Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Да вы охренели! Какие лет? Вы чё, угораете? Я на вас заяву накатаю! – он огляделся, но везде встречал лишь равнодушные глаза персонала. – Сергей! Сергунька, ну ты чё, мы ж свои!

– «Сергунька» стоит еще плюс десять лет, – невозмутимо ответил Рейвер. – За фамильярность прейскурант отдельный.

Депрессия наступила быстро. Стас сдулся и схватился за голову. Мажор размазал по щекам слезы вперемешку с соплями и выдал уже вполне человеческое, искреннее:

– Папа меня убьет…

– Не убьет, – Рейвер присел рядом с ним на корточки и почти по-отечески потрепал по плечу. – Твой папа тебя даже не хватится. Для него ты будешь просто очень усердным сыном, который нашел стабильную работу. С проживанием, если захочешь. Родители такое любят.

К ревущему Стасу подошла хостес с вежливой улыбкой и синим фартуком в руках. Штрих-код на шее парня замерцал, полоски перестроились, и я почти услышал, как где-то в недрах клуба пикнул сканер.

– Ваш долг составляет четыреста двенадцать лет работы в техническом секторе, – проворковала хостес, надевая на него фартук. – Вы можете начать отрабатывать прямо сейчас, чтобы уменьшить сумму. Готовы приступить к смене?

И Стас, наш Стас, гроза первокурсниц и король сторис, покорно кивнул и взял протянутую швабру.

До меня дошло с опозданием на такт. Я только что посмотрел, как в клубе «Полночь» нанимают персонал.

– Прошу прощения за неудобства, – Рейвер поднялся и элегантно, насколько это возможно для однорукого человека в драном дождевике, указал нам на выход. – Обычно у нас потише. Пойдемте, провожу. Ночь на дворе, а вам, студентам, еще до дома добираться.

Мы пошли. У самых дверей я не удержался и оглянулся.

Стас стоял посреди разгромленного зала в синем фартуке и старательно, неумело возил шваброй по чернильной луже. Лужа под шваброй лениво складывалась в уравнение с ошибками и не хотела оттираться.

Что ж. Теперь у Стаса, как и у меня, есть подработка в аномальной точке с проживанием.

Можно поздравить. Наверное.

Наружу нас выпустили через ту же проходную со стальной дверью. После багрового ада танцпола она казалась почти уютной, как приемная стоматолога.

– Такси я вам уже вызвал, – сообщил Сергей, шагая впереди. – Черное, теплое, водитель человек. Последнее уточняю, потому что был прецедент.

– Какой прецедент? – спросил я и тут же пожалел.

– Клиент доехал до дома за четыре минуты. Из Чернопрудова до Бутова. Больше он такси не вызывает, ходит строго пешком или на велосипеде. И много молится.

У стеллажей с колбами нас уже ждали охранники-шкафы. Один сверился с записями и снял с полки две склянки: в одной клубился белый туман, свернувшийся плотным комком, в другой холодно поблескивало что-то механическое.

Наши залоги. Наши выдохи.

– Возврат депозита, – сказал охранник голосом, которым обычно зачитывают приговоры. – Претензий к хранению нет?

Я взял свою колбу и посмотрел на просвет. Внутри сидела она, моя жаба. Белая, туманная и невозмутимая, лапки сложила на пузе. За время нашего отсутствия она, кажется, стала еще плотнее и довольнее, как будто хорошо поужинала.

– Претензий нет, – сказал я. – Как её… обратно?

– Откупориваете и вдыхаете. Резко, до конца. Если чихнете в процессе, будете полчаса ловить ошмётки по гардеробу.

Лера уже открыла свою колбу. Ледяное сердце, проткнутое иглами, тихонько тикало внутри, заводной ключик в его боку медленно проворачивался. Она поднесла склянку к губам и вдохнула, коротко и жестко, как лекарство.

Сердце скрутилось в туман и втянулось к ней в рот. По её лицу пробежала судорога, зрачки на секунду расширились… и всё. Королева снова была в комплекте.

Я замешкался, повертел колбу, проверил пробку, прикинул, не треснуло ли стекло.

– Что ты так трясешься над своей жабой? – не выдержала Лера.

– Я не трясусь, а провожу приемку товара. – Я откупорил колбу. – И вообще, имей уважение. Если бы не её меркантильная сучность, я бы уже давно отъехал. Либо в морг, либо в дурку. Либо туда и туда сразу, по акции.

