Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Не пойдешь, – сказала Илтани спокойно.

– Пойду! И не отговаривай, Старшая!

– Не пойдешь. Во-первых, тебя туда не пустят, там фейс-контроль, а лицо твое пока в четвертой корзине. Во-вторых…

Старшая Сестра оставила Каруми, выпрямилась во весь свой невозможный рост и медленно прошла к столу. Каблуки, как всегда, не касались пола, но пол все равно вздрагивал, на всякий случай.

Наклонившись, она посмотрела на разложенную сестру. На матовые срезы, гладкие, как речная галька. Провела над одним из них пальцем, не касаясь.

– Во-вторых, – повторила она тише, – посмотри на себя, Эрранти. Нас семеро. Нам тысячи лет. Мы разламывали города, как хлеб, и пили царства, как вино. Сильнейшие падали к нашим ногам, как яблоки, и мы не нагибались. А смертный с игрушечной саблей развалил тебя на девять корзин и попросил не задерживать очередь.

– Это была случайность!

– Случайностей на девять корзин не бывает. – Илтани выпрямилась. В глазах ее тяжело плавилось старое золото. – Пёс слаб, но его способности… интересны. Прежде чем идти второй раз, надо понять, как они работают. Потому что резало нас, сестры, не пластмассой.

Она помолчала.

– Пластмасса на такое не способна. Из неё же сейчас вообще… это… делают ведра, кажется?

– И тазики, – зачем-то добавила Экемми.

– И тазики, – не стала спорить Илтани. – Шамхат, заканчивай штопку. И верни ей рот на место. Разговор предстоит длинный, а она у нас без рта нервничает.

– Ну во-о-от, – расстроилась Шамхат, вытягивая нить. – А мне так нравилось. Первый раз за триста лет она ругается, а сделать ничего не может. Это так мило.

Язык на спине Эрранти показал ей что-то оскорбительное. Как язык умудрился это сделать, осталось загадкой даже для Гоши, который к тому моменту стоял на стремянке с огромной чашкой чая и терпеливо ждал, когда у госпожи Эрранти появится куда его наливать.

– … и вот еще что! —продолжала разоряться Эрранти. – Когда я до него доберусь, я его дождевик… Шамхат, ты мне палец не той стороной пришила!

– Это называется с художественным разворотом, – Шамхат откусила нитку. – Так удобнее показывать неприличные жесты за спиной. Пользуйся, я от души.

Вот в этот момент входные двери и открылись.

В особняке сестёр обычно пахнет сандалом, золотом и немножко слезами. А тут потянуло чужим: сладким густым дымом, дорогой кожей и еще чем-то электрическим, от чего у Гоши заныли пломбы.

В гостиную вошла Килили. Шляпа, вуаль, черный тренч, все как всегда.

– Килили? – озадаченно посмотрела на нее Шамхат. – А… кто же тогда все утро сидел у окна?

Все посмотрели в сторону окна. И увидели, как фигура в кресле спокойно, без драмы, сложилась внутрь себя. Тренч опал пустой тряпкой, шляпа скатилась на сиденье, а вуаль еще секунду держала форму лица, будто прощалась, и осела следом.

– Я и сидела, – ответила Килили с таким тоном, будто всё объяснила. – И слушала вашу болтовню. Эрранти, душка, помолчи немного, от твоих криков у меня мигрень.

Гоша сделал то, что делал всегда: протер люстру. Люстра в такие моменты была его лучшая подруга.

Госпожа Илтани отреагировала иначе. Руки ее остановились на плечах госпожи Каруми, спина выпрямилась, и всякая томность слетела с нее, как пепел с сигареты.

– Ну? – поинтересовалась она.

Килили сняла шляпу. Прошла через гостиную, села в кресло, куда уже летел Гоша с чистой пепельницей, и вытянула из портсигара «Полночь Вавилона».

Гоша отметил две вещи, пока подносил огонь.

Первая: перчатка на ее правой руке была в пятнах. Черных, как разлитые чернила, и пятна эти едва заметно шевелились.

Вторая: госпожа Килили улыбалась. Под вуалью не видно, но характерный наклон головы выдавал.

– Он согласился, – сказала она.

Тишина в гостиной сгустилась такая, что все услышали, как в корзинке в прихожей скребется чей-то забытый мизинец.

– На всё? – уточнила Илтани.

