Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Гость наклонился к окошку вплотную, и кожа на шее собралась гармошкой. Я уже привык и не вздрагивал.

– Слууушай… – протянул он, и голос звучал так, будто внутри него медленно лопались пузыри. – А ты в Магазине… совсем один?

Я замер с ладонью на холодном металле задвижки.

Вот же ему неймётся. Опять эти экзистенциальные вопросы в два часа ночи. Как они все любят нагнать жути перед тем, как купить «Сникерс».

Я оглянулся. Толян лежал на дне банки, не подавая признаков жизни, и даже укроп над ним не колыхался. Котя сливался с плинтусом. Красный дождь стучал по козырьку, и обогреватель под прилавком щёлкал спиралью.

Правила меня ни разу не подвели. Ни в первую ночь, ни с вампиршей, ни с осенним дедом. Если не доверять им, тогда чему?

И самое главное, новое Временное Правило номер два.

Если Гость привык играть по другим Правилам, игнорируй странности и действуй по регламенту, как обычно.

Кажется, тот самый случай.

– Ну… – я раздражённо выдохнул. – Со мной ещё кот в состоянии стресса и голова в банке с криминальным прошлым. Так что технически да. Один я. Совсем один.

– Совсем один, – повторил он с нежностью, будто пробовал слова на вкус, и вкус ему понравился. – Тогда я зайду.

Он с хрустом костей выпрямился.

– Да заходи, заходи, – вздохнул я и потянул задвижку.

Металл лязгнул. Стальная дверь, которую я в двадцать три ноль-ноль закрывал на все засовы, подалась наружу, и в зал вместе с тёплым красным дождём вошёл запах. Не тухлый, не сладкий, скорее никакой, как воздух из пакета, который долго лежал закрытым.

Гость переступил порог босыми ногами. На линолеуме за ним остался влажный след, и след этот, я заметил краем глаза, тоже не спешил высыхать.

Свет потолочных ламп упал на его голову под новым углом. Что-то в силуэте меня царапнуло, какая-то тень легла не туда, но он уже двигался дальше, и тень уехала вместе с ним.

Дверь я закрыл и задвинул засов. Привычка сильнее логики: снаружи ночь, внутри клиент, между ними должна быть сталь.

Он огляделся. Медленно, с удовольствием, как турист в музее, где ему всё нравится заранее. Взгляд поплыл по стеллажу с лапшой, задержался на чипсах, погладил ряд банок с тушёнкой и вернулся к холодильнику с пивом.

– Хорошо живёте, – сказал он. – Богато. Прямо как мы, пока Солнце с ума не сошло.

Я молча смотрел на него. Ага, богато. Три сорта «Доширака», уценённые пряники и обогреватель с обгоревшей спиралью. Если у них это считается «богато», то мне их искренне жаль.

– Присаживайтесь, – я кивнул на пластиковый стул у кофейного аппарата, который недавно поставил там для бабулек с больными ногами. – Кофе будете?

– Буду. – Улыбка растянулась до секретных запасов зубов. – Почернее. И без сахара.

– Как скажете.

Сварю ему такое кофе, которое даже таксисты берут исключительно ради бодрости через страдание. Я нажал кнопку «Эспрессо двойной», и машина задумалась, зашипела и начала плеваться в стаканчик.

Пока она работала, я оглянулся на зал.

Толян лежал на дне банки без движения. Укроп висел над ним, как поминальная веточка. Котю я нашёл на том же месте, в углу подсобки, плоского, с лапами на носу, и он даже глаз не открыл, когда я на него посмотрел. Заместитель по безопасности объявил себя ковриком и с этой должности пока не увольнялся.

Кофе лился медленно. Я отошёл к кассе и снова нажал клавишу.

Камера в углу зала переключилась в Аномальный режим. Гость сидел на стуле ровно, как школьник на линейке, и вокруг него горел стандартный красный фон ВИП-клиента. Норма. Такой же изнаночно-стандартный, как у всех.

Только я всмотрелся, и понял, что этот парень от других отличается.

Вот например Мишаня весь светился изнутри, красное пёрло из груди и очков, и расползалось наружу, как пятно от чая. У этого свет обтекал человеческий контур по краю и внутрь не заходил. Там, где на камере должно было светиться тело, зияла ровная чернота, и синие зёрна на экране рядом с ней тускнели, будто их туда затягивало.