– Сущность.

– Я сказал, как сказал.

И вдохнул.

Ощущение было, будто проглотил зимний воздух пополам с чувством выполненного плана продаж. Внутри что-то встало на место, щелкнуло, как ящик кассы, и мир сразу стал понятнее: вот расходы, вот риски, вот Лера, вот выход.

А потом я почувствовал под языком что-то твердое.

Маленькое, круглое и холодное. Я осторожно, прикрывшись ладонью, будто зевнул, выплюнул это в руку.

На ладони лежала монетка. Золотая, старинная, потертая, с профилем кого-то бородача и надписью на языке, которого я не знал. Настоящая.

Я поднял глаза на колбу. Пустая, ага. Потом мысленно заглянул внутрь себя, туда, где снова сидела жаба.

Жаба смотрела на меня с невозмутимостью существа, которое не совершало ничего противозаконного, а если и совершало, то доказательств нет.

Понятно… выходит, моя жаба активно работала. То ли взяла с Клуба процент за хранение себя любимой, то ли обчистила соседей по стеллажу, пока те клубились и тикали.

Мой собственный выдох, оставленный без присмотра на три часа, умудрился нафармить лут.

Я аж загордился. Вот что значит воспитание. Другие оставляют в залог душу, и она сидит грустит, а моя душа возвращается с прибылью.

Интересно, а это можно поставить на поток? Сдавать выдох на хранение почаще… Надо обдумать. Осторожно обдумать, с калькулятором.

Монетку я убрал в тот же карман, к долларам. Пусть знакомятся.

– Проверьте меня, – Лера тем временем повернулась к охранникам. – Зеркало. Хочу убедиться насчет «зайца».

Шкафы переглянулись, но спорить не стали. Один принес то самое зеркало в простой оправе, размером с блюдце, которым нас мурыжили на входе.

Лера посмотрела в глаза отражению. И моргнула три раза, медленно, с расстановкой.

Отражение моргнуло три раза. Ровно три. Ни одного лишнего.

– Чисто, – прогудел охранник. – Паразит утилизирован в процессе пребывания. Клуб «Полночь» благодарит за то, что принесли корм с собой.

Лера выдохнула. Совсем чуть-чуть, самыми уголками плеч, но я заметил. Что бы за дрянь ни каталась на ней «зайцем» всё это время, дрянь осталась здесь. Переварена лучшим заведением города.

Снаружи ждала ночь, промзона и морось. После сухого клубного воздуха московская сырость казалась нектаром, я дышал ей, как турист морем. У ржавой гермодвери уже светились фары такси. Обычного, черного, с шашечками. Никогда бы не подумал, что вид приложения «поездка 12 минут» может так согревать сердце.

– Ну что ж, – Рейвер остановился у машины. Дождевик он так и не снял, пустой левый рукав был небрежно заткнут в карман, как будто рука там просто отдыхала. – Приятно было поработать. Стажер, не забрасывай тренировки. Капля, три тридцать три, лук, НДС. Через пару дней жду отчет о прогрессе.

– А если побочки?

– Пиши, не стесняйся. Только не голосовыми, я их не перевариваю. У меня от чужих голосов в ухе зудит, рука сама к катане тянется.

Он повернулся к Лере. И вдруг наклонился к ней, близко, почти к самому уху. Говорил тихо, но ночь стояла глухая, и я расслышал каждое слово.

– Часики тикают, Валерия. Иглы ржавеют. Если струна лопнет, ты знаешь, по какому адресу приходить за новой.

Я не понял ни слова. То есть слова-то были простые, а смысл лежал где-то там, куда меня не пускали. Но я видел, как у Леры дернулась рука. Как пальцы сами потянулись к горлу.

Она ничего не ответила. Только коротко кивнула, практически одними ресницами.

– Йоу, вот и славно, – Рейвер выпрямился и снова стал прежним балагуром. – Всё, разбегаемся. У меня на остаток ночи важная встреча назначена, а я без руки и в рваном плаще. Неловко перед дамой.

– Перед дамой? – не удержался я.

– Скорее перед головой дамы, – он подмигнул зеленым глазом. – У нас с ней литературный клуб. Я читаю, она комментирует.

Аллочка. Он идет разговаривать с головой Аллочки. Я решил, что эту информацию моя психика обработает как-нибудь потом, в порядке общей очереди.