– На всё разумное. Он, конечно, поторговался. Полтора часа, а потом ещё полночи. У меня сложилось впечатление, что торговался он не ради условий, а ради удовольствия, чтобы меня позлить. – Килили выдохнула дым, и дым сложился в кольцо, а кольцо в петлю. – Но доля будет. С первого же… поступления.

– А взамен?

– Взамен безопасность, сестра. Мы не трогаем его и его людей. И когда он попросит, мы окажем ему услугу. По-добрососедски.

Илтани медленно кивнула. Руки ее снова заработали на плечах Каруми, но уже сами по себе, без участия головы. Голова была целиком занята новостями.

– ДОГОВОР⁈ – а вот Эрранти новостям не обрадовалась. Она рванулась со стола, но шелковые шнуры на ногах выдержали, спасибо им. – Вы заключили с этой пластмассовой швалью ДОГОВОР⁈ Он меня на девять корзин разложил! Девять, Килили! Я в трех из них до сих пор частично лежу!

– Вот именно поэтому договор заключала я, а не ты, – вуаль повернулась к столу. – Хочешь расскажу, что Пёс сделал с Алой и ее сестрами? Там красивая композиция, и ты бы стала ее частью.

– Да я бы…

– Эрранти. – Илтани не повысила голос, но люстра в руках Гоши жалобно звякнула. – Месть отлично хранится. А вот выгодные условия скисают за сутки. Рассказывай, Килили. Подробно, и с самого начала. Мы хотим знать всё.

– С начала так с начала. – Килили стряхнула пепел. – Добиралась я, скажем так, попутным транспортом. Внутри там мерзко. Неон, туман, и музыка играет прямо в черепе, минуя уши. Илтани, у Пса чудовищный музыкальный вкус, я тебе так скажу. У меня до сих пор в затылке что-то ухает. – Килили передернула плечами. – Но погреб недурной. Мне налили бокал.

– Тебе? – прищурилась Экемми. – Тебя же там… не было?

– Меня нигде нет, сестренка. Никогда не было и не будет. Я пустое место. Но это не мешает воспитанным хозяевам наливать. Пес учуял даму, налил, не глядя, и даже предложил сигарету. Что бы про него ни говорили, манеры у зверя отменные.

Илтани хмыкнула. Пальцы ее в этот момент задумчиво сжались, и госпожа Каруми издала звук «и-ип». Тихий такой, вежливый. Возражать Старшей, когда та слушает доклад, она не рискнула.

– Дальше.

– Дальше было интересно. – Килили закинула ногу на ногу. – У Пса проклюнулся подарочек от нашего общего знакомого. Любителя формул.

– Старик совсем распоясался, – процедила Илтани. – Хотел сорвать переговоры?

– Тварь вылезла на танцполе и… – вуаль качнулась, в голосе прорезалось что-то похожее на смешок, – не удержала равновесия. Представляешь? Такая громадина, столько формул, а споткнулась о… пустоту.

Она разглядывала свою испачканную перчатку, испачканную чем-то чёрным, с видом дамы, изучающей маникюр.

– А дальше клуб сделал все сам. Выставил твари счет за каждый сломанный стул и каждую порванную плакальщицу. В реальном времени. Ее забили неустойками, сестры. Насмерть. Я в жизни не видела ничего прекраснее, а я видела падение Вавилона.

– А остатки? – деловито спросила Экемми, облизнувшись.

– Остатки Пес срезал своей игрушкой и выкурил через кальян. Не поморщившись. – Килили помолчала.

Шамхат и Экемми одновременно присвистнули.

– Этот человек пьет и курит такое, от чего мы бы неделю отлеживались, – заметила Шамхат.

«Человек?» – раздался голос Намтару.

– По запаху человек, – заметила Шамхат. – То же самое амулеты говорят.

«Амулеты говорят то, что он им разрешает. А запах легко подделать».

Илтани медленно кивала, переваривая. Руки ее тем временем нашли у Каруми какую-то особую точку между лопаток и давили на нее, как на кнопку лифта, который не едет.

Каруми пучила глаза и беззвучно открывала рот, как выброшенная на берег рыба.

– Сестрица, – деликатно начала Шамхат, – мне кажется, Каруми…

– Не перебивай, – Илтани дёрнула щекой. – Что с заводным сердцем, Килили?

