Текст книги "Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Абсолютно серьёзно. Перловку до сих пор нахожу.

– Кротов. Тебя избили. Дважды. А ты мне жалуешься на крупу и штрафы.

– Ну а на что мне жаловаться? На жизнь? Жизнь как раз наладилась, мне кэшбэк упал.

Лера медленно выдохнула. Кажется, в этот момент в её голове рушилась какая-то стройная теория о человеческой психике. Пока она переваривала, её рука как бы невзначай легла мне на грудь. В ладони блеснул обсидиановый кулон, прижатый к моей куртке.

Я вежливо подождал.

– Ну что, – спросил я, – иней пошёл? Или я чистый?

Она отдёрнула руку. На бледных скулах проступило что-то похожее на румянец, что для Леры Соколовой было эквивалентом истерики.

– Я проверяла, не подцепил ли ты проклятье.

– Я понял. Просто в следующий раз предупреждай, а то люди вокруг подумают, что ты со мной флиртуешь. Пойдут слухи. Вика получит инфаркт от счастья, ей же будет что обсуждать до конца семестра.

– Кулон не замёрз, – сухо сказала она, игнорируя выпад. – Значит, чистый. Что странно, учитывая твой внешний вид.

– Внешний вид у меня рабочий. Боевые ранения, между прочим, окупились. Сто тысяч кэшбэка за оборону точки.

– Сто тысяч?

– Ага. Правда, штраф триста, так что баланс пока отрицательный, но это временно, – про наличку я ей решил не рассказывать. Наличка любит тишину. – Я умею быть очень настойчивым, когда речь о моих деньгах.

Лера покачала головой.

– Ты завалил кого-то из тварей. Я же вижу. И тебя волнует бухгалтерия.

– Меня всегда волнует бухгалтерия. Твари приходят и уходят, а недостача остаётся в отчёте навсегда.

Подошёл трамвай, дребезжащий и полупустой. Мы забрались внутрь, я сел с осторожностью человека, перевозящего в себе хрупкий груз. Лера устроилась рядом и повернулась ко мне всем корпусом.

– Так. Теперь подробно. С самого начала. И без перловки.

И я рассказал. Про Аллочку с её ассортиментом зубов и Снежка с рюкзаком. Про то, как клиент в зелёном дождевике выпил яд, растворяющий советские монеты, крякнул и попросил ночной приют.

На словах «а потом он вылез из её живота с игрушечной катаной» Лера перестала крутить кольцо на пальце. И нахмурилась.

– Стоп. Зелёный дождевик. Тёмные очки. Голос с эхом?

– Он самый. Рейвер. Хотя лично мне он представился Сергеем. Сказал, для друзей Сергунька, но до этого статуса надо дожить.

Лера побледнела. Не фигурально: с её лица ушли последние краски, и на фоне чёрной водолазки она стала похожа на гравюру.

– Рейвер, говоришь… – она сглотнула. – Кротов. Ты вообще понимаешь, с кем ты квас распивал?

– Судя по твоему лицу, не с кем-то из деканата.

– Про твою Многозубую я, кстати, ничего не знаю, – она нахмурилась. – Скорее всего, пришлая. Из другого конца Москвы, а то и вовсе не московская. Явилась, похоже, чисто поквитаться с ним. И это многое объясняет, потому что желающих поквитаться с Рейвером… хватает.

– А поподробнее?

Трамвай качнуло на стыке. За окном поплыли гаражи, ржавая насыпь и серые башни «Северных Ткачей».

– Он одиночка, – тихо сказала Лера. – Отмороженный. Ему нет места ни среди аномалий, ни среди людей, и, похоже, его это устраивает. Говорят, он ненавидит Изнанку. Не боится её, не изучает, а именно ненавидит, как личного врага.

– Заметно. Он про геноцид аномалий говорил с таким лицом, с каким люди обычно про отпуск в Турции говорят.

– Никто не знает, сколько ему лет. Ходит в этом клоунском дождевике, а по слухам помнит Москву ещё без метро.

Я хмыкнул.

– Ну, либо ему сильно за сто, либо он просто гениально врёт. Слушай, а он точно человек? Люди так-то не слишком часто переваливают за сотку лет… Твой кулон бы на него среагировал?

