оперся о прилавок. – Дюжину капель уже осилил. Бездну больше не видел, тень не кашляет, моча не светится. Но есть один нюанс.

– Какой? Рога режутся?

– Хуже. Я мёрзнуть перестал. На улице дубак, а я в футболке стою, как у батареи. Это нормально?

Левый глаз Рейвера, зелёный, радостно блеснул из-под темных очков.

– Для обычного человека это давай до свидания. А для парня на квасе – отличный признак. Твоя сосудистая система шлёт физику лесом. Организм адаптируется, наращивает жирок. Главное, в кипяток руки не суй, а то сваришься и не заметишь.

Он глотнул ещё и облокотился на подоконник.

– Сергей, – начал я, – можно совет?

– Платный или бесплатный?

– Бесплатный. У меня в пятницу Чёрная Пятница.

Он снял очки. Левый глаз, зелёный, посмотрел на меня с сочувствием. Правый, голубой, скорее с любопытством, как на лабораторную мышь перед новым экспериментом.

– Чёрная Пятница каждый раз разная, стажёр. Тут советы давать сложно. Это как советовать человеку, который идёт гулять по минному полю: ну, дыши ровно, шаг делай легкий, а если услышишь щелчок – не грусти.

– Спасибо, очень помогло.

– В прошлом году на Таганке в Чёрную Пятницу один паренёк скидку не так пробил. Знаешь, чем сдачу сдавал?

– Не хочу знать.

– Ногтями. Своими. Прямо в лоток отсчитывал, штука за штукой. Клиент ещё и придирался, что криво оторваны.

Я представил это и на секунду пожалел, что у меня хорошее воображение.

– А что он не так пробил?

– Скидку на позицию, на которую скидки нет. Там было написано «на всё», а он решил, что «всё» это правда всё. Классика.

– То есть «всё» это не всё.

– «Всё» – это то, что разрешит Терминал. Изнанка обожает ловить на неточностях в договоре. Следи за формулировками, Денис. Каждое слово в завтрашних Правилах будет иметь двойное дно.

Он глотнул ещё, посмотрел на бутылку так, как смотрят на любимого человека, и убрал её во внутренний карман дождевика.

– Ты сам придёшь? – спросил я со скрытой надеждой.

– Нет. У меня в пятницу инвентаризация.

– В клубе?

– В клубе. У нас тоже пятница. Правда, у нас она каждую ночь, поэтому никто не радуется.

Он надел очки обратно и шагнул в темноту. Уже оттуда, из-за фонаря, прилетел голос, сначала первый, потом второй:

– Совет всё-таки один лови. Если тебе покажется, что клиент шутит, знай: он не шутит. Здесь вообще никто не шутит.

Он подумал и добавил прежде чем скрыться в темноте:

– Ну, кроме меня!

…День икс начался с того, что я проснулся раньше будильника и первым делом пересчитал пальцы.

Десять. Хорошо.

Днём ничего не происходило. Бабки брали хлеб, мужики брали пиво, одна девочка долго выбирала между чипсами с крабом и чипсами с беконом.

Ушла в итоге с солёными сухариками.

Я провёл смену на автомате, а в одиннадцать опустил рольставни и запер стальную дверь.

Из подсобки достал банку. Толик уже не спал, вращал глазами и пытался в очередной раз зацепить языком укроп.

– О, Денчик. Долго ты. Я тут рассол уже до половины выпил, чтобы согреться.

– Ты не можешь пить рассол, ты в нём сидишь. Он выходит… кхм… естественным путём. Ну или неестественным, это как посмотреть.

– Ну а че, сидеть и не пить? Это ж западло.

Обновив ему рассол, поставил Толика на прилавок лицом к окошку. Котя вылез из своей коробки, оценил банку. Банка оценила Котю, оба остались недовольны.

– Убери своего пушистого, – булькнул Толик. – Он на меня опять как на Вискас смотрит.