– Пес показал старые очки, – Килили затушила сигарету. – Сломанные, замотанные лентой, и девочка растаяла прямо на месте. Рыдала так, что у меня вуаль отсырела. Он ее вербовал, разумеется. И завербовал. Грубо, но надежно. Классика.

– Очки… – Илтани сощурилась. – Чьи?

– Не знаю. Я успела выкурить всего одну сигарету и выпить один бокал, а подслушивать, между прочим, утомительно… да ещё и этот назойливый… – Килили осеклась на полслова. Секунду помолчала. – В общем, чьи очки, выяснить не вышло.

– Было еще кое-что, – продолжила Килили после небольшой паузы. Уже другим тоном, кислым, как уксус. – Мальчишка. Кассир из того самого Узла. Пес пригласил его в Клуб.

– Мой мальчик⁈ – Шамхат аж привстала, уронив пяльцы. – Стажер? Ты же его не обижала? Как он тебе?

Вуаль повернулась к ней очень медленно.

– Как он мне. – Килили стянула испачканную перчатку, палец за пальцем. – Скажу так, сестра. Я четыре тысячи лет хожу по этой земле. Я торговалась с ростовщиками Ура и менялами Ниневии. И никто, слышишь, никто из них не посмел бы взять с меня десять тысяч за то, чтобы просто отвернуться.

Гостиная переглянулась.

– Отвернуться от чего? – сладко спросила Шамхат, закусив нижнюю губу. – Неужели ты…

– Неважно. – Перчатка шлепнулась на подлокотник. – Важно, что этот щенок торговался со мной, не видя меня. Понимаете? Он не знал, кто я и что я. Стоял и набивал цену пустоте. У пустоты, между прочим, могли быть щупальца.

– И ты заплатила? – восхитилась Каруми, на секунду вынырнув из-под рук Старшей.

– Конечно же нет, – В голосе Килили прорезалось мстительное удовольствие. – Я наштамповала ему зеленых бумажек с одинаковым серийным номером на всех до единой. Пусть попробует их куда-нибудь пристроить, торгашеская душонка.

– Узнаю моего мальчика, – Шамхат мечтательно прижала ладони к щекам. – Он так отчаянно со мной флиртовал, борясь за свою жизнь… а теперь пустоту доит. Растет ребенок.

– Он мерзкий, – отрезала Килили. – Мерзее чернильной твари. Та хотя бы просто жрала всех подряд, честно и понятно. А этот… этот считает. Надеюсь, я его больше не увижу.

– Если что, он мой! – быстро сказала Шамхат. – Я первая его нашла, чур мое.

– Да забирай, – фыркнула Килили. – Только пересчитай пальцы после рукопожатия.

И тут из темного угла, с бархатной кушетки, в наши головы просочился голос.

«Вы упускаете главное, сестры».

Все повернулись к Намтару.

«Пес возится с этим смертным. Учит. Тащит в Клуб. Хочет поить его квасом из Нижнего ящика. Не удивляйся, Килили, ты принесла это знание на подошвах. – Пауза, шелест шелка. – А Директор? Директор терпит. Кассир не пускает Магазин в себя, дерзит, торгуется, сохраняет волю. Любого другого Узел давно бы переварил и пустил корни в позвоночник. А этого… нянчат».

Тишина сделалась глубокой. Даже Эрранти на столе перестала дергать шнуры.

«Двое опасных игроков наперебой возятся с двадцатилетним щенком в синей жилетке. Значит, они знают о нем что-то, чего не знаем мы. – Голос Намтару скорбно вздохнул. – Впрочем, неважно. Он все равно пустит корни. Сгниет изнутри. Как все. Как всё вообще».

– Намтару, – сказала Илтани.

«Молчу. Гнию молча».

Старшая Сестра смотрела в пространство, и в глазах ее разгоралось старое, тяжелое золото. Такой взгляд у нее бывает, когда на аукционе объявляют лот, который она уже мысленно поставила себе на каминную полку.

– Значит, не просто еда, – проговорила она негромко. – Интересно… Если мальчишка действительно таков, к нему стоит присмотреться. А потом забрать. Себе. Пока не забрал кто-то другой, потому что через год такой щенок либо чей-то, либо проблема.

– Директор его не отдаст! – рявкнула со стола Эрранти. – Значит, что? Значит, забрать силой! Устроить резню! Наконец-то нормальный план, а не эти ваши договоры!