– Вот это и интересно, – Лера машинально коснулась обсидиана. – Ходят слухи, что человеком он давно быть перестал. Но и аномалией не стал. Что он переродился во что-то… жуткое и непонятное, без названия, от чего даже Аномалии шарахаются.

– «Мужик с АлиЭкспресса», – предложил я. – Название готово. У него динамик на горле за четыреста двадцать рублей, Лера. Он им косит под нечисть, чтобы мелкие твари принимали его за босса. Я лично видел провод.

– Провод можно и специально показать. Для отвода глаз.

– А печень? Он яды пьёт как морс, и рожа у него серая, как цемент. Говорит, годами тренировался на жидкостях из Нижнего ящика. Митридатизм, во.

– Вот именно, Кротов. Обычный человек от такой тренировки умирает на первом же занятии. А он жив. Делай выводы.

Выводы делаться отказывались. Я решил зайти с другой стороны:

– Ладно, а катана? Пластиковая, за триста рублей, с наклейкой дракона. Он ей упыриху изнутри вскрыл, как консервную банку.

– А вот это как раз известная практика, – оживилась Лера. Глаза заблестели, как всегда, когда речь заходила о механике Изнанки. – Вшить опасное Правило в безобидную вещь. Изнанка часто портит настоящий металл, ржавит и искажает его. А дешёвый пластик для неё пустышка, чистый лист. В эту пустоту можно вшить что угодно. Менты видят игрушку, металлодетекторы молчат, а тварь получает разрез по всей многомерности.

– То есть он гений.

– Он гений-психопат, Кротов. Это разные весовые категории. Многие хотели бы его убить. Просто не всем он по зубам, даже когда зубов у них три ряда.

Трамвай тормознул у остановки. Мы вышли, и я, покопавшись в кармане, достал главный трофей.

Чёрная карточка. Матовая, тяжелее, чем положено куску пластика. С адресом и телефоном.

– Он вот это оставил. Приглашение в клуб «Полночь». Сказал, тебя тоже касается. И что у него есть инфа про твоего Профессора.

Лера замерла. На секунду задержала дыхание, я это чётко услышал, потому что стояли близко.

– Дай посмотреть. Отдам, не бойся.

Она взяла карточку двумя пальцами, как сапёр берёт незнакомый предмет, повертела, глянула на просвет.

– Люди за такие карточки квартиры отдают, Кротов, – произнесла она очень ровным голосом. – В прямом смысле. С мебелью и пропиской.

– За кусок пластика?

– За пропуск в то редкое место в Москве, где действует полный нейтралитет. Я слышала про «Полночь», слухи ходят разные, но в одном сходятся: там безопасно. Там за одним столом может сидеть студент с философского и хтонь, которая в своё время съела кого-то из Рюриковичей. И оба спокойно пьют свой чай, потому что правила клуба выше любых счётов.

– Звучит как место с конским ценником на входе.

– Туда не купить вход, Кротов. Туда приглашают. И отказаться от приглашения… – она вернула мне карточку, – считается очень плохим тоном. С последствиями.

– То есть мы идём.

– То есть мы идём, – она поправила прядь. – Но сначала подготовимся. Поэтому мы, собственно, и здесь.

Барахолка Чернопрудова разворачивалась вдоль забора промзоны, как гигантская гусеница из брезента и человеческой ностальгии.

Ряды раскладушек и клеёнок на асфальте. Бабушки с хрусталём и подстаканниками. Мужики с ящиками ржавых инструментов, разложенных с такой любовью, будто это ювелирная витрина. Кассеты, значки, утюги, чей возраст превышал возраст обеих наших семей вместе взятых.

Пахло пылью, старой резиной и жареными беляшами из фургончика на углу.

– Обожаю такие места, – признался я, оглядывая ряды. – Тут в каждом ящике потенциальная маржа. Смотри, вон те часы «Ракета» мужик за пятьсот отдаёт, а они на Авито от трёх тысяч уходят.

– Ты неисправим.

– Я домовитый. Это разные вещи.

Лера шла между рядами неспешно, но я заметил, что её взгляд работает по своей системе. Она смотрела не столько на товар, сколько на тени под столами, на верхние углы навесов.