Дырка в форме человека, обёрнутая в красное для приличия.

Такое я видел впервые. Терминал молчал. Ни строки, ни предупреждения, ни красного экрана. Ящик смотрел на чёрную дыру у себя в зале и считал, что всё в порядке.

Аппарат гуднул. Кофе готов.

Я взял стаканчик через салфетку, потому что картон был нереально горячий, и понёс гостю.

– Осторожно, очень горячий, – предупредил я. – Аппарат кипятит на совесть, кожу снять может.

– Кожу, – повторил он и взял стаканчик голой рукой, всей ладонью, крепко.

Картон промялся под пальцами, повалил пар. Гостю было плевать. Ни дрожи, ни красноты на пальцах, даже не попытался переложить в другую руку.

Я с содроганием отметил, что все ногти на руке у него были содраны до мяса. А пальцы испачканы в чем-то черном. Кажется, земле, в полумраке зала сложно было сказать наверняка.

Он поднёс кофе к губам и щедро хлебнул, кипяток, дуть не стал, половину стакана всадил одним движением.

Глотка я не услышал. Вместо него из горла пошло тихое шипение, будто воду плеснули на угли. Или, наоборот, на что-то настолько холодное, что кипяток на нём испаряется от стыда.

Почернее и без сахара. Ну логично. Если внутри у тебя чёрная дыра, от рафа с карамельным сиропом она вряд ли слипнется.

Через пару секунд из него пошёл пар. Тоненькие струйки просачивались через кожу на шее и на лбу, из микроскопических пор, и кожа под ними вздувалась мелкими пузырями, как молоко перед закипанием. Пузыри опадали, пар рассеивался, и лицо снова становилось гладким.

Я вернулся за прилавок, взял тряпку и стал протирать ДСП, чтобы руки были заняты, а глаза смотрели куда угодно, кроме этого стаканчика.

– Как вам Чернопрудово? – спросил я самым светским тоном, на который был способен в два ночи. – Освоились? Может, познакомились уже с кем-нибудь?

– Познакомился, – согласился он. – Ненадолго.

Пар над его лбом дрогнул. Уточнять я не стал.

– Тихое у вас местечко, – продолжил гость, поворачивая стакан в пальцах. – Я таких много видел. Они все тихие, пока не начнётся.

– У нас говорят, район к Изнанке близко, вот и лезет всякое.

Он моргнул, снова по очереди, левый, потом правый.

– Изнанка? – Слово он покатал во рту, как леденец. – А-а-а, понял. Вы это так называете. Ну пусть будет Изнанка, почему бы и нет. Милое имя. Домашнее.

– А у вас как называют?

– Никак. У нас с ней просто живут. Как с зубной болью.

Я протёр один и тот же квадрат прилавка третий раз и решил проверить ещё одну вещь. У любого района есть авторитеты, и по тому, как гость реагирует на имена, обычно понятно, откуда он.

– Да, у нас спокойно, – сказал я небрежно. – Если под горячую руку Профессору не попасть, конечно. Или Расколотой Госпоже.

Гость замер. Стаканчик застыл в миллиметре от губ.

А потом он засмеялся. Смех был сухой, шелестящий, как ветер в куче листвы у гаражей.

И в нём как будто бы не было звуков дыхания.

– Профессор… – протянул он. – Госпожа…

Голова его медленно повернулась ко мне. Правый глаз смотрел прямо в лицо. Левый съехал к переносице и с интересом изучал остатки кофе на дне.

– Не думаешь же ты, что они здесь… ну… главные какие-то?

– Я хз, если честно, – признался я. – Я тут кассир, а не политолог. Кто платит, тот и главный.

– А чем они от остальных отличаются? – Он поставил стаканчик на колено, и картон под ним чуть прогнулся от жара. – Такие же люди. Просто Изнанка их слегка пощекотала, а они уже решили, что она им служит. Бизнес выстраивают, за власть грызутся, титулы себе придумывают. За прошлое цепляются. Хе-хе.

Смех снова прошелестел и затих.

– Думают, раз научились откусывать головы и ходить сквозь стены, то стали богами. А для Изнанки нет разницы между двумя букашками, и они это скоро поймут, – он сделал короткую паузу и посмотрел на стаканчик кофе. – Интересно будет посмотреть, как у вас тут всё закрутится, когда начнётся.

