Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Либо я чего-то сильно не знал про Леру, либо… Нет, без «либо». Я просто чего-то сильно не знал про Леру. Уже привычное состояние, между прочим. Пора завести под это отдельную полку.

Разговор шёл ровно. Рейвер говорил длинными кусками, Лера отвечала коротко, раза в четыре короче. Классическая переговорная асимметрия: один продаёт, другой держит цену.

Потом Рейвер полез во внутренний карман и достал портсигар. Металлический, потёртый, старомодный, из тех, что останавливают пули в плохих фильмах. Раскрыл, протянул Лере.

Лера качнула головой. Ожидаемо. Наша королева не курит, не пьёт ничего крепче матчи и смотрит на мой крепкий чаек как на биологическое оружие.

И вот тут пошла странность.

Рейвер не убрал портсигар. Он, не глядя, не прерывая своего монолога, подвинул его открытым по столу. В сторону, к пустому месту. Ровно туда, где стоял третий бокал, полный, который вроде как для меня.

Портсигар лёг рядом с бокалом. Типа, угощайтесь.

Я почувствовал, как у меня между лопатками прошёлся холодок, и поясница отозвалась знакомым зудом. Тем самым, который то ли от аномалий, то ли от таскания ящиков, поди разбери. Сейчас, подозреваю, вариант был первый.

Дальше я начал следить за глазами Рейвера. И увидел интересное: когда он увлекался, доказывал, напирал, его взгляд время от времени уходил с Лериного лица. Чуть выше. И чуть правее. В точку над её плечом, где висел ровно ничем не занятый воздух.

Так смотрят не в пустоту. Он глядел в эту точку цепко, как ведущий совещания, который сверяется с реакцией самого важного человека за столом.

Только за столом сидели двое. Бокалов было три. И портсигар был подвинут к третьему.

Я медленно отпил воды из своей честной бутылочки. Так, Денис, спокойно.

Кого ты там держишь, Серёжа? Кто твой невидимый партнёр, которому наливают и предлагают закурить? И знает ли о нём Лера?

Судя по Лере, вроде бы нет. Она ни разу не взглянула в ту точку. Сидела прямая, смотрела строго на Рейвера, работала лицом по своей системе «замри и наблюдай».

Тем временем на экране жанр начал меняться. С деловых переговоров на что-то погорячее.

Рейвер говорил, и по его рукам было видно, что градус растёт: жесты стали шире, ладонь пару раз рубанула воздух. Лера отвечала, и хотя звука не было, я по подбородку видел, что отвечает она уже не короткими фразами, а пулемётными очередями. Плечи её подались вперёд. Кольцо на большом пальце крутилось безостановочно, как счётчик на заправке.

О чём спорим, ребята? О Профессоре? Об этой «личной и деликатной» информации? Или о цене, потому что в этом заведении, как я успел выучить, бесплатно наливают только воду в графин, и то не факт?

А потом Рейвер сказал что-то короткое.

Я видел только его профиль, но усмешку разглядел прекрасно. Фирменную, наглую, ту самую, с которой он мне когда-то сообщил, что использовал меня как наживку и это было «чисто». Сказал, откинулся в кресле и раскинул руки на спинке: весь такой открытый, довольный. Любуйтесь, такой вот я красавчик.

Лера среагировала за долю секунды.

Рука её метнулась к столу, схватила свой нетронутый бокал и замахнулась. Гранатовая жидкость качнулась к кромке. Ещё сантиметров тридцать дуги, и весь этот благородный напиток отправится бы Рейверу в лицо.

И я бы, честно говоря, мысленно аплодировал стоя.

Но на полпути рука замерла.

Просто остановилась в воздухе, как будто упёрлась в невидимое стекло. Секунду Лера держала бокал в этой мёртвой точке, потом медленно, очень медленно поставила его на место. Пальцы разжимались по одному.

Передумала?

Рейвер даже не дёрнулся. Ни на замахе, ни после. Сидел в той же позе и смеялся, я видел, как трясутся его плечи. А потом поднял обе руки вверх, сдаюсь-сдаюсь, и склонил голову набок с виноватой улыбочкой нашкодившего кота. Мол, перегнул, признаю, простите дурака.