На некоторых продавцов, которые сидели слишком неподвижно.

У одного лотка она притормозила. Дед в телогрейке торговал самоварами. Обычный дед, обычные самовары. Но кулон на её шее покрылся инеем.

Лера дёрнула меня за рукав, и мы прошли мимо, не сбавляя шага.

– Что там было? – тихо спросил я через два ряда.

– Ничего такого, что нас касается. Не оборачивайся.

Я не обернулся. Курьерская школа: если тебе говорят «не оборачивайся», значит, за спиной либо начальство, либо проблемы, и в обоих случаях зрительный контакт лишний.

Дальше пошли ряды поинтереснее. Мужик с коробкой советских монет («Пятнашки есть?» – спросил я на автомате, вспомнив Рейвера, и получил горсть за сотку). Тётка с иконами и, почему-то, коллекцией фарфоровых клоунов, от которых даже мне стало неуютно. Парень с патефоном, который играл сам по себе, без пластинки, что-то очень тихое.

Возле патефона Лера ускорила шаг и быстро коснулась кончиками пальцев медальона. Я счёл за лучшее сделать то же самое.

– Слушай, – сказал я, когда мы отошли, – а половина этого рынка вообще… с нашей стороны реальности?

– Барахолки – пограничная зона, – Лера пожала плечами. – Старые вещи помнят хозяев. Куда стекаются старые вещи, туда подтягивается и всё остальное. Поэтому здесь можно найти то, чего в обычном магазине не купишь. Если знать, у кого спрашивать.

– И ты знаешь.

– И я знаю.

Она свернула с основного ряда в проход между двумя контейнерами. Там, в тени, торговля продолжалась, но уже другая: меньше народу, тише голоса, и товар на клеёнках лежал такой, что мой внутренний бухгалтер отказывался определять его себестоимость.

– У меня тут свой человек, – бросила Лера через плечо. – Если ты собираешься переться в «Полночь» с ручкой-мультитулом и кепкой рыбака, то нам обоим нужна… экипировка посерьёзнее. И держи рот закрытым, пока я не разрешу. Он не любит новых.

– А кто он?

– Увидишь. Только не вздумай с ним торговаться.

– Лера, – возмутился я, назвав ее по имени. – Ты просишь невозможного.

– Денис, – она обернулась, и в сапфировых глазах мелькнула настоящая тень тревоги, – я серьёзно. С ним. Не. Торгуются.

Она остановилась перед неприметной дверью в торце контейнера. Ржавой, с облупленной краской и мелом нарисованным кругом на уровне глаз.

Постучала. Три раза, пауза, ещё два.

За дверью что-то тяжело зашевелилось.

Дверь открылась не сразу.

Сначала в щели появился глаз. Обычный, карий, недоверчивый. Он осмотрел Леру, потом меня, потом мою кепку, и на кепке задержался с явным осуждением.

– С рыбалки, что ль? – просипел голос из темноты.

– Аркадич, это со мной, – сказала Лера. – За консультацией.

Дверь распахнулась. За ней обнаружился дед.

Классический, каноничный дед-барахольщик, будто его отлили на заводе вместе с самоварами. Потёртая кепка-восьмиклинка, телогрейка поверх пиджака, лупа на верёвочке поверх телогрейки. Лет ему было то ли семьдесят, то ли сто сорок, поди разбери.

А вот глаза у него были разные. Правый – живой, карий, цепкий, как у таможенника. Левый затянуло бельмом, мутно-белым, словно в глазницу залили кефир.

И этот левый глаз жил своей жизнью.

Пока правый смотрел мне в лицо, левый неспешно блуждал. По плечам. По рукам. Задержался где-то над моей головой, будто там висело что-то интересное. У меня возникло острое желание обернуться и проверить.

– Проходьте, – дед посторонился. – Только ничего не трожьте. Особенно вон ту полку. И вон ту. И вообще руки в карманах держите, целее будете.

Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Не в аномальном смысле, просто дед утрамбовал сюда столько барахла, что законы геометрии сдались без боя.

Хрусталь в три яруса. Фотоаппараты ФЭД шеренгами, как на параде. Коробки со значками, ящики с монетами, стопки открыток, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, машинным маслом и почему-то сушёной полынью.