– Силой у Директора уже забирали. – Илтани повела бровью. – Спроси у тех, кто пробовал. Хотя не спросишь, они теперь ассортимент.

Пальцы ее в задумчивости сомкнулись на шее Каруми, как воротник. Каруми издала звук закипающего чайника и слабо похлопала ладошкой по мрамору, но Старшая уже смотрела сквозь нее, куда-то в будущее.

– Тем более что скоро всё упростится. В его Узле начнется Черная Пятница. Директор будет занят. Очень занят.

По гостиной прокатился общий тихий вздох. Так вздыхают люди при слове «ревизия».

– О-о, – Шамхат зачем-то облизнула иглу. – Годовое закрытие счетов? Уже? В прошлый раз мы на этом потеряли половину Восточного крыла. И садовника. Хорошего, между прочим, садовника, он умел разговаривать с розами так, что они цвели от страха.

– В эту Чёрную Пятницу мы ничего не потеряем. Напротив, знатно поживимся, – Илтани чуть заметно улыбнулась. – Если щенок переживет распродажу и не растворится в квасе… Шамхат. Пойдешь на разведку. Купишь что-нибудь. Заодно прощупаешь мальчишку. Только тихо, без этих твоих…

– Каких «этих»? – оскорбилась Шамхат. – Нету у меня никаких «этих»!

– Всех этих. Помнишь ювелира с Арбата? Ты тоже шла «просто прицениться».

– Ювелир сам виноват. Нечего было так… на меня смотреть, я стесняюсь, – Шамхат жеманно поправила платок, и над платком блеснули желтые глаза с пульсирующими зрачками. – Не волнуйся, сестрица. Я буду самым нежным, самым обходительным, самым… вдумчивым клиентом за всю историю розничной торговли. Пощупаю мальчика так, что он даже не поймет, где заканчивается касса и начинаюсь я.

– Вот этого я и боюсь, – пробормотала Килили.

И тут госпожа Экемми, которая с решительным сопением доедала последнюю черешню, набралась смелости. Она вынула руку из воротника и молча ткнула пальцем в сторону массажного стола.

Все посмотрели.

Госпожа Каруми лежала неподвижно. Совсем. Глаза закатились куда-то под лоб, кончик языка торчал изо рта, и с него на мрамор тянулась тонкая блестящая ниточка. Браслеты, и те не звякали.

– Ой, – сказала Илтани.

Руки она отдернула очень быстро… редко можно увидеть, чтобы Старшая Сестра что-то делала так поспешно.

– Каруми? Сестренка? – Она осторожно потыкала сестру пальцем. Сестра качнулась, как желе. – Прости, я увлеклась… Гоша! Дефибриллятор! И льда ей на лоб! Живо!

Гоша уже бежал. Дефибриллятор хранился в буфете, между сервизом и вареньем, и за двенадцать лет Гоша научился доставать его за девять секунд.

Практика. В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну.

Глава 10

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

Денис

Первую секунду было… вкусно. Честно, по-настоящему вкусно. Густой хлебный сироп, ржаная корочка, холодок, легкая газировка на языке. Квас как квас, только концентрированный, будто выпарили ведро и оставили ложку. Я даже успел подумать: и чего Рейвер разводил панику, нормальный проду…

А потом у меня в голове открылся космос.

Потолок ларька раздвинулся, за ним раздвинулось небо, за небом раздвинулось всё, и я повис в черноте, где не было ни верха, ни низа, ни ларька, ни Дениса Кротова, а была только Бездна. И она разворачивалась передо мной как презентация на миллиард слайдов.

Мне показывали рождение Вселенной. Точку, которая взорвалась. Огонь, который остывал миллиарды лет. Первые звезды, которые зажглись и умерли, чтобы из их пепла слепили меня, ларек и пачку «Доширака». Я видел щупальца длиной в галактику, лениво шевелящиеся между звезд, а они видели меня. Мне показывали, какой я маленький, статистически незначимо маленький.

И где-то на краю сознания я почувствовал, как крыша тихонько снимается с петель. Кукуха расправила крылья, цапнула лапой чемодан и приготовилась к отлету на юг.

Ага. Щас.

– Статья двести двадцать Налогового кодекса, – просипел я сквозь зубы куда-то в разворачивающуюся вечность. – Имущественный налоговый вычет… предоставляется в размере… фактически произведенных расходов…

Бездна прислушалась. Слайдшоу притормозило.

