Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Начнет кашлять сама. Про это он предупреждал.

А про тень, которая не кашляет, когда кашляешь ты, он не говорил ничего.

– Так, – сказал я тени. – Давай разберемся. Кашлять самовольно нельзя, это симптом. А не кашлять вместе со мной – это что? Это норма? Это ты у меня просто здоровая такая, да? Не простужаешься?

Тень молчала. Тени вообще не мастера поддержать беседу.

Я прикинул логику. Если кашляющая тень – плохой признак, то некашляющая, выходит, признак хороший? Даже отличный? Моя тень настолько здорова и дисциплинированна, что отказывается имитировать симптомы? Это же хорошо?

Хорошо ведь, да?

С другой стороны, до сегодняшней ночи она кашляла вместе со мной всю жизнь. Наверное. Честно говоря, я ни разу в жизни не проверял, кашляет ли моя тень. Нормальные люди такое не проверяют. Может, она никогда и не кашляла, а я двадцать лет не обращал внимания?

Ага, конечно. И ложки у нормальных людей по ночам в обсидиан не превращаются.

Я потер лицо ладонями. Мозг честно попытался испугаться, но усталость уже залила его по самые брови, и страх получился жиденький, разбавленный, как кофе три-в-одном.

Завтра запишу в блокнот, решил я. Заведу отдельную страницу: «Дневник наблюдений за квасом». Графы: дата, доза, ложка, тень, моча, отражение, странные сообщения Терминала. Буду вести учет, как положено. Что нельзя посчитать, тем нельзя управлять, а чем нельзя управлять, то однажды сожрет тебя во сне.

Я доковылял до раскладушки и рухнул, не раздеваясь. Пружины взвыли. В дверную щель просочился Котя, потоптался, устроился у меня в ногах и завел свой тракторный мотор.

Шкала на краю сознания приятно поползла вверх. Плюс двенадцать к разуму, спасибо, коллега.

Уже проваливаясь в сон, я вспомнил, что завтра зачет. По логистике складских процессов. Смешно: полчаса назад я управлял бесконечностью через статью двести двадцать, а завалить меня может доцент Пахомова вопросом про кросс-докинг.

Ничего. Высплюсь и подготовлюсь. У меня теперь, если верить ложке, желудок из обсидиана и тень со своим мнением.

Кросс-докинг я как-нибудь переживу.

Проснулся я в десять утра, и это было почти преступление против моего организма. Обычно он получал часа четыре сна и банку энергетика, а тут минимум шесть часов на ортопедическом матрасе. Тело от такой роскоши слегка растерялось и не сразу вспомнило, где у него включатель.

Котя спал у меня в ногах, развалившись поперек одеяла с наглостью существа, которое точно знает, кто здесь босс.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда я потянулся. Совпадение? Не думаю. Иногда мне кажется, что у Директора стоит датчик на мои веки.

Голосовое. Двадцать две секунды. На фоне привычно звенела ложечка о фарфор, размешивая невидимый чай где-то в неизвестном измерении.

«Кротов, доброе утро. Смотрю отчет по кассе. Ты пробил одну пластиковую ложку как „списание по бою“. Я не буду спрашивать, как можно разбить пластиковую ложку для доширака. Не буду. Хотя очень хочется. Но имей в виду: всё, что ты в себя заливаешь на территории Магазина, остается частью инвентаря. А я инвентарь на улицу просто так не отпускаю. Выпей активированного угля и готовься: завтра утром приедет тяжелый поддон. Подчеркиваю, Кротов. Тя-жё-лый. Разомни поясницу».

Я лежал и переваривал. Директор, разумеется, в курсе всего, он в курсе даже того, сколько раз я моргаю за смену. Но интереснее другое: он не запретил. Он просто напомнил, что теперь я числюсь на балансе.

– Слышал, Котя? Я теперь инвентарь. Материальная ценность. Если помру, меня спишут по акту.

Кот приоткрыл один глаз, оценил новость и закрыл обратно. В его системе координат я всегда был инвентарем. Открывашкой для корма с функцией подогрева одеяла.

Ложка, кстати, по прежнему лежала теперь у меня в ящике, тяжелая, как совесть должника. По кассе я честно провел её как бой тары, потому что графы «пластик мутировал в вулканическое стекло» в номенклатуре не нашлось. Бюрократия к такому пока не готова.