– Что начнётся? – насторожился я.

– То же, что и у нас. Солнце все короны из фольги расплавит.

Я отложил тряпку. Кофейная машина тихо щёлкала, остывая.

– Э-э-э… Солнце с ума сойдёт? – вспомнил его прошлую фразу.

– Не знаю. – Он пожал плечами, и суставы отозвались резиновым скрипом. – У вас может быть по-другому. Но я чувствую вкус в воздухе. Такой же, как дома, перед началом. Так что недолго осталось.

Он отпил ещё, и шипение повторилось.

– Живут все одинаково, – сказал он. – А гниют по-разному. Как именно сгниёт ваш мир, вот это самое интересное. Согласен?

– Не согласен, – сказал я. – Мне тут ещё диплом через пару лет защищать.

Он посмотрел на меня с сочувствием, как на человека, который в горящем доме спрашивает, где выключить утюг.

Я бы с удовольствием закончил разговор на этом месте, но любопытство у меня работает даже в убыток. К тому же ни один клиент ещё не рассказывал мне про конец света из первых рук.

– А что не так с вашим Солнцем? – спросил я. – Взорвалось?

Прозвучало так, будто мой текущий клиент прибыл из… нет, даже думать об этом не хочу.

Гость вздохнул. Грудь у него при этом опустилась, а кожа на шее собралась гармошкой и тяжело осела на ключицы.

– О, если бы. Смерть звезды естественна. Погасла, схлопнулась, стало холодно и темно, всё честно. – Он покачал головой. – Наше открыло глаза. И начало петь. Мы ушли в темноту, чтобы не слышать. Не помогло.

– Ушли в темноту, чтобы не слышать, – повторил я. – А те, кто остался и услышал… умерли?

Он усмехнулся, и зрачки его сузились до чёрных точек, как у кота на солнце.

– Смерть милосердна. Те, кто остался на свету, стали частью хора.

– Частью чего?

– Хора, Денис.

Имя он прочитал с бейджика, конечно, я был в этом уверен. Но почему-то произнёс его так, будто знал давно и уже привык.

– Песня Смерти прекрасна. В этом весь ужас. Ты хочешь ей подпевать. Даже когда голосовые связки рвутся в клочья, ты не можешь остановиться, потому что тебе нравится. – Он посмотрел в стаканчик. – Я слышал, как поёт один знакомый, похожий на тебя. Пару недель держался. Потом у него кончилось горло, но он продолжал.

Обогреватель под прилавком щёлкнул. Я вдруг заметил, что стою, вцепившись в кант прилавка так, что пальцы побелели, и медленно разжал руку.

Ладно. Либо этот тип знает чуть больше остальных, либо несёт философский бред, который сам же и придумал по дороге от гаражей. Проверить я не мог. Но раз уж пошла такая лекция, глупо было не задать главный вопрос.

– А что такое Изнанка? – спросил я. – Вообще. Что это?

Он поднял голову и посмотрел на меня почти с нежностью. Улыбка пропала, отчего его лицо стало почти нормальным.

– У вас о ней говорят, будто это соседний район, куда ходит автобус. Съездил, купил, вернулся. – Он покрутил стакан. – Изнанка скорее кислота в желудке. Она переваривает. А ваши Профессор и Госпожа просто паразиты, которые приспособились в этой кислоте жить и решили, что желудок построен для них.

– И как, живут?

– Пока что получается. – Улыбка вернулась вся сразу. – У глистов тоже получается. До первой таблетки.

Он допил кофе. Последний глоток прошипел громче остальных, и пар из пор пошёл гуще, обволакивая лицо на секунду, как маску из кипящего молока. Потом рассеялся.

Гость встал. Колени разогнулись со звуком отклеивающейся изоленты, и он выпрямился во весь рост, на голову выше меня, с потолочной лампой почти у самых волос.

– Мне пора, – сказал он. – Спасибо за кофе. Хороший. Горький, как надо.

Внутри у меня что-то отпустило, как ремень после долгой смены. Пять тысяч в балансе, бонус за сложность, стул целый, гость довольный. Идеальный ночной приют, можно вешать на стену как образец.

– Уже уходите? – спросил я, и получилось, пожалуй, слишком радостно.

– Да. Не люблю задерживаться на одном месте долго. Я… немного заметный.