Лера молча достала из кармана монету и положила на прилавок. Юбилейный рубль, тяжёлый, с Лениным в профиль.

Дед взял его, попробовал на зуб, кивнул и спрятал куда-то в недра телогрейки. Оплата консультации прошла успешно. Чек, как я понимаю, не предусмотрен.

– Ну, – сказал он и повернулся ко мне. – А теперь стой смирно, рыбак.

И начал принюхиваться.

Не деликатно, как сомелье над бокалом, а основательно, по-собачьи, шумно втягивая воздух. Обошёл меня по кругу. Бельмастый глаз при этом крутился, ощупывая пространство вокруг моих плеч.

– Ух ты ж, – выдал он наконец. – Ух какой густой молодой человек пожаловал.

– Густой? – не понял я.

– Густой, наваристый. Как холодец на третьи сутки, – дед втянул воздух ещё раз. – Так-с… Духами старой швали от тебя несёт. Дореволюционной. Горелой шерстью тянет, солью крупного помола… и рассолом чужим. Тяжёлая у тебя карма, студент, слоёная.

Я покосился на Леру. Лера сделала лицо «молчи и слушай».

– И губы… – дед прищурился здоровым глазом. – Целованный ты, парень.

– Ну, было дело…

– Смертью целованный, балда. Не девкой.

Стало как-то неуютно. Особенно потому, что дед был технически прав по всем пунктам: духи Многозубой, костёр на заднем дворе, соляной круг. Рассол… стоп.

Дед принюхался в третий раз, и его брови поползли вверх.

– А это что ж такое… Тупостью несёт. Тупостью и бандитской тоской из девяностых, – он почесал затылок под кепкой, а потом просиял. – О-о-о-о… Слышь, рыбак. Толику привет передавай.

Я поперхнулся.

– Какому Толику?

– Какому-какому. Зуеву. Который в промзоне ошивался, пока не пропал. Судя по запаху, нашёлся, – дед хмыкнул. – Скажи ему, Аркадич просил напомнить: три косаря он так и не вернул. С двухтысячи восьмого года. Я, между прочим, проценты не капаю, хотя мог бы.

Я стоял и переваривал. Дед с барахолки знает Толика. Толика, который живёт у меня за кассой в трёхлитровой банке из-под помидоров.

– Изнанка – деревня, Кротов, – вполголоса сказала Лера. – Тут все друг друга знают.

– Изнанка? – дед фыркнул. – Причём тут Изнанка. Мы с Толиком у одного ларька портвейн брали двадцать лет. Обычное человеческое знакомство. Ну так чего надо-то, молодёжь? Валерия просто так рублями не разбрасывается.

– Нам нужен набор, – Лера подошла к прилавку. – Полный. Мы идём в место, где… разная публика.

– Насколько разная?

– От студентов до старой крови.

Дед присвистнул. Бельмастый глаз описал полный круг и уставился куда-то мне за левое плечо.

– Серьёзно гуляете. Ладно, – он нырнул под прилавок. – Кой чё найдется.

На прилавке начали появляться коробки. Дед двигался с неожиданной скоростью, и через минуту передо мной лежала выставка советского детства: значки, монеты, жетоны, талончики.

– Начнём с классики, – дед выложил горсть октябрятских звёздочек с кудрявым Лениным. – Идеологический щит. Мелкая шваль, тени всякие, порождения хаоса они, порядка боятся. А Ильич – это тебе не хухры-мухры, это образ, заряженный верой миллионов в Порядок и Систему. Жжёт нечисть не хуже святой воды. Приколи на изнанку воротника и ходи спокойно.

– Серьёзно? Ленин против нечисти? – я приподнял бровь.

– А ты думал. Семьдесят лет триста миллионов человек в него верили, куда ж такой заряд денется. Плюс Ильича на Изнанке многие просто уважают, из старших. Правда, – дед поднял палец, – некоторые за коммунизм могут и голову оторвать. Идейные попадаются, контра, чтоб им… Так что светить не надо, носи скрытно.

Я взял звёздочку. Звёздочка как звёздочка, эмаль потёрта.