Желудок напомнил о себе требовательным урчанием. После вчерашней капли неведомого организм требовал компенсацию, желательно горячую и с глутаматом.

Я натянул худи и вышел в зал.

Утренний магазин выглядел мирно до неприличия. Солнце пробивалось сквозь рольставни полосками, холодильники гудели свою вечную ноту, а на стеллаже за кассой в трехлитровой банке дремал Толик, прижавшись щекой к стеклу. Укропинка плавала у его уха, как сережка.

При виде меня Толик тут же распахнул глаза.

– О, Денчик! – банка качнулась, рассол заволновался. – Живой! А я уж боялся, ты вчера того. Ну, эту. Кони двинул. Ты спать такой зеленый зеленый уходил, я аж протрезвел. А я, на минуточку, рассол.

– Доброе утро, Толик. Я не зеленый был, я был духовно обогащенный.

– А, ну это бывает. Я вот тоже как-то духовно обогатился на теплотрассе вместе с Коляном. Три дня потом с трубами разговаривал. Одна труба, кстати, дельные вещи говорила, не то что ты.

Я поставил чайник и полез на стеллаж за дошираком. Рука привычно нащупала знакомый брикет. Курица, острая, желтая крышка, всё как я люблю.

Пока вода закипала, я рассказал Толику про поддон.

– Тяжелый поддон это плохо, братуха, – авторитетно булькнул он. – Я грузчиком десять лет оттарабанил. Если кладовщик говорит «тяжелый», значит там либо плитка, либо жмур. Третьего не дано.

– Спасибо за экспертизу, обнадежил.

– Обращайся. Я вообще кладезь. Меня на районе так и звали: Толян-Кладезь. Ну, или Толян-Черпак, я уже не помню, там нюансы были.

Телефон в кармане завибрировал снова. На этот раз не «Телега», а обычный мессенджер. Отправитель: «Серёга Катана 🗡️🟢».

Рейвер. Обещал же прислать дополнение к инструкции по квасу. Надо отдать ему должное: человек, который использует тебя как живца, хотя бы присылает мануалы. Сервис.

– Толик, внимание. Читаю вслух письмо от специалиста.

– От того Серёги Кислотного в дождевике? Валяй. Он мужик ровный, рассол мой оценил. Не то что некоторые. Где моё производство Толянухи?

Я открыл сообщение и начал читать:

«Йоу, Денчик! Чуть не забыл базу, стажер. Правило № 6… вроде бы шесть, я в нумерации плаваю. Пока идет курс, ни в коем случае не ешь [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Особенно если с корочкой или желтого цвета! Я один раз по дурости сожрал после Кваса, и мне пришлось отрубить себе два пальца на правой руке, а то они душили меня во сне. Так что будь осторожен!»

Я перечитал. Потом еще раз. Потом увеличил шрифт, будто это могло помочь.

Посреди фразы, на месте самого важного слова, красовалась серая плашка: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Не стикер, не опечатка. Аккуратный прямоугольник, как в рассекреченных документах ЦРУ.

– Толик. У тебя когда-нибудь мессенджер цензурировал сообщения?

– У меня, Денчик, телефона нет. И рук тоже нет. Ты вообще следишь за моей жизнью или как?

Я написал Рейверу:

«Серёга, у тебя середина сообщения вырезана. Что нельзя есть?»

Одна галочка. Вторая не появлялась.

Ладно. Варианты. Либо Рейвер прикалывается, и это его фирменный юмор человека, который гуляет по дамским кишечникам ради экономии времени. Либо связь на Изнанке глючит. Либо… кто-то влез в переписку и вырезал слово, чтобы информация до меня не дошла.

Третий вариант я усилием воли задвинул на антресоли сознания. Паранойя штука дорогая, а у меня бюджет.

А потом я посмотрел на свой доширак.

Желтая крышка. Желтая лапша. И сверху, между прочим, корочка из спрессованных специй. Желтое и с корочкой, если так подумать. Два из двух.

Чайник щелкнул, закипев, и этот щелчок прозвучал как приговор.

– Так, – сказал я вслух. – Спокойно. Он же не мог иметь в виду доширак. Это база рациона. Это как запретить дышать.

Мой взгляд пополз по стеллажам. Батон, вон, лежит. С корочкой. Сырники в холодильнике: желтые И с корочкой, комбо. Бананы желтые. Лимоны желтые. Сыр, будь он проклят, желтый с корочкой, да у него вся личность из этого состоит.