Он сделал шаг к прилавку. Не к двери, а ко мне.

– Но сперва… – Складки на шее собрались и медленно расправились. – Давай-ка снимем с тебя эту шкуру. Хочу посмотреть, какой ты на самом деле.

Он поставил пустой стаканчик на прилавок ровно посередине, как ставят фишку на стол.

– Сам застёжку расстегнёшь или мне помочь?

Движения я не заметил. Между «сам расстегнёшь» и его пальцами на моём горле не уместилось ни одной мысли.

Просто стоял гость у прилавка со стаканчиком, а в следующий кадр его рука уже лежала у меня под подбородком, и прилавок между нами куда-то делся. То ли он перегнулся через него, то ли ДСП само отодвинулось из вежливости. Я так и не понял.

Пальцы оказались сухими и горячими, как батарея в январе. И длинными, слишком длинными: они сомкнулись на шее с запасом, будто у него там лишние суставы выдвинулись.

Улыбка при этом никуда не пропала. Он смотрел на меня с тем же добродушным интересом, с каким пять минут назад разглядывал кофейную гущу.

Где-то в углу зала Котя завыл низко и тоскливо, почти по-собачьи. Я такого от него не слышал ни разу.

Воздух кончился быстрее, чем я думал. В кино люди хрипят и брыкаются минуты три, в жизни горло схлопнулось сразу, и в ушах пошёл ровный гул, напоминающий о холодильной витрине.

Но я не зря до этого держал руки под прилавком. Пальцы сжимали черенок швабры. Ту самую, с тряпкой, вымоченной в Белизне ещё вечером.

Замах получился корявым, снизу и сбоку, с расчётом попасть хлоркой в лицо. Хлорка, по моему опыту, не нравится никому.

Он перехватил черенок свободной рукой примерно на середине траектории. Даже не глядя. Просто выставил ладонь, и швабра в неё влетела чётко, как мяч в перчатку вратаря.

Короткий рывок выдернул её из моих рук. Черенок улетел куда-то к стеллажу с лапшой, тряпка шлёпнулась на пачки «Роллтона», и по залу поплыл едкий запах хлорки.

Гость даже не оглянулся. Пальцы на горле не дрогнули ни на миллиметр.

Голова его чуть склонилась к плечу, суставы отозвались резиновым скрипом.

– Обычно Она так и приходит. Ты моргнул, а тебя уже нет. Никто не спрашивает, готов ли ты, доучился ли, закрыл ли смену. Всегда так было. Быстро и внезапно. Я подумал, тебе тоже будет любопытно почувствовать.

Периферийным зрением я видел стеллаж за спиной. Банка с Толяном стояла на своём месте, повёрнутая лицом к стене. Рассол в ней не колыхался.

Толян притворялся огурцом. Ни бульканья, ни «э, братуха». Даже укроп, кажется, замер.

Осуждать не буду. Сам бы притворился.

Рука сама полезла в карман жилетки. Пальцы нашли мультитул, привычный батин подарок. Ноготь нащупал нужную кнопку.

Щелчок лезвия прозвучал громче, чем я ожидал. Гость услышал, но улыбка стала только шире.

Я ткнул. Не глядя, коротко, куда дотянулся, в бок над рёбрами. Так бьют не для того, чтобы убить, а чтобы отпустили.

Лезвие ушло целиком, до самой рукоятки, и это было самое мерзкое. Никакого сопротивления, какое ждёшь от плоти. Словно я воткнул нож в мокрый песок или в ведро с холодным киселём.

Он даже не вздрогнул.

– Вот я был, – сказал Клиент задумчиво. – И вот меня не стало.

Я дёрнул на себя, ткнул ещё раз, повыше, в руку, которая меня держала. Тот же эффект. Сталь вошла в предплечье, как ложка в остывшую манку, и вышла обратно совершенно сухой.

Из дырок ничего не потекло. Плоть просто сомкнулась в месте разреза, будто ил после брошенного камня.

Он даже не посмотрел вниз. Смотрел на меня, чуть склонив голову, словно чего-то ожидая.

Тумблер «Зари» под прилавком, справа, на уровне бедра. До него полметра, и я его не достану, потому что ноги уже не очень стоят на полу. А если бы и достал, толку? Прожектор лупит по фасаду, по улице, по тем, кто снаружи. Внутри зала он ни одной лампы не подсветит. Зато перегорит, и это вычтут из зарплаты. Из моей. Посмертно, наверное.