– Бывайте, студенты. – Рейвер козырнул нам культей, развернулся и пошел обратно к гермодвери, насвистывая что-то бодрое. Зеленый дождевик светился в темноте промзоны, как знак аварийной остановки.

Мы загрузились в такси. Водитель, слава богу, оказался обычным усталым мужиком, который спросил только «музыку не громко?» и больше не разговаривал.

Вот между прочим… чел на элитном бизнес такси сюда ехать не захотел. А этот простой мужик вообще без проблем.

Первые минут пять мы ехали молча. За окном промзона сменялась спальником, гаражи девятиэтажками, и с каждым поворотом реальность становилась всё более настоящей. Ларьки. Светофоры. Мужик выгуливает грустную таксу в дождевике. Обычный, человеческий, лучший в мире город…

Погоди… Мужик выгуливает таксу? Я глянул на часы… В три часа ночи???

Ладно. Ну выгуливает и выгуливает. Может, приспичило животинке? Зачем впадать в паранойю.

– Спрашивать про «часики» бесполезно? – уточнил я.

– Бесполезно, – буркнула Лера.

– А если я скажу, что сегодня закрыл тебя собой от щупальца?

– Не собой, а ножкой от стула.

– Ножка стула в моих руках. Юридически это я.

Лера почти улыбнулась. На одну шестнадцатую, но я засчитал.

– Не сегодня, Денис, – сказала она тише. – Правда не сегодня. Мне надо сначала самой… пересчитать иглы.

И я отстал. У каждого, конечно, свой блокнот с замочком. Но у Леры этих замочков… слишком много.

Мне не нравятся, когда меня держат за дурачка, которого можно кормить обедами. А потом кинуть, когда дурачок перестанет быть нужен. Лера говорила про команду, про рейд-пати… только какое на хрен пати, когда от одного члена команды всё скрывают?

Либо пусть выкладывает всё как есть, либо до свидания.

У магазина такси притормозило. Родная вывеска «ПРОДУКТЫ 24» горела сквозь морось всеми своими честными ваттами, и я поймал себя на том, что смотрю на ларек с нежностью, с какой люди смотрят на дом после долгой командировки.

– Спасибо, что пошел со мной, – вдруг сказала Лера, когда я уже взялся за ручку двери. – Одна бы я оттуда… по-другому вышла.

– Сочтемся. С тебя конспекты по терверу.

– С меня конспекты, с тебя молчание про слёзы.

– Какие слёзы? Я весь вечер простоял лицом к стенке, ничего не видел.

– Правильный ответ.

Такси уехало, унося красные габариты в морось. А я отпер магазин и вошел в темный торговый зал.

Ночь на дворе, а смены у меня нет. Официальный выходной. Рольставни опущены, касса спит, Терминал темный. Тишина стояла такая непривычная, что ушам было щекотно.

Из подсобки навстречу мне вышел Котя. Потянулся, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел с укором: являешься ночью, пахнешь неоном и чужими тварями, а сосиски где?

– Не поверишь, где я был, – сказал я, наваливая ему корма с горкой, за вредность. – В элитном клубе. Меня чуть не сожрало уравнение, а наш Стас теперь уборщик на четыреста лет.

Котя выразил соболезнования довольным хрустом.

По-хорошему, надо было падать на матрас и спать до полудня. Организм требовал, поясница поддерживала требование письменно. Я уже стянул пиджак, добрел до подсобки…

И вспомнил про квас.

Ноги сами принесли меня обратно в зал, к прилавку. Я присел на корточки и выдвинул Нижний Ящик.

Он встретил меня привычным сквознячком не отсюда. Среди товаров особого ассортимента, между табаком из забора Изнанки и банкой соленых огурцов, на которую я старался не смотреть, стояла она. Бутылка темного стекла, без этикетки, с залитой сургучом пробкой.

Аномальный квас из последней партии с поддона. Жидкость, растворяющая пятаки и растившая печень Рейвера до состояния отдельного биологического вида.

Я достал её и повертел в руках. Внутри лениво колыхнулось что-то густое. Мне показалось, или оно колыхнулось навстречу моей руке?

В кармане завибрировал телефон.