– Толик, я не могу есть половину магазина. Он мне запретил что-то желтое или с корочкой, но не сказал что.

– А чё ты паришься? – банка философски качнулась. – Метод исключения, братуха. Жрешь по одному продукту в день. Если пальцы ночью не душат, значит, продукт чистый. За месяц весь ассортимент проверишь.

– Толик, это метод проверки минных полей ногами.

– Ну да. Зато работает. Меня так дед учил грибы собирать.

– И где твой дед?

– Не съедобен оказался… тьфу, то есть гриб не съедобен. Слушай, не сбивай, я запутался.

Я стоял над дошираком, как Гамлет над черепом. Желудок орал, что готов рискнуть пальцами. Мозг напоминал, что Рейвер, человек с иммунитетом ко всей таблице Менделеева Изнанки, отрубил себе два пальца. Потому что альтернатива была хуже.

И у него, между прочим, на правой руке действительно четыре пальца. Я думал, врожденное. А тут уже хрен поймешь.

– Спасибо, Серёжа, – пробормотал я. – Теперь я праноед. Буду питаться солнечным светом и обидой.

Глава 11

Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо

В итоге я приготовил обычную гречку. Залил её кипятком и накрыл тарелкой. Минут через тридцать она разбухла и стала вполне съедобной.

Гречка коричневая и без корочки, придраться не к чему. Хотя я на всякий случай минуты две смотрел на неё с подозрением, а она на меня.

Ничья.

Телефон дзынькнул. Рейвер! Я вцепился в экран.

Но нет, вместо ответа на мой вопрос пришло продолжение лекции. Словно оно прогружалось с запозданием и большим трудом из неведомых мухосраней:

«Правило № 7. После третьей капли твоё отражение в зеркале над раковиной начнет слегка отставать. Пинг повысится, ха-ха. Это нормально, не ссы. НО. Если однажды ты поднимешь ложку с Квасом, а твое отражение выпьет её ДО того, как ты откроешь рот – разбей зеркало и беги с точки. Значит, Квас пьет кто-то с той стороны вместо тебя. Поэтому принимай Квас только перед зеркалом. Чтобы успеть перехватить подсоса».

Я отложил гречку. Аппетит взял отгул.

– Толик. Оказывается, квас у меня может выпить моё собственное отражение. С той стороны зеркала.

– Во дела, – уважительно протянула банка. – Мошенники совсем оборзели. Раньше по телефону разводили: «мама, я сбил человека, переведи денег». А теперь чё, через зеркало квас выдувают? Никакой управы на них нет. Куда полиция смотрит?

– В зеркало, полагаю. С опозданием на полсекунды.

– Слышь, а у меня отражение нормальное? – Толик встревоженно завращал глазами. – Глянь в стекле банки, отстает или нет?

Я посмотрел. В мутном стекле плавало искаженное лицо Толика, похожее на помидор с амбициями.

– Отстает года на три. Но это у тебя не аномалия, это рассол.

– Фух. Напугал.

Значит так, записываем в блокнот: квас пить строго перед зеркалом. Контролировать отражение. Если оно решит поужинать первым, хватать кота и документы, зеркало разбить.

Интересно, разбитое зеркало по бухгалтерии как проводить? «Списание по причине несанкционированного доступа с той стороны»? Директор оценит формулировку.

Третье сообщение пришло, пока я записывал.

'Правило № 8, последнее, дальше сам. Твоему зеленоглазому Терминалу на кассе ОЧЕНЬ не понравится, что ты читеришь, хотя он постарается виду не подать. Магазину нужен послушный раб для Уровня 2, а не мутант… прости, МОЩНЫЙ ПАРЕНЬ С ИММУНИТЕТОМ.

Терминал начнет с тобой заигрывать. Скидочки на апгрейд. Промокоды. Акции «только сегодня». Не жми кнопку «Оплатить Уровень 2», пока не осилишь за раз ложку Кваса. А лучше пока суммарно не выпьешь полный стакан. Держись, стажер. И да, лук не забывай. Лук наше всё.

Мне не пиши, я чутка подзадержусь, тут связь говно. Бывай'.

Я медленно повернул голову к кассе.