– Пункт первый! – я вцепился в прилавок, которого не чувствовал, и продолжил чеканить: – Подпункт третий! Расходы на приобретение объекта недвижимости!

Вселенная передо мной расширялась, наглядно демонстрируя бесконечность. Ну-ну.

– Расширяешься? – прохрипел я. – Отлично! Значит, растут транспортные плечи! Логистика дорожает! Кто оплачивать будет? Бесконечность у нас, между прочим, не амортизируется! На баланс не поставишь!

Щупальца между звезд слабо пошевелились.

– А аренда⁈ – я пер как танк. – Кто платит за аренду бесконечного пространства⁈ Покажи договор! Покажи акт приема-передачи Вселенной! Нет акта? Тогда это самозахват, и я имею право начислить неустойку за каждый парсек!

Черная бездна пошла рябью, звезды выстроились в столбцы, галактики сжались в ячейки, щупальца вытянулись в аккуратные строки… и вся эта безвременная жуть превратилась в… чек. Тот самый чек на прилавке, на котором я всё разложил, от кваса до ложки и луковицы.

Потолок ларька захлопнулся. Я снова стоял у прилавка, живой, целый, с ложечкой в руке. И ошарашенно пялился на чек, в котором на миг увидел чуть больше, чем положено людям.

Помотав головой, я схватил луковицу и с хрустом откусил от нее, как от яблока.

Рот взорвался горечью, едкой и злой. Из глаз хлынули слезы, нос загорелся, горло свело.

Господи, как же это было прекрасно. Земная, понятная горечь. Лук вырос на грядке, в черноземе, под обычным солнцем. Его продали за двадцать рублей кило. В нем не было ни бездны, ни щупалец, ни даже «дрожжей не». Я жевал его и чуть не плакал.

Не от горечи, а от нежности к этому честному овощу.

– Работает, – выдохнул я. – Сергунька, зараза, работает твоя схема.

И тут меня догнали последствия.

Я перевел дух, и тут изнутри поднялась отрыжка. Обычное дело, газированный же напиток, я даже рот прикрыл из вежливости перед котом.

Но вместо звука изо рта вылетело отчетливое механическое бряканье. Дзынь-щёлк-дзззынь. Звук старого кассового аппарата, пробивающего чек. С таким характерным звоночком в конце.

Мы с Котей переглянулись.

– Ну, – сказал я осторожно, – хоть не дохлая моль, как Рейвер пугал. Уже прогресс.

Котя спрыгнул с дальнего конца прилавка и подошел ко мне. Обнюхал кроссовки, обстоятельно, как таможенник. Обошел кругом.

Я ждал привычного: сейчас потрется о ногу, потребует компенсацию за моральный ущерб в сосисочном эквиваленте.

Но тереться он не стал.

Вместо этого Котя сел напротив, обернул хвост вокруг лап и уставился на меня. Долго, не мигая, с каким-то новым выражением. Я не сразу понял, с каким, а когда понял, стало немного не по себе.

С уважением. С профессиональным, охотничьим уважением.

Раньше он смотрел на меня как на крупного, туповатого, но полезного члена стаи. Которого надо подкармливать мышами, потому что сам он охотиться не умеет, вон, еду из шуршащих пакетов достает, позорище. А теперь во взгляде читалось: «Ага. Значит, ты тоже умеешь. Ну-ну. Коллега».

– Не льсти мне, – сказал я. – Я всего лишь съел каплю мазута и отбился от Ктулху налоговым кодексом. Любой бы справился.

Котя моргнул. Медленно, одобрительно. У котов это высшая награда, между прочим.

– Денчик! – гулко булькнуло за спиной.

Я обернулся. На стеллаже за кассой, в трехлитровой банке, проснулся Толик. Его бледное лицо прижалось изнутри к стеклу, глаза навыкате изучали меня с явным интересом. Он шумно принюхался, хотя чем он нюхает без легких, оставалось загадкой аномальной анатомии.

– У-у-у, братуха… – протянул он с уважением. – Вот это от тебя шлейф плотный пошёл! Ты чё делал-то? Батину «Приму» без фильтра сжевал? Вместе с пачкой?

– Почти, – сказал я. – Дегустировал новинку ассортимента.

– М! Уважаю! – пробулькал Толик. – Мужской поступок. Я так в девятом классе гуталин нюхал на спор. Неделю потом цвета путал, зато авторитет у пацанов поднял. – Он помолчал и добавил уже другим тоном, настороженным: – Слышь, только это… ты на меня так не смотри, а?