– Он зам по безопасности. Он на всех так смотрит.

До полуночи оставалось полчаса. Я подошёл к рольставням и глянул в перфорацию.

Э-э-э… Так, не понял…

Небо было синее. Не тёмное, не ночное, а вот именно синее, как в полдень в июле, только без солнца. Ни звёзд, ни луны, просто ровный купол, под которым фонарь у гаражей горел жёлтой каплей и выглядел довольно глупо.

Второй прикол был в тишине.

Обычно с этой стороны района всегда что-то гудит: МКАД в двух километрах, трамвайное депо, где-то гремит промзона.

Сейчас не гудело ничего. Даже собаки в гаражном кооперативе молчали, а они у нас обычно брехали по любому поводу, включая собственную тень.

Я слышал только холодильники. Их я в принципе слышал каждую ночь, и сейчас они показались мне единственным звуком на земле.

– Толян, – сказал я. – На улице тихо.

– И че? Ночь. Люди спят.

– МКАД не спит, Толян. МКАД никогда не спит.

– Перекрыли, значит. Кортеж какой едет. У нас на Ждановской так было, три часа стояли, я на капоте у мента закемарил.

Я достал телефон, открыл погоду. Опа… Плюс семнадцать.

На днях вечером я стоял на этом же крыльце при нуле. Сейчас телефон утверждал, что за дверью плюс семнадцать, и пока я смотрел, цифра дрогнула и стала восемнадцать.

Сквозь щели в ставнях в зал потянуло тёплым. Не тем сухим теплом от обогревателя, а уличным, влажным, с запахом нагретого асфальта. Как в августе, когда после дождя выходишь и дышишь полной грудью.

– Толян, у нас бабье лето.

– Нормально. Я люблю тепло.

– В декабре.

– Дак глобальное потепление, Денчик. Мне мужик один на металлоприёмке рассказывал, он умный, у него зубов половина своих.

Первая капля упала на армированное стекло окошка, когда до полуночи оставалось десять минут.

И она была Красная, как стоп-сигнал, поползла по стеклу вниз, оставляя за собой прозрачный след с рубиновым краем. За ней вторая. Потом ещё десяток.

Дождь пошёл ровный, спокойный, без ветра. Капли стучали по металлическому козырьку мягко, будто кто-то барабанил пальцами по столу, обдумывая предложение.

– Дождь, – сказал я.

– Ну дождь.

– Красный. Тоже норм?

– Это с завода. Там краску в трубу сливают, а она в воздух поднимается. Я сам видел, у меня после смены сопли зелёные были неделю, и ниче.

– Толян…

– Что? Я просто беру пример с тебя и пытаюсь… в этот… как его… рационализьм, ага…

Котя подошёл к двери, сел перед ней, уставился в щель под ставнями. Не шипел, но хвост у него дёргался самым кончиком, и это мне нравилось меньше, чем шипение.

Я повернулся к прилавку и увидел лист.

Он висел на стене рядом с дверью в подсобку, там, где полчаса назад была только облупившаяся краска. Формат А4, малярный скотч по углам, шрифт Times New Roman, четырнадцатый кегль.

Магазин всегда клеил свои бумажки одинаково, тихо и без объявления, словно стеснялся.

– Хоть бы раз постучались, – сказал я стене. – Ну хоть для приличия.

Стена молчала. Я подошёл ближе.

ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА. ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА.

00:00 – 01:00. Скидка 50% на всё. В случае ошибки недостачу кассир компенсирует кровью.

Запрещено продавать календари.

Больше ничего. Ни подписи, ни печати, ни объяснений. Два пункта и много белого пространства, которое почему-то напрягало сильнее самих пунктов.

– Че там? – булькнул Толик. – Поверни, не вижу.

Я развернул банку к стене. Он пошевелил губами, читая, потом поднял брови так, что они почти уехали под срез.