Мысль пришла тупая и деловая, как всё, что приходит в голову перед концом: интересно, на кого вешают штраф за смерть кассира на рабочем месте. На кассира вряд ли. Хотя с этого Магазина станется.

Гул в ушах сложился в один длинный звук. Стеллажи потемнели по краям, лампы над кассой стали жёлтыми и мутными, как рассол в банке у Толяна.

Сознание начало уплывать…

Глава 18

Духи не перебьют запах гнили

Пространство вокруг просто растворилось, граница между нашим залом и тем миром, откуда он пришел, лопнула, как мыльный пузырь.

И в образовавшуюся брешь хлынул Звук.

Сначала это было похоже на то, как мокрым пальцем водят по краю тонкого хрустального бокала. Тонкий, нарастающий, сверлящий череп звон. А затем он распался на голоса. Их были тысячи. Миллионы. Хор существ с сорванными в кровавые лохмотья связками, которые выли от невыносимой боли, но их крики, сливаясь вместе, складывались в безупречную, математически идеальную мелодию.

И самым страшным был не сам звук. Самым страшным было то, что это оказалось невероятно, парализующе красиво.

Мой внутренний кассир, счёты, здравый смысл, инстинкт самосохранения – всё это просто стёрло в пыль за миллисекунду.

Боль в передавленном горле исчезла. За закрытыми веками разлился ослепительный, обжигающий свет. Какая разница, что будет с Магазином? К чему эти нелепые попытки дышать, если можно просто разжать руки, выдохнуть остатки себя и стать одной крошечной нотой в этой великой песне? Желание просто сдаться, умереть прямо здесь и слиться с этим хором было настолько сладким, что я едва мог сопротивляться.

Мышцы начали расслабляться. Нет… нет… Пошла прочь, Бездна… Я ещё не…

И тут пальцы разжались.

Просто разжались, без объяснений. Пол ударил по коленям, потом по ладоням. Воздух хлынул в горло с таким звуком, будто кто-то продувает засорившийся сифон.

Кашель согнул меня пополам. Каждый вдох обдирал глотку, как тёрка, но, господи, какой же вкусный был этот воздух. Даже с запашком хлорки.

Когда я смог поднять голову, гость стоял посреди зала. Улыбка пропала. Он оглядывался по сторонам, медленно, хмуро, как человек, который зашёл в тёмную комнату и услышал чужое дыхание.

– Зачем ты меня обманул? – спросил он, не глядя на меня.

Я ответил не сразу. Сначала нужно было договориться с лёгкими.

– Я… кхх… не обманывал. Кофе правда горький. Пять… кхе… пятьдесят рублей.

– Ты сказал, что один.

– Я и есть… кхх… один. Я, кот и банка.

Он покачал головой. Складки на шее собрались и медленно разошлись.

– Кот и банка не считаются. Коты вообще наши, всегда были. – Взгляд его скользнул по потолку, по углу над холодильниками. – Нет. В Магазине сейчас ещё кто-то кроме нас двоих. Вот теперь слышу.

Голова его повернулась на такой угол, куда шея живого человека обычно не поворачивается.

– Дышит. Ровно, глубоко. Как спит и снов не видит. И сердце… – Он прикрыл глаза, сначала левый, потом правый. – Бьется медленно. Чьё оно, Денис?

– Холодильник? – предложил я хрипло.

– У холодильника сердца нет. – Он произнёс это с лёгкой обидой, как учитель, которому ученик подсунул глупый ответ. – И это не из наших. Совсем не из наших.

Пару секунд он стоял неподвижно и слушал. Я тоже слушал. Гул витрин, щёлканье остывающей кофемашины, тихий вой Коти из-под нижней полки, где рыжий вжался в бетон. Больше ничего.

– Пожалуй, я поторопился, – сказал он наконец. – Ещё не время.

Он развернулся к двери, и ноги прошлёпали по линолеуму. Сам отодвинул засовы, а ручку он взял так буднично, словно выходил покурить.

С улицы дохнуло красной моросью и мокрой листвой.

На пороге Клиент обернулся. Правый глаз смотрел на меня. Левый слегка уехал к переносице.