Терминал стоял на своем кронштейне и светился привычной зеленью. Мирный, выпуклый, бежевый, как бабушкин телевизор. Курсор мигал в углу экрана. Мигал, как мне теперь казалось, с намеком.

– И ты, значит, тоже в игре, – сказал я монитору. – Промокоды мне подсовывать будешь. Соблазнять кэшбеком.

Курсор мигнул. Просто мигнул, он всегда мигает. Но я запомнил.

С другой стороны, картина складывалась любопытная. Магазин хочет прокачать меня до второго уровня и пустить корни. Рейвер хочет, чтобы я прокачался с иммунитетом и корни послал лесом. А я между ними, как всегда, с гречкой и без ответа на главный вопрос.

Я снова написал Рейверу: «Серёга. ПРАВИЛО ШЕСТЬ. ЧТО НЕЛЬЗЯ ЕСТЬ. У тебя слово вырезано цензурой. Желтое с корочкой – это ЧТО?»

Одна галочка. Тишина.

– Да чтоб тебя в кишечнике переварило, – с чувством сказал я.

– Кого? – оживился Толик.

– Сергуньку Кислотного. Прислал инструкцию, а самое главное слово зажевало. Как будто специально.

– Классика, – банка качнулась с видом бывалого. – У нас на складе так же было. Висит инструкция по технике безопасности, а в середине кто-то дырку прожег бычком. И написано: «При пожаре ни в коем случае не…» и всё, дырка. Мы потом при пожаре встали кружком и спорили, чего именно не делать. Склад сгорел, зато никто ничего не нарушил.

– Вдохновляющая история, Толик.

– У меня их вагон.

Я доел гречку под аккомпанемент толиковских баек, каждые тридцать секунд косясь на телефон. Рейвер молчал. Наверняка опять залез в какую-нибудь тварь по маковку и потерял сеть. Или его перчатка застряла в чьей-то селезенке.

А может, сообщение и до него не доходит?

От этой мысли гречка легла в желудке кирпичом. Потому что если кто-то способен резать слова прямо в переписке, то этот кто-то очень не хочет, чтобы я знал про правило номер шесть. А значит, правило номер шесть важнее остальных двух вместе взятых.

Котя вышел из подсобки, потянулся всем телом и запрыгнул на прилавок. Посмотрел на меня, потом на недоеденный доширак, который так и стоял нетронутый рядом с чайником.

– Не смотри так. Он под подозрением.

Кот понюхал брикет, чихнул и брезгливо отвернулся.

– Вот. Заместитель по безопасности подтверждает. Продукт до выяснения в карантине.

Я убрал доширак на дальнюю полку. Потом подумал и переложил желтую упаковку сырников из холодильника подальше от глаз. Потом поймал себя на том, что стою и с подозрением разглядываю лимон.

Лимон. Я. Кассир аномального магазина, победивший вчера Бездну Налоговым кодексом, стою и боюсь лимона.

– Знаешь, Толик, что самое обидное? – я потер переносицу. – Твари, вампирши, отражения-воры, живой квас… это всё ладно, это рабочие моменты. Но теперь я буду параноить перед каждым приемом пищи. Каждым. До тех пор, пока Серёга не соизволит ответить.

– А ты ему рассольчику предложи, – посоветовал Толик. – Сразу объявится, сто пудов. За рассол он мать родную сдаст. Проверено.

– Чем проверено?

– Мной, – гордо булькнула банка. – Он мою «Толянуху» «событием» назвал. Я, между прочим, теперь купаж. Элитный продукт. Ты б хоть наценку на меня поставил, а то стою тут бесплатно, как лох.

Я хмыкнул и глянул на дедовские часы. Начало двенадцатого. Впереди целый день, завтра зачёт в вузе, вечерняя смена, а в финале тяжелый поддон, к которому Директор велел размять поясницу.

Телефон лежал на прилавке экраном вверх. Одна галочка так и висела возле моего вопроса, серая и издевательская.

Желтое. С корочкой. Душит во сне.

Я взял блокнот и вывел на новой странице крупными буквами: «ПРАВИЛО № 6 —???». Подчеркнул три раза. Потом ниже, помельче: «до выяснения: доширак, сырники, батон, сыр, лимоны, бананы – НЕ ЖРАТЬ».

Котя посмотрел на список, потом на меня, и в его янтарных глазах читалось что-то подозрительно похожее на злорадство. Ему-то хорошо. Его корм коричневый и без корочки.