– Как? – не понял я.

– Ну вот так. Оценивающе. Как продавец на весовой товар. Я жилистый, Денчик, честно. И рассол этот из меня всю мякоть выел. Невкусный я, зуб даю.

Я поймал себя на том, что действительно смотрю на банку как-то… инвентаризационно.

Тряхнул головой. Наваждение схлынуло.

– Расслабься, Толян. Ты у нас числишься как декор. Декор не едят, его амортизируют.

– Во! – обрадовался Толик. – Амортизируй меня, братуха, амортизируй. Это по-нашему.

Я дожевал лук, вытер слезы рукавом и подвел итог. Жив. В своем уме, насколько это вообще про меня можно сказать. Отрыгиваю чеками, свечусь по расписанию, кот записал меня в хищники, голова в банке боится быть съеденной.

Для первой капли, я считаю, отличный результат.

Бутылку я убрал обратно в Нижний Ящик, и мне почудилось, что квас внутри колыхнулся на прощание. Не угрожающе. Скорее как старый знакомый: до завтра, мол, в три тридцать три, не опаздывай.

– До завтра, – согласился я и задвинул ящик. – Только учти: завтра тоже будет лук. И статья двести двадцать один. Она еще хуже.

Ящик щелкнул замком. Терминал мигнул зеленым, и на экране на секунду высветилась строчка, которой я раньше не видел:

«Курс адаптации: 1/333. Продолжайте в том же духе, сотрудник».

Одна треть процента. Триста тридцать две капли впереди.Судя по словам Рейвера, мне вроде бы так много капель принимать не надо… До столовой ложки я доберусь за месяц, полтора.

Наверное.

А тут 333… на что Терминал меня подбивает?

Я посмотрел на Котю. Котя посмотрел на меня.

– Пошли спать, коллега, – сказал я. – Завтра у нас, судя по всему, длинный год.

Спать хотелось зверски, но после такого сразу лечь не вышло. Организм требовал посидеть, выдохнуть и обсудить произошедшее с кем-нибудь живым. Ну, или хотя бы с кем-нибудь говорящим.

Я развернул банку с Толиком лицом к себе и сел на табурет за кассой.

– Толян, – сказал я, – есть разговор.

– О! – оживилась голова. Лицо прижалось к стеклу, расплющив нос в белый пятак. – Наконец-то. А то сидишь тут ночами, шуршишь чем-то, лук грызешь как заяц-переросток. Давай, братуха, изливай душу. Толик слушает. У Толика теперь времени вагон, у Толика теперь вообще только время и осталось.

И я рассказал. Про клуб, про Рейвера, про новую фишку Профессора, который оказывается умеет в людей подсаживать чернильных тварей из формул. Про то, что магазин надо качать до второго уровня, а чтобы Система при этом не пустила в меня корни, как фикус в треснувший горшок, надо жрать аномальный квас по капле в три тридцать три…

Толик слушал внимательно, шевеля бровями. Брови у него работали за всю отсутствующую жестикуляцию сразу.

– Так, погодь, – сказал он, когда я закончил. – Давай по-пацански разложим. Ты, короче, бухаешь ядовитую дрянь малыми дозами, чтобы когда придет большая дрянь, тебе было пофиг?

– В целом да.

– Ну так это ж закалка! – обрадовался Толик. – Классика жанра! У нас Витек с третьего подъезда так же делал. Начал с пива, потом портвейн, потом стеклоомыватель. К тридцати годам его вообще ничего не брало. Ни водка, ни газ из баллончика, ни жена со сковородкой.

– И где сейчас Витек?

– В Госдуме… не, вру. В Твери. Но живой! Организм, Денчик, он привыкает ко всему, если по чуть-чуть и с уважением. Главное, закусывать не забывай. Ты вот луком закусываешь, это грамотно. Лук, он любую отраву перебивает. Мамка моя так говорила, а она в столовой работала, она в отраве понимала.

– Спасибо за экспертизу, – вздохнул я. – А то я переживал, что консультируюсь только с психопатом с катаной. Теперь у меня еще и советы по питанию от головы. Из банки. Полный набор.

– Не за что, братуха. С тебя пиво. Капни в рассол, а? За успешное начало курса лечения!