– Дальше, – дед высыпал монеты. – Пятнашки. Пятнадцать копеек, СССР. Валюта, расходник и проверочный инструмент в одном флаконе. У некоторых сущностей на них спрос, как у нумизматов на царское золото.

– Знаю, – кивнул я. – Один клиент яд ими проверяет.

Дед глянул на меня с интересом.

– Грамотный клиент. Так вот, мои пятнашки – особые. У них память сильная. Эта вот, – он поднял монету, – в кармане у машиниста метро тридцать лет отъездила. А эта в копилке лежала, которую при пожаре из дома вынесли первой, раньше документов. Много повидали. Эффект от таких в разы сильнее.

– А как я проверю, что она у машиниста ездила, а не у тебя в ящике пылилась?

– А никак, – честно ответил дед. – На доверии работаем.

Рядом легли жетоны метро. Прозрачные пластиковые, зелёные, из девяностых, и пара старых металлических.

– Это на случай, если вдруг в метро соберётесь. На станции, которых в схеме нет, – дед покосился на Леру. Та не дрогнула. – Турникеты там разные бывают, и обычной «Тройкой» не всякий откроешь.

А потом он выложил главное. Тонкие бумажные полоски, желтоватые от времени. Автобусные талончики. Пустые, непробитые.

– А вот это, молодёжь, страховка жизни, – дед понизил голос. – Талон на проезд, советский, чистый. Застрял в нигде между остановками, заблудился в коридоре, который не кончается, попал куда не следует… Пробиваешь его компостером – и тебя выкидывает на ближайшую настоящую остановку. Билет-то на проезд! Система обязана довезти пассажира. Одноразовый, после применения сгорает в пепел.

– Компостер нужен советский, – добавила Лера и показала брелок на ключах. Крошечный, но настоящий компостер, из тех, что когда-то висели в автобусах. – У меня есть. Берём по талону каждому.

Я смотрел на эту бумажку и чувствовал странное уважение. Одноразовый телепорт из ада. За авторством Минтранса СССР.

– Почём весь набор? – спросил я.

Дед пожевал губами, посчитал что-то на пальцах.

– Значок – две тыщи. Пятнашки по тыще за штуку, вам штуки четыре надо. Жетоны по полторы. Талончики… талончики по три с половиной. Дефицит-с.

Внутренний бухгалтер во мне очнулся, надел нарукавники и издал протяжный стон.

– Сколько⁈ Две тысячи за значок⁈ Аркадич, побойся… кого ты там боишься. У него эмаль поплыла! Вон, на луче скол!

– Это не скол, это боевое крещение.

– А замок? – я перевернул звёздочку. – Замок расшатан! Он с воротника слетит на первой же пробежке от твоей «швали», и что тогда? Это некондиция, Аркадич. По-хорошему, сюда уценка минимум пятьдесят процентов и жёлтый ценник.

Лера шикнула, но жабо-бухгалтера было уже не остановить…

– Ты мне тут не размахивай терминами, – нахмурился дед.

– Я сам в торговле, меня на понт не возьмёшь. У меня, между прочим, недостачи из зарплаты вычитают, я цену копейке знаю. Талончик за три пятьсот? Бумажка! Себестоимость ноль! Ты их пачкой на чердаке нашёл, поди!

– Эти талончики, – обиделся дед, – из кармана кондукторши, которая сорок лет на маршруте…

– Ой, всё, у тебя каждая вещь из кармана святого человека. Слушай, давай оптом. Всё вместе за шесть тысяч, и разойдёмся довольные.

– Шестнадцать.

– Семь.

– Пятнадцать, и это я уже себе в убыток. Чисто из уважения к постояннику, – он покосился на Леру.

– Восемь, Аркадич, и я расскажу Толику, что ты про три косаря помнишь. А то он-то, может, и забыл, а тут такая радость деду.

– Не путай коммерцию с шантажом, малец! Четырнадцать!

Лера рядом издала звук, средний между вздохом и стоном. Кажется, ей было неловко за нас обоих.

Пора было доставать тяжёлую артиллерию. Я сделал театральный вздох, полез якобы почесать запястье и как бы невзначай сдвинул длинный рукав худи.