– Смейся, смейся, – сказал я ему. – Посмотрим, что ты запоешь, когда я выясню, что нельзя кормить колбасой кой-кого рыжего и пушистого.

Кот зевнул мне в лицо, показав розовую пасть, и ушел в свою коробку. Аргументированно.

Не успел я дописать список запрещенки, как телефон пиликнул снова. На этот раз «Телега». Синяя иконка с тележкой светилась на экране, как повестка.

«Кротов. Я вижу по камерам, ты там с постоянниками общаешься. Напоминаю еще раз: распитие немаркированных жидкостей из Нижнего Ящика на рабочем месте – грубое нарушение ТБ. Если ты откинешься от язвы желудка, штраф за порчу инвентаря ляжет на твоих родственников».

Я перечитал сообщение дважды и почувствовал, как во мне поднимается праведный гнев человека, которого только что назначили инвентарем посмертно.

– Толик. Он опять «видит по камерам».

– И чё?

– А то, что камер тут нет! – я развел руками, охватывая жестом весь зал. – Я проверял. Сто раз проверял. Я облазил каждый угол, каждый плафон, каждую щель. Я разбирал датчик дыма, Толик. Я светил фонариком в вентиляцию. Здесь нет ни одной камеры!

– Может, они маленькие, – предположила банка. – Щас такие делают, с муху. Мне Витёк рассказывал, за ним ФСБ через розетку следило. Правда, Витёк потом выяснил, что это был таракан, но осадочек остался.

Розетки я, кстати, тоже проверял. Все семь. Включая ту, которая не работает и, по-моему, никуда не подключена, что само по себе вопрос.

Значит, либо Директор врет про камеры и видит меня как-то иначе, о чем думать не хотелось.

Уверен, тут есть какой-то подвох с камерами. Я что-то упускаю сто процентов.

Ладно. В список загадок, полка вторая, рядом с «что нельзя есть».

Для очистки совести я набрал Рейвера. Не сообщением, а по-взрослому, звонком, как делают только мошенники, мамы и очень отчаявшиеся люди.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Я набрал еще раз. Женщина в трубке повторила свой вердикт с той же ледяной вежливостью.

– Вне зоны действия сети, – сказал я Толику. – Знаешь, что это значит в случае Серёги? Это значит, что он сейчас в лучшем случае под Москвой. В худшем – внутри чего-то, что под Москвой.

– Нормальный график у мужика, – с уважением булькнул Толик. – Работа разъездная.

Я вздохнул, налил себе пустого черного чая (чай не желтый и без корочки, я проверил дважды) и достал ноутбук.

Потому что, помимо Бездны, отражений-воров и цензуры в мессенджерах, в моей жизни существовала сила пострашнее. Завтрашний зачет по логистике у Севастьянова. Севастьянов не принимал оправданий, не верил справкам и однажды завалил парня, у которого была сломана рука, со словами «конспект можно вести зубами».

На входную дверь я повесил табличку «ЗАКРЫТО». Имею право. Воскресенье, дневная смена не моя, а Директор пусть сначала найдет второго сотрудника, а потом требует круглосуточного горения на работе. Вакансия, между прочим, висит третий месяц по словам Тёти Зины. Видимо, формулировка «стрессоустойчивость обязательна» отпугивает даже тех, кто не догадывается, насколько она обязательна.

Я разложился за прилавком: ноутбук, блокнот, чай, кот в коробке справа, голова в банке слева. Рабочая обстановка мечты.

– Толик, не мешай. У меня завтра зачет по логистике.

– Логистика это чё, про грузы?

– Про грузы, маршруты и оптимизацию поставок.

– Так это ж моя тема! – банка аж подпрыгнула, рассол плеснул под крышку. – Я десять лет грузчиком! Спрашивай, братуха, я тебе всю логистику разложу!

– Ладно. Вопрос из методички: как оптимизировать маршрут доставки при множественных точках разгрузки?

– Значит так, – Толик сделал важное лицо, насколько это возможно в трехлитровой банке. – Первое: едешь сначала туда, где наливают. Второе: тяжелое вниз, себе полегче. Третье: если кладовщик Михалыч, приезжай после обеда, до обеда он зверь.

– Гениально. Севастьянов будет в восторге.

– А то. С тебя пиво в рассол.