Три часа ночи, выходной, а Директор не дремлет. Синяя иконка «Телеги», сообщение от Директор_24:

«Кротов, я вижу, ты к ассортименту приглядываешься. Консультировался со сторонними специалистами по поводу Нижнего Ящика? Похвальная инициатива, но напоминаю: дегустация подотчетного товара сотрудниками приравнивается к хищению. Употребление на рабочем месте – увольнение по статье. Но если ты пьешь в нерабочее время, как частное лицо… Главное, чеки сохраняй».

Я перечитал дважды.

«Видит» он. Камер в зале я так и не нашел, но Директор стабильно видел всё, исключая разве что мои разговоры в клубе на другом конце района. Это была первая мысль.

Вторая мысль была важнее. «Чеки сохраняй». Переведем с директорского на русский: покупай за свои, пробивай по кассе, пей на здоровье, я не против. Он не запрещал. Он, зараза, почти благословлял. И заодно поднимал себе выручку, потому что квас из Нижнего Ящика стоил норм так.

Классический Директор. Даже мою возможную мутацию он умудрился превратить в товарооборот.

Котя запрыгнул на прилавок, подошел к бутылке и принюхался. Шерсть на его загривке медленно поднялась дыбом. Он посмотрел на квас, потом на меня, потом снова на квас, и во взгляде его читалось профессиональное мнение зама по безопасности: хозяин, ты дурак?

– Не смотри так, – сказал я. – Это инвестиция. В иммунитет, во второй уровень и в турель. Ты же хочешь турель? Турель будет охранять твои сосиски. И делать пиу-пиу-пиу. Или даже тра-та-та.

Аргумент про сосиски Котя обдумал, но взгляд оставался укоризненным.

Я сидел на корточках перед открытым Нижним Ящиком, держал в руках бутылку с жидкой Изнанкой и прикидывал. Пить сейчас, на ночь глядя, после клуба, битвы и глаза на щеке? Организм и так пережил за сутки больше, чем за сессию. Или по-человечески выспаться и начать завтра, в воскресенье, на свежую голову, с луком и пластиковой ложечкой по всем правилам?

Разум голосовал за завтра. Жаба воздержалась, она любовалась монеткой.

А потом я посмотрел на дедовы часы.

Хронограф честно тикал вопреки всем аномалиям мира. Стрелки показывали три часа двадцать девять минут.

До трех тридцати трех оставалось четыре минуты…

Вы не поверите, но у бутылки всё-таки была этикетка. Крохотная, приклеенная сбоку и вниз головой, будто её лепил кто-то, кто про людей только слышал. Да и то краем уха.

Я поднес бутылку к свету терминала и прищурился.

«КВАС Традиционный. Новый сорт».

Ниже шел состав, и вот тут начиналось интересное.

«Состав: вода (взята), солод ржаной, сахар (отдан без согласия), дрожжи хлебопекарные, дрожжи не».

Всё. Строчка обрывалась. Дрожжи не. Не что? Не хлебопекарные? Не дрожжи? Не спрашивай?

– Котя, – сказал я, – вот скажи мне как зам по безопасности. «Дрожжи не» – это нормально?

Котя сидел на прилавке в позе сфинкса и всем видом показывал, что за такие вопросы в серьёзных кошачьих прайдах лишают сосисок.

– Согласен, – кивнул я. – Тревожненько.

Дальше значилось: «Дата изготовления: Сотворение. Годен до: Суд». И совсем мелким шрифтом: «После вскрытия хранить».

Не «хранить в холодильнике», не «хранить три дня». Просто хранить. Видимо, чтобы не убежал.

Незаконченная строчка про дрожжи засела в голове как заноза. Классика: недорассказанный анекдот помнишь годами, а лекцию по матстатистике забываешь на выходе из аудитории. Подозреваю, этикетку писал тот ещё садист.

Ладно. Хватит читать, пора работать.

Рейвер дал четкую инструкцию, и я собирался выполнить её с точностью аптекаря, у которого проверка. Никакой магии, никаких свечей и пентаграмм. Только ритейл, только хардкор.

Первым делом я оторвал кусок чистой кассовой ленты и расстелил на прилавке. Получилась стерильная рабочая зона… ну, по меркам круглосуточного ларька стерильная. Сверху положил пластиковую ложечку, оставшуюся от «Доширака». Дешевую, мутно-белую, с заусенцем на ручке. Рейвер настаивал: только дешевый пластик. Серебро квас уважает аж до взрывоопасности, а одноразовую ложку презирает, и в этом презрении наше спасение.