– Удачи, Денис. Следующая наша встреча… будет интереснее.

– Не надо интереснее, – выдавил я из-за прилавка. – Мне и так… кхе… нормально было.

Сухой смешок прошелестел под козырьком. Гость шагнул за порог, повернулся к улице и… уткнулся носом прямо в чей-то бюст.

В буквальном смысле. Его лицо оказалось точно на уровне декольте, обшитого чем-то мелко блестящим.

Бюст принадлежал женщине. Точнее, Женщине, вот так, с большой буквы, потому что обычные слова к ней не липли. Она могла занять весь дверной проём, и ещё оставалось впечатление, что проём ей будет маловат.

Я видел ее полностью только потому, что лежал на полу.

Платье цвета тёмного вина стекало по ней складками, которые двигались чуть медленнее, чем положено ткани. Над головой раскрылся зонт, чёрный, с бахромой и костяной ручкой. Нижнюю половину лица закрывал шёлковый платок, полупрозрачный, но ровно настолько, чтобы ничего под ним не разобрать.

А глаза сегодня были фиолетовые. С золотыми крапинками, которые двигались, как рыбки в аквариуме.

Я узнал её не сразу, потому что мозг после удушья соображал через одно. А потом узнал и понял, что радоваться рано.

Гипнотизёрша. Та самая, из первой недели. Та, что смотрела сквозь бронестекло, и не мог отвести от нее взгляда, иначе нарушил бы Временное правило. Я тогда сунул ей пачку «Полночи Вавилона» за свой счёт, лишь бы отвела взгляд.

Зрачки у неё пульсировали. Раньше они пульсировали в такт моему сердцу, я это помнил слишком хорошо.

Сейчас они дёрнулись, словно поискали ритм в существе перед собой, не нашли и замерли в лёгком недоумении.

Гость был выше меня на голову. Рядом с ней он выглядел как подросток, забредший на взрослую вечеринку. Босой, тощий, зеленовато-бледный, с волос капало.

От неё пахло так, что у меня на прилавке чуть не поплыл пластик. Сандал, инжир, что-то тяжёлое и старое, как дно шкатулки, и под всем этим тонкой ниткой… запах мокрой меди. Кровь?

Красный дождь на неё не попадал. Капли шипели и исчезали за полметра до зонта, будто наткнулись на плиту.

– Боже-боже… Какой интересный мужчина, – произнесла она, и голос протёк сквозь платок, низкий и медовый.

Гость сделал шаг назад. Голова его чуть отклонилась, изучая.

– Мадам.

– У тебя не бьётся, милый. – Фиолетовые глаза сузились. – Я слушаю, а там… совсем другие звуки. Такие странные, что уши ломит.

– Лишнее выбросил давно, мешало.

– И не пахнешь. – Она едва заметно потянула носом над платком. – Всё живое пахнет, всё мёртвое пахнет ещё сильнее.

Я не очень понял, о чем она. С моей точки зрения от этого кренделя ещё как пахло…

Пока эти двое обменивались любезностями на высшем уровне, я, всё ещё хрипя, попытался подняться. Колени дрожали. Лёгкие жгло так, будто я надышался стекловатой, и с каждым судорожным вдохом я выплёвывал из себя остатки того звенящего космического вакуума.

Я вцепился непослушными пальцами в край прилавка, тяжело подтянулся, стараясь не отсвечивать, и скользнул взглядом по столешнице. Рядом с кассой лежал мой смартфон. Чёрный, погасший экран.

В его глянцевой поверхности тускло отразилось моё лицо. Бледное, перекошенное, с красными от лопнувших капилляров глазами. Но смотрел я не на глаза.

Шея выглядела куда интереснее.

Там, где минуту назад смыкались горячие сухие пальцы Гостя, остался чёткий, пугающе ровный отпечаток. След от слишком длинных, неправильных фаланг. И он выглядел не как синяк. Никакой синевы, красноты или лопнувших сосудов.

Это был седой ожог. Кожа на горле в форме пятерни истончилась, поблекла до цвета газетной бумаги и покрылась густой сеткой дряблых морщин. Будто кусок моей шеи за эти пару секунд постарел лет на десять-пятнадцать.