Шутка, значит. Что-то он ей сказал такое, за что в приличном обществе получают бокалом в физиономию? Или ситуация на самом деле тоньше? Раз она не доплеснула, значит вряд ли это оскорбление, иначе Лера бы не сдержалась. Ну не тот у альтушки характер. Не терпильный.

Странно…

Я поёрзал в кресле. Кино захватывало, врать не буду, но чувство было гадкое, как будто читаешь чужую переписку. Хотя постойте. Меня же сюда посадили. Приглашение, первый ряд, бронь на моё имя. Значит, читаем дальше.

За стеклом Рейвер выдержал паузу. Виноватая улыбка стекла с его лица так же бесследно, как до этого стекла наглая. Он выдвинул ящик стола, тот, что справа, и достал оттуда что-то маленькое.

Я прилип к стеклу.

На его ладони лежали очки. Обычные мужские очки, старые, в тонкой металлической оправе, с дужкой, перемотанной у основания изолентой. Правое стекло пересекала трещина.

Хлам. Барахло с антресолей. Такие очки лежат в ящике на даче рядом с высохшими батарейками, и рука не поднимается выбросить.

Рейвер положил их на стол и аккуратно, одним пальцем, подвинул к Лере.

И тут Леру сломало.

По-другому не скажу. Только что на диване сидел стальной уголок в кожанке, выдержавший тварей и хамство Стаса. И вдруг из этого уголка выдернули весь металл разом.

Плечи Леры упали, спина согнулась. Она подалась вперёд, к этим очкам, взяла их со стола обеими руками, бережно, как берут птенца.

И прижала к лицу.

Плечи её затряслись. Мелко, часто, безостановочно. Ледяная королева группы, девочка с завязанными глазами, человек, который на моей памяти ни разу не повысил голос, рыдала над треснувшими очками с изолентой, сидя в кабинете у самого опасного человека этого города.

Чьи очки, Лера?

Я перебрал в голове её досье, то немногое, что она выдала мне своими чайными ложечками. Родители живы, обычные, мебельный бизнес. Про дедушек и бабушек ни слова. Про то, что было в детстве, кроме психологов и угрозы дурки, тоже ни слова. Белых пятен в её биографии больше, чем заполненных, и вот сейчас в одно из этих пятен ткнули пальцем, и оттуда хлынуло.

Рейвер за столом не двигался. Сочувствие даже не пытался изображать. Он взял свой бокал, отпил и смотрел на плачущую девушку поверх стекла. Без жалости. Но, как ни странно, и без холода. Так смотрит врач, который сам только что сделал болезненный укол и теперь ждёт, когда подействует. Со знанием того, что по-другому было нельзя.

Не знаю, что бесило больше: его спокойствие или то, что оно выглядело уместным.

Лера плакала долго. По моим дедовским минуты три, а для плачущего человека это вечность. Очки она так и держала у лица, и я видел, как между её пальцев блестят мокрые дорожки, размывая стрелки.

А потом Рейвер поставил бокал и заговорил.

И вот тут он снова стал третьим Рейвером за вечер. Топ-манагер и трикстер сидели в своих углах тихо.

Сергей говорил, наклонившись вперёд, глядя ей в макушку, потому что лица она не поднимала, и жестикулировал так, что мне через стекло было почти слышно. Ладонь рубила воздух. Указательный палец втыкался в столешницу, раз, другой, третий, как будто он пришпиливал к столу пункты плана. Потом сжатый кулак ударил в раскрытую ладонь. И ещё раз. И ещё.

Я не умею читать по губам. Но язык тела у него был такой, что перевод не требовался. Шла жесткая накачка перед боем. Что-то из серии «хватит реветь, боец, вытирай сопли, мы этих тварей найдём, вскроем и разберём на сувениры, я лично гарантирую». С поправкой на лексикон Рейвера, вероятно, в выражениях покрепче.

И Лера подняла голову.

Глаза опухшие, стрелки поплыли, на скулах красные пятна. Но подбородок уже не дрожал. Она слушала, сжимая очки в кулаке, и медленно, миллиметр за миллиметром, кивала.

Он её вербовал. Прямо у меня на глазах, за глухим стеклом, охотник вербовал мою напарницу под какое-то своё знамя. Сначала вскрыл её старым хламом из ящика, довёл до слёз, а теперь собирал обратно, но уже по своему чертежу.