Как ни странно, ботать под бормотание Толика оказалось даже уютно. Он комментировал каждую тему из методички своими байками: про то, как они везли рояль на девятый этаж без лифта («вот это, Денчик, была логистика, а у тебя тут картинки»), про то, как Михалыч потерял целую фуру гречки («нашли через год, она в тупике стояла, проросла»).

Формулы расчета страхового запаса плыли перед глазами. Ночная Бездна, барахолка, клуб, квас, сутки на нервах, и вот уже строчки методички стали склеиваться в одну серую полосу, теплую, как одеяло.

«Коэффициент оборачиваемости запасов рассчитывается как отношение…»

Отношение у меня к нему было сложное.

«…себестоимости к среднему…»

Среднему. Среднему по Бездне. Интересно, сдает ли Бездна отчетность…

Голова опустилась на блокнот сама, без согласования с руководством.

…Проснулся я от стука.

Резко, рывком, как умею. Щека прилипла к странице с формулами, за рольставнями синели ранние сумерки, чай остыл в стакане до состояния судебного доказательства. Сколько я продрых? Часы показывали начало шестого. Отлично, минус пара часов из жизни.

Стук повторился. Кто-то стучал в дверь магазина, настойчиво, костяшками, с равными интервалами человека, который никуда не торопится.

– Денчик, там ломятся, – сообщил Толик громким шепотом, который был слышен, наверное, на улице. – Может, покупатель?

– Там табличка «закрыто» размером с твою банку.

– Так покупатель же. Они не читают. Я вон тоже никогда не читал. Один раз прочитал этикетку и что? Оказалось, стеклоомыватель. Лучше б не читал.

Раздражение поднялось во мне теплой волной. Ну что за люди. Кассир имеет право на выходной или нет? Вот найдет Директор второго сотрудника, тогда и стучите хоть круглосуточно, а сейчас у меня законный сон на конспектах.

Стук не прекращался. Терпеливый, ровный, вежливый даже. И вот эта вежливость мне не понравилась больше всего. Аномалии днем не ходят, покупатели стучат злее и сдаются быстрее.

Я поднялся, глянул в сторону двери и через армированное стекло разглядел силуэт.

Человек. В форме.

– Толик, – сказал я тихо. – Операция «Тишина». Ты банка с помидорами. Молчишь, не булькаешь, укроп не жуешь.

– А чё та…

– Полиция.

– Понял, – Толик мгновенно посерьезнел, глаза его округлились. – Слышь, если спросят про меня, я тут не живу, я в гостях. И это, Денчик… я в розыске не значусь? А то я не помню.

Прекрасный вопрос от отрубленной головы. Я переставил банку под прилавок, развернул лицом к стенке и накрыл сверху тряпкой для верности. Из-под тряпки донеслось обиженное бульканье, но тихое, дисциплинированное.

Котя наблюдал за маневрами из коробки с видом начальника, который делегировал и не вмешивается.

Я пригладил волосы, придал лицу выражение «простой честный продавец устал, но рад помочь» и пошел открывать.

За дверью стоял мужик лет пятидесяти в форме и мятой куртке, по которой морось расползлась темными пятнами. Усталое лицо с обвисшими щеками, папка под мышкой, фуражка в руке. Пахло от него дешевыми сигаретами и мокрым драпом, запах отдела полиции из моего курьерского прошлого, когда я возил туда пиццу.

Он поднял удостоверение. Красная корочка, фото, печать.

Я вчитался, как учили: майор, участковый уполномоченный, Пётр Ильич Гущин. Фотография совпадала с оригиналом с поправкой на десять лет и утраченные иллюзии.

– Участковый уполномоченный, майор Гущин, – сипло представился он. – Разрешите войти? Разговор на пять минут. По двум вопросикам.

По-хорошему, мог бы и не пускать. Но участковый, который ходит по точке кругами и что-то подозревает, хуже участкового, который зашел, поговорил и ушел довольный. Логистика отношений с органами, тема не из методички, но жизненно важная.

– Конечно, проходите, – я отступил, пропуская его. – Денис. Кротов. Продавец, я тут работаю.

– Вижу, что работаешь, – он шагнул внутрь, стряхнул фуражку от мороси и осмотрелся тем особым взглядом, которым участковые осматривают всё: без интереса, но с полной описью. – Табличка «закрыто», а свет горит. Непорядок или пересменка?