Меня пробил ледяной озноб. Трясущимися руками я нащупал собачку молнии на худи и резким движением застегнул воротник до самого подбородка, пряча эту некротическую печать от себя и от окружающих. Скроет ли это пятно от взора Директора по камерам – вопрос открытый, но штраф за нарушение формы одежды сейчас волновал меня меньше всего.

Клиент издал глухой смешок.

– Я издалека.

– Оно и видно. – Взгляд её скользнул вниз, к босым ступням на мокром бетоне. – Обувь дома оставил?

– Там, откуда я, обувь больше не нужна. А дом не нужен и подавно.

Зонт чуть качнулся. Пара капель прорвалась было к бахроме и испарилась с коротким свистом.

– Зашёл в чужой дом босиком, без подарка, и у хозяина голос отобрал. – Медовый тон не изменился, но золотые крапинки в глазах остановились. – Где тебя воспитывали, интересный мужчина?

– Меня не воспитывали. Зато хорошо переварили. – я не видел его лица, но был уверен, что он сейчас улыбнулся – Насчёт подарка не переживайте. Я сам подарок. Вы просто ещё не развернули.

Пауза между ними висела секунды три, но мне хватило, чтобы вспомнить про засовы и понять, что вернуть их на место я не успею.

Потом он сделал полшага в сторону, аккуратно, чтобы не задеть подол. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Ему пришлось протискиваться между ней и косяком, и на секунду они оказались очень близко, зубы и шёлк.

– Я видел, как умирают миры старше твоего, – сказал он ей почти на ухо. – Духи́не перебьют запах гнили.

– А я танцевала на их пепле, милый, – промурлыкала она. – Пошел вон. Пока я не сделала из твоих позвонков вешалку для зонта.

Дальше он просто пошёл. По лужам, в темноту тупика, мимо гаражей. Красная морось стекала по нему, не впитываясь. Через десять шагов его не стало видно. Дождь сомкнулся за спиной, как занавеска.

Она проводила его взглядом, не поворачивая головы. Потом фиолетовые глаза вернулись ко мне, и в них снова заплясали золотые рыбки.

Зрачки нашли мой пульс мгновенно и застучали в такт. Быстро. Слишком быстро для человека, который просто сидит на полу за прилавком.

Порог она не переступила. Дверь была нараспашку, зал был как на ладони, но она замерла ровно на линии, где кончалась улица и начинался мой линолеум.

Вместо этого она подняла руку в перчатке и помахала мне. Кокетливо, как машут знакомому через стекло.

– Здравствуй, продавец, – протёк сквозь платок голос. – Ты что-то охрип. Простыл?

– Сквозняк, – ответил я.

Держась за край прилавка, я полностью распрямился. Колени дрожали, горло горело, на ладонях остались две полосы от черенка. Но взгляд уже полностью прояснился.

Поправил бейджик. Убедился, что лезвие мультитула убрано, а сам мультитул лежит в кармане. Подобрал с полки укатившийся стаканчик и бросил в мусорку.

На Терминале зелёным моргнула строка:

[VIP-КЛИЕНТ У ВХОДА. РЕЖИМ ОБСЛУЖИВАНИЯ: СТАНДАРТНЫЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА ДОЛЬШЕ ТРЁХ СЕКУНД.]

Спасибо, я помню.

Выбираясь из-за прилавка, я на секунду задержался у банки. Толян смотрел в стенку, глаза закрыты, рот приоткрыт. Огурец огурцом.

– Молодец, – сказал я ему шёпотом. – Так и держи.

Укроп в рассоле чуть шевельнулся.

Котя из своего угла не вылез, но и выть перестал. Уже хорошо.

Дама на пороге терпеливо ждала, крутя в пальцах костяную ручку зонта. Дождь всё так же шипел и умирал, не долетая до неё.

Я выпрямился, набрал в горящее горло воздуха и включил самый ровный голос, на который был способен.

– Добрый вечер. Магазин работает. Что желаете?

Зонт качнулся, стряхивая пару шипящих красных капель. Фиолетовые глаза над шёлковым платком задорно прищурились.

– Какая феноменальная выдержка, – промурлыкала она. – Только что болтал ногами над пропастью, а уже готов пробивать товар… Ох, где мои манеры? В нашу прошлую встречу мы как-то упустили этот момент, милый. Обстановка была… нервной. Да и те великолепные сигареты, что ты мне любезно подарил, отвлекли меня. Я – Шамхат. Просто Шамхат.