Классика продаж, между прочим. Сначала покажи клиенту его боль, потом продай лекарство. Нас на вводном тренинге по мерчандайзингу учили, только там речь шла про йогурты.

Ну люди, ну йогурты, не велика разница если подумать. Вон, ДНК банана с ДНК человека на пятьдесят процентов совпадает, у нас больше общего, если так подумать.

Мне захотелось стукнуть в стекло. Просто чтобы напомнить: эй, я тут, я всё вижу, полегче с моим напарником. Я даже руку поднял.

И не стукнул.

Стекло запотело. Не с моей стороны, а с той. С освещённой.

Прямо по центру, на уровне человеческого лица, на тёмном глянце расцвело пятно конденсата. Круглое, размером с блюдце, с рваными краями. Так запотевает окно автобуса, когда прижимаешься к нему и дышишь. Кто-то с той стороны подошёл к зеркалу вплотную, наклонился и выдохнул.

Только с той стороны к зеркалу никто не подходил.

Рейвер сидел за столом, в четырёх метрах, и стучал кулаком в ладонь. Лера сидела напротив него. Кислотных девиц в комнате не было, все вышли в начале переговоров. Между зеркалом и всеми ними лежало пустое, хорошо освещённое пространство, и в этом пространстве не было никого.

А пятно на стекле было. И оно росло. По краю наползал свежий конденсат, как будто дышащий не отходил, а стоял, приблизив невидимое лицо вплотную, нос к носу со мной, и между нами было сантиметра два и одно стекло.

Я не дышал. Стоял, поднятая для стука рука так и висела в воздухе, и чувствовал, как по хребту от поясницы к затылку ползут мурашки.

А потом по запотевшему пятну, сверху вниз, поползла тонкая полоса. Чистая, ровная. По ней тут же побежала вторая, под углом. И третья…

Кто-то водил по конденсату пальцем с той стороны. Неторопливо и аккуратно, с нажимом, как выводят буквы на замёрзшем окне трамвая.

Он старался специально для зрителя в первом ряду.

Девять букв.

«Отвернись»

Глава 6

Вип-программа, все включено

Полоса под последней буквой жирно подчеркнула слово и остановилась. Пятно висело на стекле, медленно оплывая каплями, и за ним, в четырёх метрах, Лера вытирала глаза, а Рейвер ей говорил что-то утешительное…

«Отвернись».

Буквы на стекле не спешили исчезать. Висели передо мной, выведенные в конденсате чьим-то пальцем, и терпеливо ждали реакции.

А я стоял и не отворачивался.

Не потому что храбрый. Храбрость в моём прайсе вообще не значится, это позиция с отрицательной маржой. Просто мозг, натасканный годами работы на кассе, уже щёлкал костяшками счётов.

Смотрите сами. Если бы эта штука с той стороны хотела меня убить, она бы не писала записки. Стекло-шпион для неё явно не преграда, раз она дышит сквозь него, как через форточку. Значит, убивать меня не входит в план.

А если тебя не убивают, а просят, значит, ты сторона переговоров. А сторона переговоров имеет право на встречное предложение.

Ну и самое главное, Правило клуба. Запрещено проливать Кровь. Каким бы ты бугром не был, а Правила локации обязан уважать.

Лера бы сейчас прожгла меня взглядом и прошипела: «Кротов, не смей». Но Лера сидела за стеклом, вытирала слёзы над сломанными очками и меня не видела. А Рейвер вообще, жопой чую, налил этой невидимой сущности бокал и предложил сигарету, из чего следовало, что она тут постоялец со скидочной картой, а не залётный людоед.

Клиент. Передо мной был клиент. А с клиентами я работать умею.

Поясница, мой личный аномальный датчик, зудела ровно, без истерики. Как будто говорила: «Ситуация штатная, но пересчитай сдачу дважды».

Я наклонился к стеклу, выдохнул на него и вывел пальцем, стараясь писать разборчиво, печатными:

«А СКОЛЬКО ДАШЬ?»

Мой след получился тёплым, мутным и позорно недолговечным. Буквы поплыли и растаяли секунд за десять, как дешёвая наклейка на просрочке. Даже обидно. У сущности вон каллиграфия держится, а у меня расходный материал.

Потом я стал ждать.