– Толик, тебе нельзя. Ты и так продукт брожения.

– Вот ты жмот, – вздохнула голова, пуская пузыри. – Ладно. Но ты это, Денчик… ты только вот чего. Раз уж пошел по этой дорожке, ты за собой следи, понял? У нас Серега один тоже начинал с малых доз. А потом раз, и уже разговаривает с трансформаторной будкой, и будка ему отвечает.

– И что с ним стало?

– Женился на будке… да шучу я, шучу! Не знаю, что с ним стало. Пропал Серега. Вот и я говорю: следи за собой.

На этой оптимистичной ноте я решил, что консилиум окончен. В этот раз ничего полезного из Толяна я не вытянул.

Встал, потянулся, хрустнул спиной. Поясница отозвалась привычным нытьем, и это было даже приятно: значит, я всё еще я, со всеми заводскими дефектами.

Оставалось прибрать рабочее место. Кассовую ленту скомкать, луковицу в пакет, ложечку в мусор.

Я наклонился за ложечкой, которая так и лежала на полу после своего замедленного полета. Поднял.

И замер.

Ложечка потяжелела. Ощутимо, раз в десять. Дешевый мутно-белый пластик стал глубоко-черным, матовым, с легким маслянистым отливом. Точь-в-точь обсидиан из кулона Леры.

– Так, – сказал я вслух. – А вот это уже не по чеку.

Я попробовал согнуть ее пальцами. Раньше такая ложка складывалась пополам от одного строгого взгляда. Теперь она даже не дрогнула. Я надавил сильнее, уперся большими пальцами, поднажал так, что побелели костяшки.

Ноль. С тем же успехом можно гнуть лом.

Постучал ею по прилавку. Вместо жиденького пластикового «тык-тык» раздался глубокий каменный стук, будто я долблю по столешнице куском гранита.

– Толян, – позвал я. – Глянь.

– Чего там? – банка качнулась. – О-о-о. Красивая. Слышь, а сделай мне такую же, только вилку. Я укроп никак зацепить не могу, которую неделю за ним гоняюсь.

– Толик. Это была обычная ложка из-под дошика. В ней квас полежал десять секунд.

– И чего?

– И того, – я повертел черную ложку в пальцах. – Если капля сделала такое с мертвым пластиком за десять секунд… то что она сейчас делает с моим желудком? Он там что, бетонируется? У меня внутри сейчас обсидиановый желудок отливается, по-твоему?

Толик задумался. По его лицу было видно, что мысль идет тяжело, но идет.

– Ну, смотри с хорошей стороны, – выдал он наконец. – Язва тебе теперь не грозит. Чем ты обсидиан продырявишь? Ничем. Гастрит вообще отменяется как класс. Да тебе, братуха, теперь можно шаурму у вокзала жрать! Любую! Хоть ту, за полтинник!

– Утешил.

– А я о чем! Везучий ты, Денчик.

Я не стал выбрасывать ложку. Рука не поднялась выкинуть предмет, который стал прочнее стали и, возможно, дороже всего ассортимента ларька вместе взятого. Жаба внутри уже деловито прикидывала: артефакт, штучный, происхождение подтверждено, чек имеется. Я завернул ложку в кассовую ленту и убрал в ящик со средним ярусом, между зажигалками и жвачкой. Завтра подумаю, что с ней делать. Может, Аркадичу показать. Может, наоборот, никому никогда не показывать.

И тут мигнул Терминал.

Я повернулся к экрану. Поверх привычного зеленого меню выскочила строка. Только написана она была не по-русски и вообще не по-человечески: угловатые символы, ломаные, шевелящиеся, будто кто-то пытался писать одновременно клинописью и осциллограммой. У меня заныли зубы, просто от того, что я на них смотрел.

Где-то я похожие уже видел. Не вспомнить где, но точно видел, и воспоминание было неприятное, как заноза под ногтем.

Строка провисела ровно три секунды. Потом мигнула и перестроилась в нормальный русский текст:

[ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕНО СТОРОННЕЕ ПО. ЗАДЕЙСТВОВАН ПРОТОКОЛ АДМИНИСТРАТОРА. ПОПЫТКА СЛИЯНИЯ… ОТКЛОНЕНА]

Я перечитал. Потом еще раз.

– Так, – сказал я экрану. – Давай уточним. Стороннее ПО – это квас? Или квас – это протокол администратора? Кто кого отклонил? И главное: отклонена попытка слияния меня с чем? Или чего со мной?