Рядом я торжественно водрузил половину луковицы. Репчатой, злой, очищенной до скрипучей белизны.

Понюхал. Глаза сразу защипало.

– Прекрасно, – оценил я. – Якорь реальности готов. Ничто так не возвращает в бренный мир, как сырой лук. Проверено поколениями.

Котя чихнул и отсел подальше.

Теперь главное. Я взял бутылку, с усилием обломал жесткий сургуч – красные крошки со стуком брызнули на прилавок, – и потянул пробку. Она вышла с тихим вздохом, будто бутылка долго держала дыхание и наконец выдохнула.

Запахло… квасом. Обычным, хлебным, бабушкиным. С легкой ноткой чего-то еще, чего-то похожего на… почему-то запах между вагонами метро глубокой ночью.

По крайней мере мне так показалось. Хотя и ассоциация странная, согласен.

Я наклонил бутылку над ложечкой, целясь выдавить одну каплю.

Капля не пошла.

Жидкость внутри была густая, как мазут пополам со сгущенкой. Она доползла до горлышка, выглянула наружу тёмным глянцевым языком… и потянулась не вниз, к ложке, а вбок. К моим пальцам, к теплу.

– Э, нет, – сказал я и отодвинул руку.

Язык кваса послушно изогнулся следом. Гравитация его интересовала примерно как меня курс философии: слышал, что существует, но лично не сталкивался.

– Так, – я перехватил бутылку. – Слушай сюда, продукт. Ты пробит по кассе. Чек сохранен. С юридической точки зрения ты теперь мой, и капать ты будешь туда, куда скажет собственник.

Продукт аргумент не оценил и начал уползать обратно в бутылку. Медленно, с достоинством, как кот, которого позвали купаться.

Пришлось идти на крайние меры. Я достал из стакана с приборами пластиковый ножик, тоже дошираковский, прижал горлышко над ложкой и буквально срезал каплю с тянущегося языка.

Квас издал звук. Тихий, но отчетливый, похожий на треск рвущегося шелка. У меня по рукам побежали мурашки, а Котя на дальнем конце прилавка встал и распушился в полтора кота.

Капля шлепнулась в ложечку и улеглась там идеальной черной полусферой. Не растеклась. Лежала и, готов поклясться, ждала.

Я с силой вогнал пробку обратно в горлышко, смахнул сургучные крошки в сторону и на всякий случай придавил сверху гирькой от весов. Потом посмотрел на дедовы часы.

03:31

Две минуты. Сердце стучало ровно, но как-то громко, будто тоже читало этикетку и запомнило про зловещее «дрожжи не».

– Значит так, Котя, – сказал я, потому что молчать было хуже. – План простой. В три тридцать три я это глотаю. Потом думаю про налоги. Потом ем лук. Потом либо получаю иммунитет к Изнанке, либо ты становишься единственным сотрудником точки и тебе придется освоить кассу. Лапой по клавише, чек в зубы, всё как учили.

Котя смотрел на меня янтарными глазами, и в них читалось: «Оклад мой сосисочный не трогай, остальное делай что хочешь».

– И вот еще, – добавил я. – Если из меня полезет что-то с щупальцами, не ешь это. Даже если оно будет пахнуть сосисками. Особенно если оно будет пахнуть сосисками.

03:32

Я взял ложечку. Рука не дрожала, и я решил считать это хорошим знаком. Капля в ложке чуть заметно колыхнулась, разворачиваясь к моему лицу, как подсолнух к солнцу.

Приятного мало, когда на тебя…. кхм… разворачивается жидкость. Да ещё и, сука, неньютоновская во все поля…

В голове напоследок пронеслось всё, что положено проноситься: Рейвер с его пластиковой катаной, Лера с заводным сердцем, штрих-код на шее Стаса, четыреста двенадцать лет со шваброй. И зарплата вместе с Терминалом второго уровня.

Жаба внутри меня положила лапу мне на плечо и сурово кивнула. Мы были готовы.

Секундная стрелка хронографа доползла до пятидесяти восьми.

Пятьдесят девять…

Экран терминала мигнул зеленым.

03:33

Я закинул каплю в рот.

p.s.: На Бусти (ссылка в примечании к книге) закинул еще пак бонусных Артов для Клуба + в Телеге тоже скоро будет

Глава 9

В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну

Особняк, которого нет на картах

Особняк в это утро гудел, как улей после встречи с медведем.