Часы на запястье тикали. Дедовский хронограф, единственная вещь в этом клубе, которая жила по земному времени и плевала на все чокнутые изнаночные законы. Тик. Тик. Тик.

За стеклом Рейвер что-то втолковывал Лере, наклонившись вперёд. Она кивала, комкая в кулаке платок. Вербовка шла полным ходом, судя по позам. А в мою смотровую комнатку тем временем начал просачиваться ответ.

Сначала стекло в одном месте помутнело. Потом мутное пятно схватилось изморозью, и по ней, словно кто-то процарапывал ногтем по инею, проступили цифры:

«1000».

Каждая цифра обросла ледяной каймой, и от стекла ощутимо потянуло холодом, как от открытой морозилки с пельменями.

Тысяча. Хм.

Тысяча чего, простите? Рубли тут вне закона, я помню Правила на карточке. Значит, тысяча чего-то другого. Воспоминаний? Секунд жизни? Приседаний?

Подзатыльников? Нет, подзатыльников вряд ли. В Клубе кровь запрещено проливать по Правилам. От тысячи подзатыльников у меня мозги точно выйдут проветриться, и Клуб за убийство накажет. Так что вряд ли это угроза физической расправы.

Нормальный человек на этом месте кивнул бы и отвернулся. Но нормальный человек не работает ночным кассиром в аномальном ларьке и не знает главного закона торговли: первая цена никогда не бывает последней. Первая цена существует для того, чтобы прощупать лоха.

А ещё, если честно, мне хотелось потянуть время. Пока идёт торг, я стою лицом к стеклу и вижу кабинет. Каждая лишняя секунда наблюдения шла мне в актив, как бесплатная инвентаризация чужого склада.

И самое главное – смогу ли я поймать эту неведомую срань на нарушение Правила Клуба про оплату деньгами?

Я снова дохнул на стекло и вывел одно слово:

«МАЛО».

Ответ прилетел не сразу, но зато с эффектами, за которые в кино доплачивают.

Температура в комнатке рухнула. Резко, скачком, будто кто-то распахнул дверь в январь. Выдох вырвался у меня изо рта белым паром, а пальцы обожгло холодом металла.

И тогда стекло аж затрещало от холода. Сухой резкий щелчок, потом ещё один, и цифры выбились на поверхности рывками, как будто их не писали, а вырубали зубилом:

«10000».

Хрусть.

Последний звук был другим. Тише, ближе и куда неприятнее. Я скосил глаза в нижний угол и увидел то, что мгновенно перевело моего внутреннего жабо-бухгалтера из режима «торгуемся» в режим «фиксируем прибыль и бежим».

По углу стекла разбежалась паутинка микротрещин. Тонкая, аккуратная, почти красивая. На стекле, которое, судя по толщине и тонировке, должно держать выстрел в упор и не поморщиться.

Тут во мне заговорил не кассир, а логист. Третий курс, лекции по сопромату, на которых я спал, но конспектировал. Любой материал имеет предел прочности. Когда на несущей конструкции появляются трещины, грамотный специалист не выясняет, сколько ещё она выдержит.

Пора подписывать акт и валить с объекта!

Десять тысяч. Рост ставки в десять раз за один раунд. Контрагент нервничает, и его нервы уже отражаются на состоянии основных фондов. Продолжать торг в таких условиях может либо гений, либо будущий экспонат.

Я посмотрел туда, где по моим прикидкам находился собеседник, и медленно, солидно кивнул. Как кивают оптовому покупателю: уважаю, договорились, счёт выставлю позже…

И ровно в эту секунду за моей спиной скрипнула дверь.

Я подпрыгнул. Честно, некрасиво, всем телом подпрыгнул. Вот так всегда: с потусторонней тварью торгуешься спокойно, а от дверной петли душа уходит в кроссовки.

В комнату вошла девушка. Персонал, из этих, с подиума: идеальная осанка, цветастое нечто вместо прически, идеальная улыбка, светящийся штрих-код на шее, полускрытый воротником.

– Прошу прощения, если потревожила, – произнесла она голосом диктора из лифта. – Хозяин просил, чтобы гость не скучал. Фирменный коктейль «Тринадцатый час». За счёт заведения.

За счёт заведения. Ага. Помню я, как тут считают счёт. Оплата воспоминаниями, годами и аллергией на тунца.