На пальце блеснул перстень. Тёмный металл, оранжевый камень с расколотыми осколками внутри. Подарок Госпожи.

Эффект превзошёл ожидания.

Дед замолчал на полуслове. Здоровый глаз впился в перстень. А бельмастый… бельмастый начал вращаться. Быстро, безумно, по какой-то своей орбите, как стрелка компаса над магнитной аномалией.

Аркадич сглотнул. Кадык дёрнулся под седой щетиной.

– Кхм, – сказал он совершенно другим голосом. – Понял вас, молодой человек. Понял, осознал. Прошу простить старика, глаз уже не тот, сразу не разглядел…

Он торопливо начал сгребать товар в кучку.

– Корпоративная скидка. Для уважаемых партнёров с… – он покосился на перстень и понизил голос до шёпота, – с Садового кольца. Шесть тысяч рублей за всё. И пакетик. Пакетик бесплатно, само собой!

Я моргнул.

– Шесть… тысяч?

– Могу пять, если шесть дорого! – с готовностью отозвался дед. – И вот, талончик третий возьмите, в подарок. Запасной. Мало ли, вдруг кто из ваших… спутников… тоже заплутает.

Я оглянулся на Леру.

Лера стояла с открытым ртом. Не фигурально: рот у Королевы группы был натурально приоткрыт, а в сапфировых глазах читалась сложная гамма чувств. Преобладало, если я правильно расшифровал, возмущение вселенской несправедливостью.

Я решил не наглеть. Отсчитал шесть тысяч, забрал пакетик с арсеналом, и мы вышли из контейнера под конвоем дедовских поклонов.

– Заходьте ещё! Всегда рады! Толику привет! Про три косаря можно не говорить, это я так, к слову!

Дверь захлопнулась. Мы прошли рядов пять в полной тишине. Лера молчала так выразительно, что у меня заложило ухо с её стороны.

– Что? – не выдержал я.

– Шесть тысяч рублей, – сказала она в пространство.

– Хорошая цена. Я, честно говоря, рассчитывал на восемь тысяч, но…

– Кротов. Я хожу к Аркадичу четыре года. Четыре. Года. Я плачу ему юбилейными рублями, которые сама выискиваю по нумизматам. Я переплачивала за каждый талончик втридорога, потому что «дефицит-с». Однажды я отдала ему бабушкину брошку за один жетон.

– Ну…

– А ты пришёл в кепке «Рыбалка – это диагноз», наорал на него про жёлтые ценники и получил ВИП-статус, скидку и подарочный талон. За месяц работы в ларьке.

– Строго говоря, скидку сделал не я, а перстень.

– Тем хуже! – она развернулась ко мне, пряди взметнулись. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты засветил покровительство Госпожи перед серым торговцем. К вечеру об этом будет знать половина барахолки, к завтрашнему утру – вся округа.

– И это плохо?

Лера открыла рот. Немного подумала и решила закрыть.

– Это… неоднозначно, – признала она с явной неохотой. – Мелочь теперь будет обходить тебя десятой дорогой. Но враги Госпожи теперь точно возьмут на карандаш.

– Значит, баланс положительный, но с рисками. Как обычно, – я заглянул в пакетик, пересчитал пятнашки. Все на месте, дед не зажал. – Слушай, а откуда он про Толика узнал? По запаху рассола?

– Ты слышал его. Они портвейн вместе пили. Обычное человеческое знакомство, – Лера покачала головой. – Хотя вот что мне действительно интересно… Кулон на Аркадича не реагирует. Никогда. Человек он, обычный человек. Но этим своим бельмом он видит то, чего не вижу я со всем своим… опытом. Он твою «карму» прочитал как чек с ленты.

– Может, у него тоже кулон. Внутренний…

– Может, – она не улыбнулась. – А может, кое-что похуже. Не задумывался, отчего глаз слепнет так, что начинает видеть?

Я задумался. Думать об этом не хотелось.

Мы вышли с барахолки на улицу. Небо над промзоной наливалось серым, где-то дребезжал трамвай. Я приколол октябрятскую звёздочку на изнанку воротника, спрятал талончик во внутренний карман, к документам, туда, где храню самое ценное.

– Ладно, – сказал я. – Экипировка есть. Что дальше по плану подготовки?