Терминал молчал. Строка погасла, и на экране снова висело обычное меню с остатками по молочке.

Только не говорите, что выпитый квас каким-то образом через меня попытался хакнуть Терминал. А тот заметил и подрубил антивирь.

– Понятно, – кивнул я. – Комментариев не будет. Классика корпоративной прозрачности.

По-хорошему, надо было написать Директору. Или Рейверу. Или хотя бы записать формулировку в блокнот, пока не забыл. Но глаза уже слипались так, что буквы на экране двоились, а мозг вежливо сообщал: любая новая информация будет складирована в отдел «завтра», без сортировки.

Попытка слияния отклонена. Ну и отлично. Отклонена же. Слово «отклонена» хорошее, надежное, бухгалтерское. Хуже было бы «одобрена». Или «в обработке».

Короче, я спать.

– Всё, Толян, отбой, – я развернул банку лицом к стенке. – Смена окончена.

– Э, э, погоди! Хоть телек оставь!

– У нас нет телека, Толян. Мы бомжи. Пока. А там, глядишь, второй уровень апну и вот тогда заживём…

– Ну хоть банку не отворачивай! Я в стенку двадцать часов пялиться буду!

– Помедитируешь. Говорят, полезно для головы.

– Для головы полезно пиво, юморист, – буркнул Толик, но затих.

Я поплелся в подсобку. Перед сном оставалось последнее дело из инструктажа Рейвера, и отнесся я к нему серьезно, потому что Рейвер, при всей своей психопатии, в вопросах выживания на Изнанке был батя.

Как он там сказал? Проверять мочу и тень. Каждую ночь после капли. Порядок любой, но лучше именно этот, из соображений гигиены.

Начал я с зеркала над раковиной в туалете. Маленькое, мутноватое, со сколом в углу.

Я посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня посмотрел Денис Кротов, двадцать лет, синяки под глазами, в зубах застряло воспоминание о луке.

Первым по списку шел санузел. Опущу подробности, скажу только, что Рейвер предупреждал о возможной побочке в виде… кхм… светящейся струи.

Думаю, я переживу, если моча начнет светится. Главное, чтобы не светилась радугой и не складывалась в загадочные узоры. Или, простите меня, в зловещие надписи, сводящие с ума прочитавших…

Не светилось вообще. Ни зеленым, ни голубым, ни азбукой Морзе. Обычный, честный, человеческий процесс.

– Отлично, – сказал я с искренним чувством, застёгиваясь. Никогда не думал, что буду так радоваться подобным вещам. Растем над собой.

Оставалась тень.

Я вышел на середину подсобки. Старый торшер, купленный на прошлой неделе за триста рублей на Авито, давал теплый желтый свет, и тень от меня падала на бетонный пол четкая, длинная, слегка драматичная.

Поднял правую руку. Тень подняла правую. В смысле, свою правую, которая моя левая… неважно, подняла нужную, зеркально, как положено.

Поднял левую. Повторила.

Присел. Присела.

Помахал руками, как дирижер в припадке. Тень отработала весь номер без единой ошибки.

– Ну и славно, – сказал я и уже собрался идти к раскладушке.

И тут горло запершило. Лук всё-таки ободрал его знатно, да и говорил я сегодня многовато для трех часов ночи. Я кашлянул. Легонько, буднично, дернув головой, как все люди кашляют.

Тень не кашлянула.

Я застыл.

Нет, она не отклеилась от пола, не встала в полный рост, не помахала мне ручкой. Она вела себя образцово: стояла где положено, повторяла позу, руки на месте, ноги на месте. Но вот это короткое движение головы, этот характерный рывок подбородком, которым сопровождается любой кашель, она не повторила. Голова тени осталась неподвижной, как приклеенная.

Я кашлянул еще раз, уже нарочно, следя за полом.

То же самое. Тело тени послушно дрогнуло вместе с моими плечами. Голова не шелохнулась.

Кашлянул третий раз, громко, с чувством, дернув головой так, что хрустнула шея.

Тень стояла как на параде. Кашлять она отказывалась наотрез. Из принципа.

Я медленно выдохнул и полез в память за инструктажем. Рейвер говорил про тень, точно говорил… Ага, вот: «Если тень начнет кашлять, когда ты не кашляешь, снижай дозу на каплю и пиши мне».