– Спасибо, я пока перевариваю впечатления, – сказал я, но стакан всё-таки разглядел.

Осматривать было что.

В стакане плескалась жидкость цвета грозового неба, а в ней плавали кубики льда. Лёд не таял. Совсем. И внутри каждого кубика, как мошки в янтаре, застыли крошечные шестерёнки. Часовые, ровненькие, с зубчиками. Одна, кажется, ещё и проворачивалась потихоньку.

– У вас в напитке запчасти, – вежливо заметил я. – Ради него часы разобрали?

– Шестерёнки съедобны, – отозвалась девушка без паузы, как автоответчик. – Карамель холодной вытяжки на часовом масле. Авторская подача. Символизируют время, которое гость проводит у нас с удовольствием.

– А лёд почему не тает?

– Лёд заморожен из особой воды. Она помнит зиму.

– Вода с хорошей памятью, – покивал я. – Завидую. Моя память вот подсказывает, что у меня гастрит, изжога и предписание гастроэнтеролога. Так что давайте по-другому.

Девушка чуть наклонила голову, изображая внимание. Я набрал воздуха и включил его. Режим душного покупателя. Тот самый, от которого стонут все колл-центры страны и который я лично изучал по ту сторону прилавка.

– Мне, пожалуйста, просто воду. Но не из кулера, кулеры не мыты с открытия. Артезианскую, из скважины не глубже ста метров, комнатной температуры. Комнатной, это двадцать два градуса, а не «постояла на баре». В стеклянной таре, пластик выделяет микрочастицы. Без газа, газ раздражает слизистую. И сертификат соответствия покажите, пожалуйста, с мокрой печатью, потому что от московского водопровода у меня изжога, а от вашей воды с памятью, боюсь, начнётся амнезия. И чек. Отдельный. Даже если бесплатно. Особенно если бесплатно.

Девушка зависла. По-настоящему, как старый ноутбук на сорока вкладках: улыбка застыла, взгляд ушёл в пустоту, и я почти услышал, как где-то внутри неё шуршит кассовая лента, не находя нужного скрипта.

Похоже, за всю историю клуба, где расплачиваются кровью и душами, никто ещё не спрашивал у них сертификат соответствия.

Секунды через три она моргнула, словно перезагрузилась, и поклонилась.

– Я уточню наличие… сертификата. У администрации.

– Уточните, – милостиво разрешил я. – Я не тороплюсь. Наверное.

Удалилась она так же беззвучно, как пришла, вместе с подносом и стаканом. Дверь мягко прикрылась.

А дальше случилось интересное.

Из коридора донёсся звук. Короткий, отчётливый, ни с чем не перепутаешь: плеск жидкости о землю. Потом лёгкое звяканье стакана о поднос и удаляющаяся тишина её шагов, если тишина умеет удаляться.

Она вылила коктейль. Прямо там, в коридоре, в декоративную кадку с папоротником, что стояла у входа в мою комнатку. Не понесла обратно в бар, не оприходовала как возврат. Утилизировала на месте, в трёх метрах от клиента.

Любой ретейлер знает: возврат товара – это норма жизни. Если товар не возвращают, а уничтожают, значит, товар нельзя возвращать. Значит, этот коктейль был налит лично для меня и после отказа стал непригоден для других. Как лекарство по рецепту.

Или как наживка, рассчитанная на конкретную рыбу.

Интересная деталь. Мысленно записываю в блокнот: то, что в «Полночи» налили для гостя, обратно на бар не поедет. Пункт второй, шёпотом: бедный папоротник.

Я вернулся к стеклу. И вот тут блокнот пришлось открывать заново.

В кабинете за зеркалом всё выглядело почти по-прежнему. Рейвер разливался соловьём, Лера уже не плакала, сидела прямая, собранная, только глаза покрасневшие. Обычная картина деловых переговоров.

Почти обычная.

Третий бокал, тот самый, который Рейвер налил предположительно мне, стоял пустой. До донышка. А на кромке остался след: пепельно-серый мазок, смахивающий на смазанную помаду, если бывает помада цвета остывшей золы.

Кто-то выпил. Аккуратно, не пролив ни капли, пока я тут развлекал персонал требованиями о мокрой печати.