– Дальше, – Лера глянула на меня сверху вниз, что при её ботинках было несложно, – мы решаем главную проблему.

– Какую?

– В приличный закрытый клуб, Кротов, не ходят в кепке с надписью «Рыбалка – это диагноз».

– Кепка – камуфляж.

– Кепка – это диагноз. Тут не поспоришь, на ней так и написано. Пошли, сделаем тебя человеком.

Глава 3

Правила Клуба

– В каком смысле человеком? – не понял я.

Лера достала телефон и застучала по экрану с решимостью человека, объявляющего войну.

– В прямом. Едем в барбершоп.

– Куда?

– В барбершоп, Кротов. Это такое место, где из людей делают людей. В твоём случае врачи будут работать сверхурочно.

– Я знаю, что такое барбершоп, – соврал я примерно наполовину. – Просто уточняю маршрут. На метро быстрее будет, тут ветка рядом, две пересадки и…

– Никакого метро, – отрезала она, не отрываясь от экрана. – Во-первых, после нашей последней поездки на метро у меня аллергия. Во-вторых, мы едем готовиться к закрытому клубу, а не на пары. Такси.

Она ещё немного постучала по экрану, нахмурилась и вынесла вердикт:

– Передумала.

– Слава богу. Метро норм вариант, так что…

– Закажу бизнес.

– Бизнес… такси? – я чуть не задохнулся.

– Бизнес-такси, Кротов. Машина, в которой не пахнет вейпом и чужой шаурмой.

Я посмотрел на её экран и увидел там Цифру. Внутри меня проснулся жабо-бухгалтер, существо древнее и беспощадное, и схватился за счёты.

– Восемьсот рублей⁈ Соколова, за восемьсот рублей я могу восемь раз проехать на метро. Туда и обратно четыре раза. Это же почти шестнадцать поездок, если брать «Тройку» с…

– Кротов.

– Да, не спорю, я даже не из своего кармана плачу, а всё равно физически больно! Это пролетарская гордость, понимаешь? Она не выключается. Мой дед на заводе сорок лет отпахал, он бы за такое такси меня хронографом по лбу…

– Кротов, – Лера подняла на меня глаза, и в них было столько усталости, что хватило бы на три ночные смены. – Вечером ты идёшь в закрытый клуб, где будут очень важные Гости. Некоторые из них старше не то что Московского метро, а Московской канализации. И они будут оценивать тебя по внешнему виду, потому что внутренний мир они предпочитают выедать, а не рассматривать. Надо соответствовать. Показывать статус.

– Статус, – повторил я. – Барбершоп… Бизнес-такси… Ты сейчас со мной на каком языке разговариваешь? Это слова из какой-то другой вселенной. В моей вселенной есть «стрижка за пятьсот у Гагика» и «маршрутка».

– Твоя вселенная – подсобка с котом.

– Моя вселенная – подсобка с котом и ортопедическим матрасом, попрошу. Я туда, между прочим, апгрейды докупаю.

Лера закатила глаза с таким мастерством, что я почти услышал щелчок.

– Машина через четыре минуты. Смирись, пролетарий. Капитализм уже здесь.

Я смирился. Точнее, начал переговоры с внутренним бухгалтером. Аргументация вышла такая: встречают по одёжке, это факт, проверенный веками и лично Аркадичем. Если я заявлюсь в клуб в кепке про рыбалку, важные бугры Изнанки посмотрят на меня как на кассира.

А вот если я буду выглядеть как Кассир С Той Самой Ночной Смены, О Которой Все Говорят… то посмотрят как на кассира в хорошем пиджаке. Но с уважением. Наверное.

Ладно. Считаем это не тратой, а покупкой высокоуровневой экипировки. Статы на Харизму и Социальный стелс. Мне сегодня нужно, чтобы меня приняли за босса локации, а не за моба, с которого падает лут.

– Кстати, – как бы между делом обронила Лера, глядя на дорогу, – стрижка там от пяти тысяч.

Жабо-бухгалтер внутри меня издал что-то среднее между писком и предсмертным хрипом.

– От… пяти? Тысяч? За стрижку? Соколова, у меня волосы, а не золотое руно. Их там что, поштучно укладывают? Каждому волосу личного тренера нанимают?