Гоша тащил через большую гостиную стремянку, семь корзин из-под фруктов и полотенце размером с парус. Корзины он нес осторожно, потому что содержимое огрызалось.

В одной корзине лежали пальцы. В другой шевелились фрагменты рук. Третья, самая беспокойная, была накрыта крышкой и подпрыгивала.

– Тихо, тихо, госпожа Эрранти, – бормотал Гоша в крышку. – Сейчас вас соберут. Уже несут нитки.

Из корзины донеслось приглушенное рычание. Судя по интонации, госпожа Эрранти высказывалась о происхождении Гоши, всей его родни и лично Зеленого Пса. Разобрать слова мешало то, что рот госпожи лежал отдельно, лицом вниз.

…Посреди гостиной, на дубовом столе размером с маленький теннисный корт, Шамхат раскладывала сестру, как пазл на две тысячи деталей.

Работала она вдумчиво, с цыганской иглой в руке и с нескрываемым удовольствием на лице. Нитка тянулась золотая, прочная, из тех, которыми в этом доме зашивали вещи посерьезнее платьев.

– Так, – промурлыкала Шамхат, прикладывая кусок предплечья к плечу. – Это сюда… Нет, погоди. Это, кажется, от бедра. Милая, у тебя все части такие мускулистые, что я пугаюсь немножечко.

Корзина с ртом взорвалась глухим неразборчивым ревом.

– Не ругайся, я стараюсь, – Шамхат сделала стежок. – И не дергайся. Шов пойдет волной, будешь потом полосатая, как зебра. Хотя тебе пошла бы смена стиля.

Кусок предплечья попытался вырваться и уползти. Характер у Эрранти был такой, что им пропиталось каждое отдельно взятое ребро. Пальцы в корзинке пытались сжиматься в кулаки, локоть бодался, а левая ступня уже дважды пнула Гошу.

– Вот же порода, – восхитилась Шамхат, прижимая беглое предплечье коленом. – Тебя даже по кусочкам не собрать без боя. Гоша! Подержи вот это. Оно кусается? Нет, кусается другое. Держи смело.

Гоша взял. По лицу его было видно: двенадцать лет практики, а к некоторым вещам не привыкнуть.

Занятная деталь, которую Гоша старался не разглядывать: срезы на кусках госпожи были неправильные. Ни капли крови, вся она оставалась внутри, будто ей запретили вытекать. Сами срезы блестели гладко и матово, как оплавленный воск.

И пахли куски не железом и не плотью. Тянуло от них дешевым паленым пластиком, как от китайской игрушки, забытой на батарее. И еще чем-то свежим и колким, как воздух после грозы.

Будто рубили госпожу Эрранти не по мясу, а по самой ее идее. По сути.

Шамхат тоже принюхалась, наморщила нос над платком.

– Фу. Милая, от тебя несет игрушечным драконом с рынка. Этой его… палкой. Надо же, горстка пластмассы, а какая глубина среза.

Корзина с ртом издала звук, от которого треснула ваза эпохи Мин в углу.

– Да-да, я поняла, ты его ненавидишь. Лежи ровно.

В другом конце гостиной жизнь текла куда приятнее.

Там, на массажном столе из цельного мрамора, лицом вниз лежала Каруми. Совершенно обнаженная, если не считать трех килограммов браслетов, которые она отказалась снимать даже под страхом складок на коже.

Стесняться было некого. Люди в этом доме проходили по категории «мебель и питомцы», а при питомцах, как известно, можно ходить хоть в чем, хоть без ничего.

Над Каруми возвышалась Илтани.

Старшая Сестра сняла пиджак, закатала белоснежные рукава и разминала сестре плечи с точностью часовщика и хваткой портового крана. Делала она это, разумеется, идеально. Илтани все делала идеально, и получала от этого факта отдельное, глубокое удовольствие.

– М-м-м… – простонала Каруми в подушку. – Сестрица… чуть левее… да-а… Откуда у тебя такие руки, ты же сроду не работала…

– Работала? – уточнила Илтани, вдавливая большие пальцы между лопаток. – Я властвую. В том числе над твоими зажимами. Вот этот, например, сидит тут с падения Ниневии. Распустился. Совсем страх потерял.

Хрустнуло так, что Гоша на стремянке присел.