Взгляд сам собой перескочил на портсигар, который Рейвер оставил открытым на столе. Там вроде как лежало шесть сигарет, я машинально пересчитал, привычка кассира. Теперь их было пять.

А над пепельницей, в которую никто при мне не стряхивал, поднималась тонкая струйка дыма. Ровная, спокойная, от горки свежего пепла. Кто-то покурил. С удовольствием, не торопясь, до фильтра.

Невидимый клиент принял угощение по полной программе. И бокал, и сигарету. Культурный. С такими приятно иметь дело: не хамят, не задерживают очередь, ставки поднимают в десять раз без напоминания.

И еще, он это сделал буквально за пару минут, пока я не смотрел и болтал с девицей. Как будто бы на то, чтобы опустошить бокали с наслаждением выкурить сигарету нужно как минимум минут пятнадцать…

Я подался ближе к стеклу, пытаясь разглядеть, нет ли на кресле вмятины, следа, хоть чего-нибудь материально ответственного. И в этот момент стекло умерло.

С той стороны оно всё целиком, от угла до угла, одним махом затянулось конденсатом. Густым, молочным, непроглядным, как лобовуха «жигулей» в декабре. Кабинет, Лера, Рейвер, пустое кресло, дымок над пепельницей растворились в белёсой мути за какую-то секунду.

Чтобы вот так запотело двустороннее зеркало размером со стену, на него надо дышать. Долго. Или иметь очень большие лёгкие. Или быть очень большим самому и стоять к стеклу вплотную, всей своей невидимой тушей, ровно напротив меня.

Тик, сказали дедовские часы. Тик. Тик.

Я стоял перед белой стеной конденсата, смотрел на исчезающую в углу паутинку трещин и думал две мысли одновременно.

Первая: сделку я зафиксировал, кивок был, свидетелей нет, но эти ребята, судя по всему, уважают договор.

Вторая, куда более насущная: мои десять тысяч. Десять тысяч чего именно, уточнить я не успел. Где они?

И тут снизу… меня пощупал Холод. Прям из моего собственного кармана джинсов. Точнее, брюк. Костюмных, дорогих, купленных сегодня под конвоем Леры.

Карман промёрз. Как будто я сунул туда мороженое и забыл на час.

А потом внутри что-то хрустнуло.

Рука нырнула в карман раньше, чем мозг успел выдать предупреждение о технике безопасности. Пальцы обожгло льдом, и на свет появилась она.

Зелёная пачка, перетянутая полоской бумаги. Тугая такая, ровная, как из банковской упаковки.

Доллары. Стодолларовые купюры. Целая пачка стодолларовых купюр, ледяная настолько, что пальцы прилипали, будто к качелям в январе.

Я стоял и смотрел на неё, а внутренний жабо-бухгалтер медленно поднимался со своего болотного трона, снимал очки и вытирал скупую слезу.

Десять тысяч. Оно расплатилось долларами, наплевав на Правила Клуба? Я, дурак, торговался в уме за рубли, а контрагент оперировал твёрдой валютой. Вот что значит старая школа. Вот с кого надо брать пример, а не с наших оптовиков, которые за пакет-майку в шесть пятьдесят готовы душу вытрясти.

Сумма в голове конвертировалась сама, со скоростью кассового сканера. По текущему курсу выходило… выходило столько, что моя месячная зарплата даже вместе с аномальным кэшбэком нервно закурила в сторонке.

Так, спокойно, Кротов. Наличность сначала проверяют, только потом любят.

Руки заработали на автомате, время за кассой не пропьёшь. Я вытянул верхнюю купюру, поднёс к торшеру, посмотрел на просвет. Водяной знак на месте. Защитная полоса на месте.

Франклин смотрел на меня с лёгким осуждением, но это у него выражение лица такое, он на всех так смотрит.

Купюры старого образца, но вроде ещё в ходу. Бумага плотная, приятная. Пока всё шло подозрительно хорошо.

А потом я глянул на серийный номер. И вытащил вторую купюру. И третью. И пролистал веером всю пачку.

Номер был один. Один и тот же серийный номер на всех ста бумажках, до последней циферки.

– Да вы издеваетесь, – сказал я вслух пустой комнате. – Накололи! Классика жанра!