– Кровью. Это че, донорство? У меня четвёртая отрицательная, редкая. Дорого стоит, я сдавал раньше, за деньги.

– Тут речь не о том, чтобы сдать, Толян. Отдать.

– Так одно и то же.

– Не одно.

Я перечитал первый пункт ещё раз. Пятьдесят процентов на всё. Сергунькино «всё это не всё» сидело в голове, как заноза, и я мысленно провёл черту: скидка есть на то, что продаётся, а календари не продаются, значит, скидки на них тоже нет, значит, любая попытка их пробить будет ошибкой сразу по двум пунктам.

С ошибками здесь, как выяснилось, разбирались быстро и без обезболивания.

Календари у нас имелись. Два отрывных на следующий год висели на крючке справа от кассы, с котятами на обложке и с ценником в сто сорок рублей. Я снял их, отнёс в подсобку и запихал под раскладушку, за коробку с носками. Потом вернулся и на всякий случай проверил, нет ли ещё где-нибудь календаря: на стене, на пачках чая, на обороте инструкции к прожектору.

Не было. Только часы. Часы, решил я, это не календарь. Часы это часы.

Котя обнюхал крючок, где висели календари, чихнул и вернулся к двери.

Касса дзинькнула ровно в полночь. Сама, без чека, просто дзинь, как гонг перед первым раундом. Зелёный экран Терминала мигнул и вывел строчку:

[РЕЖИМ: РАСПРОДАЖА. ДЕЙСТВУЮТ ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА].

Я прижался лицом к перфорации.

Со стороны трамвайных путей шёл человек.

Высокий, очень высокий, в длинном плаще и широкополой шляпе. Шёл он не спеша, красный дождь стекал с полей шляпы тонкими нитями и капал ему на плечи, и с каждым шагом капли летели чуть дальше, чем положено каплям.

Сквозь вентиляцию в зал потянуло палёной листвой. Тем запахом, которым пахнут дворы в конце сентября, когда дворники жгут кучи в углу у гаражей, а весь район ходит и ноет, что нельзя дышать. Только сейчас конец декабря, а листья ещё в ноябре растащило по ливнёвкам.

Он подходил ближе. Я разглядел бороду, густую, седеющую, и борода эта шевелилась. Не от ветра, ветра не было. Она шевелилась сама, как шевелится трава, в которой кто-то ползает.

По ней были рассыпаны красные точки. Мелкие, круглые, десятками. Первая мысль пришла прямо с дачных сезонов: клещи. Клещи или красные пауки, которые сидят в бороде и ждут, когда хозяин наклонится над лотком.

Он шагнул под фонарь, и я увидел, что это не клещи. Из волос гроздями торчали ягоды рябины, живые, спелые, на тонких веточках, которые прорастали прямо из подбородка. Одна ветка успела дать листья.

На глазах у него сидели чёрные очки. И в этих очках отражались деревья, рябины, объятые огнём от корней до верхушек, они горели и трещали, и пламя в линзах ходило волнами. Я даже перевел взгляд на противоположную сторону улицы, чтобы проверить. Ничего там не горело. Гаражи, пути, синее небо. Пожар жил только у него в очках.

К груди он прижимал пачку фотографий. Чёрно-белых, старых, с обрезанными уголками, и держал их так, как держат котёнка или последние деньги.

– Денчик! – банка звякнула о прилавок. – Че там? Поверни меня, я тоже хочу!

Я перенес банку к окошку. Толик уставился в стекло, сощурился и вдруг просветлел лицом.

– А, так это ж Мишаня. Он с баяном в переходе стоит на соседней станции, у него бабу в сентябре увели, он с тех пор чутка на осени зациклился. Нормальный мужик, только трезвым не бывает.

– У него рябина из бороды растёт, Толян.

– Ну а че, у Костяна с теплотрассы мох на спине рос, и никто не жаловался.