– Выходной. Готовлюсь к зачету, я студент.

– Студент, – повторил он так, будто это диагноз, с которым можно жить. – Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо.

Он прошел на середину зала, окинул взглядом стеллажи. Внутри у меня работал калькулятор рисков: Толик под прилавком молчит, Нижний ящик заперт, ложка-обсидиан в подсобке, квас… квас тоже заперт. С виду обычный ларек, придраться не к чему, если не знать, куда смотреть.

– Собственно, вопросик первый, – майор раскрыл папку, полистал. – На вас жалобы от жильцов дома напротив. Вывеска у вас мигает. Буква «о» моргает, цифра гаснет. Гражданка Быкова из сорок второй квартиры пишет, что это «световой террор» и что вывеска ей… – он сверился с бумагой, – «подает знаки». Третье заявление за месяц.

Я мысленно выдохнул. Вывеска. Всего лишь вывеска. Гражданка Быкова, дай бог вам здоровья, вы даже не представляете, насколько вы правы насчет знаков, но по бумагам это просто неисправный неон.

– Передам владельцу, – кивнул я. – Он у нас на связи дистанционно, но реагирует быстро. Электрика вызовем на неделе.

– Вот и славно. Ты мне только расписочку черкни, что уведомлен. А то у меня еще семь адресов, а машина одна и та в ремонте…

Он поднял взгляд от папки. И замолчал.

На полуслове. С открытым ртом.

Секунду майор Гущин смотрел на меня, и я видел, как усталое, ко всему привычное лицо человека, который тридцать лет разбирал соседские войны и пьяные дебоши, медленно меняется. Обвисшие щеки словно подтянулись. Глаза расширились. А рука, правая рука, поползла вниз, к кобуре.

Медленно и плавно, как учат на стрельбище, чтобы не спровоцировать.

– Молодой человек, – голос его сел до хрипа, до того самого хриплого регистра, которым говорят «всем оставаться на местах». – А что это… что у вас… с лицом?

Внутри меня всё остановилось, как касса при отключении света.

С лицом. Что с лицом? Мысли понеслись перебором, скоростным, как пересчет выручки: кожа посерела, как у Рейвера? Побочка от кваса проявилась с задержкой? Что-то открылось на щеке, чего там утром не было? Или изо рта идет дым, а я не чувствую, потому что он мой?

Толик под прилавком молчал. Котя в коробке не шипел. Ни один датчик тревоги не сработал, а участковый тянулся к табельному, глядя мне в лицо так, будто у меня там открылся филиал Изнанки.

Медленно, очень медленно, не делая резких движений, я поднял руку и коснулся щеки.

Кожа как кожа. Теплая, гладкая, щетина двухдневная. Нос на месте. Третий глаз на скуле не прощупывался. Вроде бы.

«Вроде бы» в моей новой жизни стоило дешевле чека без печати.

Зеркала в зале не было. Зато на прилавке, экраном вверх, лежал мой смартфон, черный, погасший, глянцевый. Полсекунды на то, чтобы скосить глаза и поймать в темном стекле собственное отражение.

Я скосил.

В черном стекле смартфона отразилась морда лица. Моего лица.

Никакой серой кожи. Ни третьего глаза, ни клыков, ни дыма из ноздрей. Зато на левой щеке синела отпечатанная шариковой ручкой формула, на лбу красовался интеграл, а через весь подбородок шла крупная зеркальная надпись: «ПРЕДЕЛ ФУНКЦИИ».

Я уснул мордой в свежий конспект. Чернила еще не высохли, и страница любезно проштамповала меня, как посылку. Довершали образ красные, воспаленные глаза, наследство вчерашнего сырого лука, которым я заедал Бездну.

В общем, из темного экрана на меня смотрел не демон Изнанки, а студент за сутки до зачета, и это, если честно, было пострашнее.

Намного.

Майор Гущин проследил за моим взглядом, посмотрел на раскрытый ноутбук, на блокнот с вмятиной от моей щеки, и его рука отлипла от кобуры. Плечи опустились, лицо вернулось в исходное состояние вселенской усталости.

– Студент, – выдохнул он с интонацией врача, ставящего диагноз. – А мне показалось… – он оборвал себя на полуслове. – Сессия?

– Зачет. Завтра. Логистика, – я почему-то начал строить предложение из одного слова, прямо как слесарь Гена. Возможно, это заразно.