Для Изнанки, наверное, нормально: зачем сущности, которая дышит сквозь пуленепробиваемое стекло, заморачиваться уникальными номерами. Она, может, вообще не понимает, зачем людям на деньгах циферки. А вот для человеческого банка сто одинаковых Франклинов означают ровно одно: товарищ майор, скорый суд и статья про фальшивомонетничество.

Возможно, это был способ для Сущности обойти Правило Клуба на запрет валюты. Какая-то хитрая юридическая лазейка, мелкий шрифт. Но мне с того не легче!

Придётся это как-то легализовать. Мелкими партиями, через обменники в разных концах города, не больше одной купюры в руки… Внутренний жабо-бухгалтер уже чертил схематозу, а я тем временем машинально понюхал пачку.

От денег тянуло старым пергаментом, ладаном, как в церкви на отпевании, и поверх всего этого – духами. Приятными, между прочим. Тонкими, женскими, с какой-то горьковатой ноткой.

Значит, у моего невидимого партнёра по сделке есть парфюм и, вероятно, дама сердца. Или Сущность сам… сама дама. Информация бесполезная, но в блокнот пошла: платёжеспособная сущность с хорошим вкусом, платит вперёд, косячит с реквизитами.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]

Гости любят играть в Игры.

Если звук Вашего дыхания сейчас едва заметно изменился – значит, один из Гостей выбрал Вас.

Не задерживайте дыхание, чтобы проверить.

Чтобы вежливо отказаться от участия, наведите курсор или палец на кнопку «Лайк», «Добавить в библиотеку», «Написать комментарий» или «Подписаться на Автора». Сделайте то, что необходимо.

Затем спокойно дочитайте главу до конца. Пока вы читаете – вы вне Игры.

После завершения чтения поблагодарите Гостя вслух за приятную компанию. Либо поблагодарите Его в Комментариях.

После этого Гость уйдет.

Пачку я убрал во внутренний карман пиджака, поближе к значку с Ильичом. Пусть Ильич присмотрит за грязными зелеными бумажками, ему не привыкать бороться с капитализмом вплотную.

Стекло тем временем так и стояло белое и запотевшее. Смотреть стало не на что, слушать нечего, а сидеть в комнате-аквариуме, как рыба на витрине, надоело.

И тогда я решил проверить дверь.

Ручка поддалась без сопротивления. Не заперто. Либо Рейвер мне доверяет, либо, что вероятнее, ему просто плевать, куда я денусь: из этого клуба так просто не сбежать.

Я оглядел потолок и углы на предмет камер. Ничего похожего, хотя в заведении, где музыку транслируют прямо в череп, камеры могут выглядеть как что угодно. Как вон тот торшер. Или как я.

Ладно. Кто не рискует, тот по чужим коридорам не чучундрит.

Снаружи меня встретила тишина. Густая, ватная, давящая на уши. Басы с танцпола, которые внизу прошивали грудную клетку насквозь, сюда не долетали вообще, словно танцпол остался в другом здании. Или в другом веке.

Собственных шагов я тоже не слышал. Новые ботинки, кожаные, за неприличные деньги, ступали по полу беззвучно, как лапы Коти по прилавку. Может, поэтому здесь такой дресс-код: дешёвая обувь скрипит, а скрип нарушает акустику люкса.

А потом я увидел папоротник.

Ранее в кадке у двери сидело обычное офисное растение, унылое, как фикус в налоговой. Теперь из кадки к потолку рвалось нечто. Ствол толщиной с мою руку, листья мясистые, глянцевые, размером с лопату. Растение пыхало здоровьем так, что хотелось спросить у него телефон тренера.

Один коктейль. Ему хватило одного коктейля «Тринадцатый час».

Который предлагали выпить мне. Я бы либо стал Халком, либо отбросил коньки.

– Хорошо, что у меня изжога, – сказал я папоротнику. Тот промолчал, но, кажется, чуть шевельнул листом. Сочувственно так.

Записываем: фирменные коктейли ускоряют рост. Вопрос, рост чего именно, оставим ботаникам.

Дальше по коридору темнела дверь переговорной. Я подошёл, огляделся ещё раз и прижался ухом к прохладному дереву.

Голосов не было. Вместо них из-за двери доносился шум. Ровный, накатывающий, с шипением и откатом.