Гость дошёл до крыльца. Встал перед окошком, и я понял, что он, в целом, улыбается. Улыбка сидела под усами широкая и очень грустная. Такую видишь у людей, которые давно перестали ждать хороших новостей… но всё ещё ждут.

И в этот момент до меня дошло, кого он мне напоминает…

Какая-то сущность там, на Изнанке, очень много лет подряд смотрела, как вся страна каждое третье сентября шутит одну и ту же шутку. Впитывала, впитывала и вот, впитала. И теперь у неё третье сентября на каждый день в году.

Передо мной стоял мем. Мем, который дорос до статуса VIP-клиента и приехал издалека за покупками.

Я поправил бейджик и включил голос продавца.

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Он наклонился к стеклу. Пахнуло гарью, спелой рябиной и старой бумагой. Голос вышел хриплый, низкий, с трещинами, будто виниловая пластинка, которую слишком долго крутили в подземном переходе.

– Я календарь перевернул… а там снова пустота.

Пауза. Капля упала с полей шляпы в лоток.

– Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры… костры сами себя не разожгут.

Первая мысль была честная и глупая: мужик, декабрь на улице. Твой день был три месяца назад, страна отшутилась и разошлась по домам, для этих мемов сильно поздновато.

Вторую мысль я додумывать не стал. Если клиенту нужно, чтобы у него в каждом дне года стояло третье сентября, если он готов за это платить, а платить он явно готов, то кто я такой, чтобы читать ему лекции про сезонность? Клиент всегда прав. Особенно клиент с пожаром в очках.

Календари я ему, разумеется, не продам. Правило висит на стене, а сдавать сдачу ногтями или кровушкой мне пока не хочется.

А вот зажигалку можно.

Я снял с полки самую простую, за двадцать пять, пробил. Терминал послушно посчитал двенадцать пятьдесят, касса дзинькнула, ящик выехал. Положил зажигалку в лоток и вытолкнул наружу.

– Зажигалка, двенадцать пятьдесят со скидкой.

Он взял её длинными пальцами, не глядя, как берут вещь, которую покупали уже тысячу раз. Спрятал в карман плаща. Улыбка не изменилась, но очки чуть повернулись в мою сторону, и деревья в них качнулись.

– А календарь?

Тут я и решил схитрить. Обычной кассирской отмазкой, которой сотни раз отшивал бабок, требующих молоко подешевле и хлеб посвежее. Никто никогда не спорит с «закончились», это волшебное слово, оно снимает с продавца всякую ответственность.

– Закончились календари, уважаемый. Вчера последнюю партию забрали.

Он стоял и ждал. Смотрел и ждал. Дождь стучал по козырьку. И под этим взглядом, точнее под двумя пожарами, я на свою голову решил, что фразе не хватает достоверности, деталь нужна, маленькая, живая деталь, и добавил осторожно, почти шёпотом:

– Второго сентября.

Свет в очках вспыхнул.

Пламя горящих рябин взлетело в стёклах вверх, послышался треск древесины, и мне показалось, что жар дошёл до меня сквозь армированное стекло. Улыбка под усами исчезла. Просто исчезла, будто её стёрли, и лицо стало ровным, спокойным, очень внимательным.

Рябина в бороде перестала шевелиться.

– Но ведь всё было всерьёз… – сказал он тихо.

За спиной у меня что-то щёлкнуло, и я повернул голову.

Экран Терминала налился красным. Зелёные буквы пропали, вместо них по чёрному полю поплыла строчка, которую я раньше не видел ни в одной инструкции:

[ОШИБКА ОБСЛУЖИВАНИЯ: ВРЕМЕННОЙ ПАРАДОКС ИНИЦИИРОВАН]

А потом откуда-то, не из динамика Терминала и не с улицы, а как будто из самого воздуха торгового зала, раздался звук.

Сухой, короткий… Так звучит страница, когда её перелистывают.

Глава 16

Шансонье

Я от неожиданности моргнул.