Я машинально коснулся бейджика, одновременно нащупывая сквозь ткань холодный металл октябрятской звёздочки. Значок не грелся и вроде бы как даже не ржавел, что немного приободряло.

Шамхат. Звучало основательно. Как название сгоревшего тысячелетия назад ближневосточного царства или элитного парфюма, на ценнике которого нулей больше, чем у меня баллов за все сессии вместе взятые.

Ни фамилии, ни отчества – чистый монобрендовый минимализм. «Apple», «Gucci», «Шамхат». Для заполнения анкеты на скидочную карту идеальный формат. Главное, чтобы вместо подписи к ней не требовался акт приёма-передачи моей бессмертной души.

– Денис. Кассир, в прошлом грузчик и, как выяснилось, специалист по дыханию в вакууме.

Она тихо, по-грудному рассмеялась. Золотые рыбки в её глазах пустились в медленный, гипнотический хоровод.

– Приятно познакомиться официально, Денис-Специалист. У вас тут на редкость оживлённо для такой ненастной ночи. Твой предыдущий гость был совершенно лишён манер. Босой, бледный, бесцеремонный. Словно само воплощение увядания… Надеюсь, он у вас ничего не украл?

– Оставил щедрые чаевые… и моё горло в относительной целостности, – хрипло ответил я. – Для наших широт это твёрдая пятёрка в книге отзывов.

– Какой непритязательный сервис, – Шамхат чуть склонила голову, и ткань платья цвета тёмного вина перетекла вслед за движением. – А я бы хотела зайти внутрь, посмотреть ассортимент Нижнего ящика. И конечно, воспользоваться вашей услугой «Ночной приют», чтобы переждать эту отвратительную красную морось. Сестры составили мне длинный список. Говорят, у вас сегодня роскошные скидки? Пустишь даму потратить немного чужого времени и золота?

Внутренний жабо-бухгалтер уже радостно потирал лапки: пять тысяч на баланс за укрытие плюс гарантированный процент с огромного чека VIP-клиентки. Звучало как надёжный бизнес-план, способный компенсировать любые синяки на шее. Главное – не нарушить Правила и не сдохнуть прямо у входа.

– Разумеется. Добро пожаловать, Шамхат, – я сделал приглашающий жест в сторону порога. – Но есть нюанс. Перед тем как переступить порог, у нас небольшая проверка. Буквально сегодня обновился регламент.

Она повела изящным плечиком, обтянутым шелком.

– Регламенты… – вздохнула она с наигранной томностью. – Обычно я их игнорирую, но порой они придают хаосу такую пикантность. Что от меня требуется, милый кассир? Пропеть гимн Иштар? Сдать в залог любимую тень?

– Всё гораздо прозаичнее. Исключительно базовая санитария. Нужно тщательно вытереть обувь о коврик.

…Обувь она вытирала о коврик долго и вдумчиво, будто исполняла ритуал, а не избавлялась от грязи.

Правая туфля, потом левая. Коврик под ней жалобно пискнул. Я стоял, вцепившись в прилавок, и считал, как считают капли в капельнице.

Один. Два.

Она отступила на полшага, и я выдохнул. Не три. Слава богу, не три.

Резина под её каблуками на пару секунд поменялась. Вместо серого рифлёного коврика на пороге лежал ковёр, тонкий и старый, с узором, в который хотелось уставиться и уже не отрываться. Потом узор мигнул и ушёл обратно в резину.

Может, у меня после удушья с головой что-то, а может, деньги правда меняют реальность, если их достаточно.

Зонт она сложила одним движением, и красные капли с него посыпались на бетон уже на улице, ни одна не залетела внутрь.

Потом ей пришлось сильно пригнуться. Дверь у нас стандартная, а вот дамочка… эксклюзивная. И когда она пригнулась, то естественным образом показала то, от чего весьма непросто отвести глаза…

Я смотрел в монитор. Изо всех сил смотрел в монитор, в зелёные буквы, но всё равно боковым зрением зацепил то, чего не надо было.

В её декольте между двумя внушительным холмами… как бы это сказать… не проглядывалось дно. Там, где у людей кожа и рёбра, у неё уходила вглубь темнота, и в темноте что-то мерцало, далёкое, как звёзды над трассой или отблески костра за километр.

Я моргнул и уткнулся в клавиатуру.