– А-а-ах! – Каруми выгнулась, браслеты лязгнули. – Ой, мамочки… Сестрица, милая… для новичка ты очень хороша…

Тишина.

Гоша замер на стремянке. Шамхат замерла с иглой. Даже корзина с ртом притихла.

– Для… новичка, – медленно повторила Илтани.

– Я не то имела в виду! – пискнула Каруми, но было поздно.

Илтани наклонилась к самому уху сестры. Пальцы ее легли на две точки у основания шеи, о которых не пишут в учебниках по массажу, потому что учебники пишут смертные, а смертным такое знать рано.

– Сейчас, – прошептала Старшая бархатно, – я покажу тебе, девочка, что такое опыт четырех тысяч лет.

И нажала.

Что было дальше, Гоша предпочел не видеть, поэтому уткнулся лицом в люстру, которую как раз протирал. Судя по звукам, Каруми последовательно прошла стадии удивления, восторга, эйфории и легкой клинической смерти. Стол под ней мелко дрожал. Где-то на втором этаже сами собой распустились орхидеи Шамхат.

– Беру… свои слова… обратно… – прохрипела Каруми через минуту, стекая по мрамору. – Ты богиня. Всегда была. Прости, я дура.

– Разумеется, – согласилась Илтани и невозмутимо перешла к пояснице.

В ногах у Каруми расположилась Экемми. Стопами сестры она занималась лениво, вполсилы, потому что основное ее внимание было занято завтраком.

Завтрак стоял рядом на коленях. Мужчина лет сорока, в костюме, со стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова его находилась аккурат на уровне колена Экемми, что было удобно.

Экемми размяла Каруми пятку, вздохнула и запустила руку мужчине прямо в макушку. Рука вошла легко, как в теплую воду.

– Июль девяносто восьмого… – пробормотала она из глубин мехового воротника, пошарив. – Дача, речка… ага, вот.

Из головы слуги она извлекла горсть черешни. Спелой, темной, с капельками влаги на боках.

Мужчина вздрогнул и тихо забормотал:

– Наша Таня громко плачет… уронила в речку мячик…

– Тише, тише, – Экемми забросила черешню под воротник и с наслаждением захрустела. – Тише, Танечка, не плачь.

Слуга затих. Экемми брезгливо вытерла пальцы о его волосы, снова запустила руку и достала персик. Целый, бархатный.

Посмотрела на него скептически, перевела взгляд на разомлевшую Каруми. Тяжело, мученически вздохнула, как человек, отдающий почку.

– На, – буркнула она, протягивая персик. – Только не чавкай. И это последний, у него там дальше одна ипотека.

– Ты прелесть, – Каруми впилась в персик, позволяя сестре кормить себя. – М-м, восемьдесят девятый год?

– Восемьдесят восьмой. Первая любовь, слева от косточки.

С дальней кушетки, из полумрака, в головы всем присутствующим просочился голос. Тихий, шелестящий, безнадежный.

«Ешьте, ешьте. Перед концом света надо хорошо питаться».

– Намтару, – не оборачиваясь, сказала Илтани. – Мы это уже обсуждали. Конец света отменяется.

«Не отменяется. Лишь переносится. Это разные вещи, сестра. Пес разрубил Эрранти, как колбасу на банкете. Значит, разрубит и нас. Я посчитала: у нас осталось примерно…»

– Намтару.

«…вечность, но испорченная», – упрямо закончила Намтару и умолкла, скорбно шурша шелком в темноте.

Килили не сказала ничего. Она сидела у окна в своей шляпе с вуалью и смотрела. На что именно, не знал никто, но у Гоши от этого взгляда чесалось между лопаток, хотя смотрели явно не на него.

Тем временем на дубовом столе наметился прогресс. Эрранти была собрана уже процентов на шестьдесят: торс, одна рука, обе ноги. Ноги, правда, пришлось привязать к столу шелковыми шнурами, потому что они порывались встать и пойти мстить самостоятельно, без остального комплекта.

Шамхат как раз потянулась к очередной корзинке и выудила оттуда нечто розовое и мускулистое.

– Так, а это у нас… язык. Куда же тебя… – она задумчиво повертела находку. – А знаешь что, милая? Пришью-ка я его пока на спину. Временно. Чтобы не потерялся.

И пришила. Тремя аккуратными стежками, между лопаток.