…За стеклом никого больше не было. Красный дождь стучал по козырьку, в лотке лежала одна капля, стёкшая со шляпы, и всё. Ни плаща, ни бороды, ни пожара в очках. Крыльцо, фонарь, синее небо и мокрый асфальт, на котором даже следов не осталось.

Я ещё раз оглядел улицу через перфорацию. Трамвайные пути пустые. Гаражи пустые. Тишина такая, что слышно, как рассол в банке булькает.

– Толян, ты видел, куда он делся?

– Кто?

– Мишаня твой. С рябиной.

– Да ушёл, наверное. Он такой, покурит и уйдёт. Ты ему зажигалку дал?

– Дал.

– Ну вот. Че ты паришься.

Я посмотрел на Терминал. Красная строчка про парадокс исчезла, экран снова светился зелёным и показывал время 00:04. Дедовские часы на руке показывали то же самое, и это меня слегка успокоило. Хотя, мне казалось, что прошло чуть больше времени… ну да ладно.

Открыл кассовый ящик, чтобы проверить выручку. Денег за зажигалку там не было.

Не понял…

Рулон чековой ленты лежал так, будто с полуночи я не пробил ни одной позиции. Я даже пощупал зажигалки на полке. Все на месте, считая ту, которую я точно положил в лоток пять минут назад.

– Толя, я продавал зажигалку?

– Продавал. Я видел.

– А она на полке.

– Значит, вернул. Мишаня честный.

По козырьку снова застучали капли, гуще. Запахло палёными листьями.

Из-за угла гаражей, со стороны путей, вышел человек в плаще и шляпе. Тот же рост, та же походка, те же красные нити с полей. Он шёл к окошку, как в первый раз, не спеша, прижимая к груди пачку фотографий.

Дошёл. Наклонился к стеклу.

– Я календарь перевернул… а там снова пустота. Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры сами себя не разожгут.

Слово в слово. Та же интонация, та же трещина в голосе на слове «пустота».

Первое, что делает грузчик, когда видит проблему, это берёт в руки то, что тяжелее. Я нагнулся и достал из-под прилавка швабру.

– Уважаемый. Календарей нет, зажигалок нет, магазин закрыт на инвентаризацию. Идите в переход, там у вас баян.

Он смотрел на меня сквозь стекло. Пожар в очках потрескивал.

– Мне надо перевернуть.

– Переверните где-нибудь ещё. Три месяца назад вся страна перевернула всё что можно и что нельзя. Уже не смешно.

Я стукнул черенком по внутренней стороне двери. Звук вышел глухой и жалкий, как будто я пытался напугать грозу.

Гость исчез. Не ушёл, не шагнул в сторону, а просто перестал быть, и швабра в моих руках сразу показалась глупой палкой.

Дедовские часы показывали 00:04. Терминал тоже показывал 00:04.

Я стоял, смотрел на цифры, и чувствовал, как внутри поднимается тот особенный холодок. Который бывает, когда в накладной не сходится количество мест.

– Толян.

– А?

– Мы застряли.

– Где?

– В четвёртой минуте первого.

Он подумал, посмотрел на укроп.

– Ну и че, нормальная минута. Я в девяносто шестом три дня в понедельнике жил после Нового Года. Просыпался, а всё понедельник и понедельник.

Гость снова вышел из-за гаражей.

На этот раз я его не дослушал. Едва он наклонился к стеклу и открыл рот, я нащупал под прилавком тумблер и надавил.

«Заря» ударила фиолетовым. Сквозь армированное стекло свет показался белым, он залил крыльцо, лоток, шляпу, фотографии. Гость даже не пошатнулся. Стоял в этом свете спокойно, как стоят под душем после долгого дня, и с плаща у него потянулись струйки дыма.

Он тлел. Сначала поля шляпы, потом борода, рябина в ней вспыхнула гроздьями, как гирлянда. Он поднял лицо к прожектору и улыбнулся своей грустной улыбкой.