Похоже на океанский прибой, честное слово. Волна набегает, шуршит галькой, отступает. Чайку только для полноты картины не завезли.

Я отлип от двери и мысленно выругался. Рейвер. Ну конечно. Человек, который вшивает боевые заклинания в китайскую пластмассу, догадался, что стажёр полезет подслушивать, и повесил на дверь звуковую заглушку. Или динамик с релаксом для сна, десять часов, без рекламы.

– Очень смешно, Сергунька, – пробормотал я. – С меня чаевые в размере ноль рублей.

И тут я вспомнил про Стаса.

Рейвер пообещал ему двадцать минут и погладил взглядом, как гладят гуся перед Рождеством.

Я поднял руку с часами. Дедовский хронограф честно оттикал своё: двадцать минут Стаса истекли. Плюс ещё семь сверху.

Особая комната находилась дальше по коридору, я запомнил, куда его увели. Массивная дверь, серьёзная, со штурвалом, как на подлодке. Из тех дверей, на которые смотришь и понимаешь: то, что за ней, либо очень ценное, либо очень голодное.

Ноги сами понесли меня к штурвалу.

Возле двери я замер и прислушался. Тишина. Ни прибоя, ни стонов, ни чавканья, что уже неплохо. Между дверью и косяком темнела тончайшая щель, и я, потирая руки, наклонился к ней, прищурив глаз…

Штурвал лязгнул.

Дверь распахнулась наружу с такой скоростью, будто её пнул носорог. Край просвистел в сантиметре от моего лба – я в последний момент отдёрнулся, спасибо курьерским рефлексам, – и всё равно зацепил по касательной так, что искры брызнули.

– … я тебе русским языком объясняю, красавица, какое нахрен время вышло⁈ – гремело из проёма.

Из комнаты вывалился Стас.

Выглядел он как человек, выигравший в лотерею и тут же пропивший билет. Рубашка мятая и застёгнутая через пуговицу, физиономия красная, глаза блестят, а на губах плавает улыбка. Блаженная, расслабленная, чуть слюнявая улыбка существа, познавшего смысл жизни и оптом его употребившего.

Следом вышла она. Та самая девушка с подносом… ну, сейчас уже без него. Только теперь от её дикторской безмятежности остались рожки да ножки: скулы каменные, улыбка натянута, как струна, пальцы стиснуты на планшетке.

– Ваш сеанс завершён двенадцать минут назад, – чеканила она. – Продление не согласовано. Покиньте, пожалуйста, зону.

– Да какое «завершён»! – Стас всплеснул руками. – Я только во вкус вошёл! Слышь, у вас тут сервис или где? Клиент всегда прав, тебя в вашей школе официанток этому не учили?

– Вы не обычный клиент, – процедила девушка, и мне показалось, что где-то глубоко в этой фразе хрустнул лёд. – Вы… гость по особой программе. У особой программы есть регламент.

– Регламент! – передразнил Стас. – Я тебе денег дам, хочешь? А, точно, вы ж бабки не берёте, у вас тут эта, крипта вайба. Ну так с пальца ещё капну, жалко, что ли! У меня этой крови – во! – Он гордо ткнул себя в грудь. – Я донор со стажем, между прочим!

– Не сомневаюсь, – сказала девушка таким тоном, каким обычно говорят «сдохни».

Пахло от Стаса, кстати, странно. Тянуло от него приторной жжёной карамелью, а под ней, вторым слоем, чем-то медицинским, холодящим ноздри. Так пахнет в процедурном кабинете, где только что кого-то усыпляли. Сладко и нехорошо.

Блокнот в голове пополнился ещё одной строкой, от которой захотелось вымыть руки.

Тут Стас наконец разлепил счастливые глаза пошире и заметил меня.

– Оба-на! Крот! – Он расплылся ещё сильнее, хотя дальше вроде было некуда. – Ты чего тут трёшься, братан? Всё стоишь, стены подпираешь?

– Работаю стеной, – согласился я. – Оклад маленький, зато коллектив тихий.

– Э-э, вот поэтому ты и нищий! – Стас назидательно покачал пальцем, промахнулся мимо собственного носа. – А я, между прочим, полный инклюзив взял! Вип-программа, всё включено! Меня так облизали, тебе, заучка, и не снилось! Сервис – вышка! Космос!