Эффект получился сокрушительный. Язык на спине немедленно заработал, и впервые за утро речь Эрранти зазвучала внятно, хоть и доносилась из неожиданного места:

– … убью! Расчленю! Сама! Своими руками! Обеими! Когда пришьешь вторую! Шамхат, ты специально⁈

– Конечно, специально, – нежно подтвердила Шамхат. – Иначе ты бы всю штопку проругалась мне в ухо. А так ругаешься в потолок, потолку не привыкать.

– Пришей рот на место, гадина сладкоголосая!

– Рот будет в свою очередь. Сначала печёночка. Она у тебя такая сочная, м-м-м…

– Какую очередь⁈ Ты меня как оливье собираешь!

– Уж какая есть. Скажи спасибо, что не Каруми штопает. Она бы тебе за каждый стежок счет выставила.

– Между прочим, да, – отозвалась с массажного стола Каруми, не открывая глаз. – Ручная работа, эксклюзив. Я бы взяла недорого. Год памяти за шов.

Язык на спине Эрранти изогнулся от возмущения.

– Слышали⁈ Вот! Вот об этом я толкую, курицы вы вавилонские! – голос ее набрал знакомую вулканическую мощь, оконные стекла отозвались тонким звоном. – Пока меня рубили в паштет! Пока я одна, ОДНА, дралась с этим псом и его пластмассовой зубочисткой! Чем занимались вы⁈

В гостиной наступила выразительная пауза.

– Ну почему сразу одна, – Илтани неспешно перешла к плечам Каруми. – Я, помнится, тоже участвовала.

– Ты – да! – тут же сдала назад Эрранти, и даже язык на спине как-то втянулся. – Ты, сестрица, конечно. Ты вон ему машину сложила пополам. Вместе с куском проспекта. Красиво сложила, я аж залюбовалась, за что, собственно, и поплатилась левой рукой. Но остальные!

– Я тоже помогала, – обиделась Каруми.

– Чем⁈

– Я оценивала ущерб. В реальном времени. Между прочим, три здания, эстакада и его дивный автомобиль. Я вела учет! Кто-то же должен был вести учет!

– Учет! – язык аж скрутился. – Экемми! А ты⁈

Экемми прожевала черешню и пожала плечами где-то внутри мехового манто:

– Я держала твое пальто.

– Мое пальто сгорело в первые десять секунд!

– Вот именно. И я держала то, что осталось. Это было морально тяжело. Пепел, он такой… сыпучий.

– Шамхат!

– А я, – Шамхат сделала стежок и мечтательно улыбнулась под платком, – махала вам платочком с крыши. Поддерживала боевой дух. Между прочим, шелковым платочком, он теперь в копоти. Я считаю, это жертва.

– Платочком… – Эрранти задохнулась. Язык на спине несколько секунд беззвучно шевелился, подбирая слова из тех эпох, когда ругательства еще имели силу проклятий. – Она махала платочком. С крыши. Пока меня резали на семь корзин!

– На девять, – уточнила Шамхат. – Две еще в прихожей. Гоша, занеси!

– НА ДЕВЯТЬ!

«Я тоже помогала, – печально прошелестела из угла Намтару. – Я лежала неподалеку и думала о том, что Пёс обречен. Возможно, это его немного деморализовало».

– Его⁈ Да он ржал! Я слышала, как он ржал, когда… – Эрранти осеклась.

– Когда что? – вкрадчиво спросила Шамхат, завязывая узелок.

– Неважно.

– Не-е-ет, милая, договаривай. Когда он ржал?

– Когда… – язык на спине понизил голос до рычания, – когда я застряла в его дурацкой гермодвери в Клуб. Наполовину. И он сказал… он сказал: «Мадам, вы задерживаете очередь».

Гостиная содрогнулась. Каруми хрюкнула в подушку. Экемми поперхнулась черешней. Даже плечи Намтару слегка затряслись.

Только Илтани не засмеялась. Она смотрела поверх голов, куда-то в стену, и пальцы ее на секунду сжались чуть сильнее, чем требовал массаж.

Каруми пискнула. Но возражать не посмела.

– Смейтесь, – процедила Эрранти. – Смейтесь, дуры. А я пойду и разнесу его клуб по кирпичику. Сегодня же. Вот пришьют мне ноги и вторую руку, и пойду. Раскатаю эту его бетонную бочку, найду его, отберу зубочистку и заставлю ее съесть. Без соли!