Майор тяжело вздохнул и наконец-то медленно убрал руку от кобуры.

– Понимаю, – сказал он, хотя голос его всё ещё был напряжен. – У меня сын такой же был. Приезжаю ночью с суток, а он сидит на кухне, глаза как у окуня, и с чайником разговаривает. Про сопромат.

Гущин хмыкнул, но как-то скомкано, без улыбки. Его взгляд снова зацепился за мою исписанную щеку, и в глазах майора промелькнуло что-то очень тяжелое.

– А мне ведь на секунду показалось… – он замялся, пожевав губы. – Показалось, что у тебя там…

Он резко оборвал сам себя и мотнул головой, словно сбрасывая наваждение.

Что ему там показалось? Второй раз уже упоминает.

– Бред. Тень так легла. Извини, парень. Просто у нас тут в Чернопрудово иногда насмотришься на таких… кхм… кадров, что рефлекс срабатывает: сперва за табельное хватаешься, а потом уже зачетку проверяешь.

Гущин откашлялся, возвращая себе казенный тон:

– Иди умойся, предел функции. Я подожду, последний вопрос к тебе остался.

Умыться означало уйти в подсобку и оставить майора одного в зале. В зале, где под прилавком сидит накрытая тряпкой отрубленная голова с уголовным прошлым, которое она сама не помнит. Расклад так себе.

– Да я тут, у кассы, – я нырнул за прилавок, стараясь не смотреть вниз, где под тряпкой затаился Толик. – У меня влажные салфетки, привычка. Продавец должен выглядеть опрятно, инструкция.

Салфетки, кстати, были те самые, советские, из 1983 года, подарок Рейвера. Пахли они почему-то земляникой и немного эпохой. Я тер щеку и следил за майором поверх прилавка, как сурикат за шакалом.

Гущин тем временем пристроил папку на прилавок и полистал бумаги.

– Значит так, Кротов. Вопрос второй, уже не про вывеску. Тебе знакомы граждане Смирнов Иван, Гусев Алексей и Иванов Андрей?

Я честно поскреб память. Смирнов, Гусев, Иванов. Звучало как задачка по теории вероятностей, три самые популярные фамилии страны.

– Нет. Не припоминаю.

– А так? – майор выложил на прилавок три распечатки.

С бумаги на меня глянули три до боли знакомые физиономии. Коренастый с золотой цепью и взглядом человека, который со школы никому не верит. Тощий, с крысиными глазками, снятый явно на чей-то паспорт против воли. И третий, обычный крепкий пацан с наглой ухмылкой, еще не седой.

Болт. Шмыга. Дрон.

Внутренний бухгалтер сделал сальто и рассыпал ведомости. Ну еще бы я их не запомнил. Мы вместе держали оборону против теней, я спасал их из тумана, а на рассвете получил от них шваброй по затылку в благодарность. Шрам под волосами до сих пор чесался к дождю.

– А, эти, – сказал я вслух, тщательно дозируя правду. – Эти заходили. Ночью, пару недель назад. В непогоду.

– Рассказывай.

Я включил режим свидетеля: говорить правду, только правду, но не всю правду и в удобной комплектации.

– Ломились в магазин, вели себя агрессивно. Угрожали, требовали открыть. Один махал монтировкой. Я заперся, вызывать никого не стал, честно говоря, побоялся. Под утро они ушли.

Каждое слово – чистая правда. Ломились? Ломились. Угрожали? Еще как. Ушли под утро? Ушли, сверкая пятками, после того как я навел на них сканер штрих-кодов и голосом автоответчика зачитал фейковый карательный протокол. Но эти детали проходили по категории «не спрашивали – не отвечаю».

– Заперся, значит, – майор что-то черкнул в папке. – Разумно. А после той ночи видел их?

– Нет. Как отрезало.

– Вот именно, Кротов. Как отрезало, – Гущин потер переносицу и вдруг посмотрел на меня уже без казенщины, устало и по-человечески. – Смирнов и Гусев пропали. С концами. Дома не появлялись, телефоны молчат. Нашли только в гаражах за пустырем… цепь золотую Смирнова. И куртку Гусева. Куртка, Кротов, разорвана в клочья. Криминалисты говорят: стая бродячих собак. Кровь на месте есть, а тел нет. Утащили, что ли…