– Там кофе бесплатный.

– За пять тысяч он должен быть не бесплатный, а с доставкой мне домой до конца года!

Договорить мне не дали. К бордюру бесшумно подплыл чёрный мерседес, глянцевый, как жук-переросток. Такие машины я раньше видел только в кино и один раз на подработке, у заправки, когда её водитель покупал жидкость для розжига в четыре утра и очень нервничал.

Сел я в мерс с грацией сапёра. Медленно, вдумчиво, ожидая подвоха. Подвох в моей жизни входит в базовую комплектацию.

Внутри пахло кожей и деньгами. Играл тихий джаз. Водитель в белой рубашке кивнул и молча тронулся, будто мы тут каждый день катаемся.

В подстаканнике стояла маленькая бутылочка воды.

– Это чьё? – шёпотом спросил я у Леры.

– Твоё. Входит в тариф.

– В смысле бесплатно?

– В смысле входит в тариф, за который заплачено восемьсот рублей, – Лера смотрела в окно, но уголок рта у неё дёрнулся.

Бутылочка немедленно переехала ко мне в рюкзак. Лера проводила её взглядом и закатила глаза второй раз за десять минут. Рекорд под угрозой.

– Кротов. Ты только что спрятал воду за тридцать рублей, сидя в машине бизнес-класса.

– Это инвестиция, Соколова. Ты вообще знаешь, насколько полезна пустая тара, если наполнить её чем-нибудь убойным? У меня в ларьке пульверизатор с хлоркой однажды спас три жизни. Две из них мои.

– Как в тебе это уживается, – задумчиво сказала она. – Человек, который неплохо так зарабатывает в Ночные Смены, душится за бутылочку воды.

– Гармонично уживается. Они дружат.

Мерседес плыл по Москве мягко, как по маслу. И вот что странно: мне было не по себе. Не от цены даже. От самой этой стерильности. Я так привык к скрипу рольставней, запаху хлорки и дребезжанию холодильника с пивом, что чистый салон с джазом казался декорацией.

Ржавый лифт на складе меня пугал меньше. Он хотя бы честный: сразу видно, что убьёт.

От нечего делать я достал телефон и полистал ленту в «Телеге». Местные новостные каналы пестрели экстренными заголовками, и в топе, разумеется, висело родное Чернопрудово.

«МОЩНЫЙ ВЗРЫВ В ПРОМЗОНЕ!» – вопила подпись под смазанным видео, на котором над нашими гаражами поднимался густой столб пыли.

Я ткнул в пост. Текст гласил, что утром на территории старых складских помещений произошла масштабная утечка газа. Серия взрывов якобы сложила, как карточные домики, два ангара и разворотила асфальт на площади в полгектара. К счастью, обошлось без жертв.

Но дальше шли подробности, от которых мой внутренний логист скептически прищурился.

Журналисты с упоением смаковали судьбу дорогой иномарки – премиального вишнёвого спорткара без номеров, который оказался в самом эпицентре. Взрывной волной тяжелую тачку подбросило на высоту третьего этажа. Но самое странное: кузов машины разорвало ровно на семь почти одинаковых частей. Будто её распилили гигантской болгаркой или разорвали в разные стороны какими-то тросами. Ошмётки дорогой белой алькантары эмчеэсовцы до сих пор снимали с высоковольтных проводов.

Владелец авто так и не объявился.

В комментариях к посту творился традиционный ад. Один из очевидцев божился, что кратеры на асфальте «один в один похожи на вмятины от огромных каблуков-шпилек». А местный слегка поддатый сторож уверял репортеров, что видел, как в тумане между зданиями прыгал «огромный сумасшедший кузнечик».

Официальная версия пресс-службы сухо поясняла: странные кратеры – это карстовый провал грунта, а огромный кузнечик… ну пить меньше надо. И точка.

Я задумчиво почесал подбородок.

Вишнёвый спорткар с белой алькантарой…

Мозг, натренированный Изнанкой, уже начал судорожно складывать фрагменты накладной, но я волевым усилием нажал кнопку «Отмена».

Нет. Газ – значит газ. Мало ли в Москве вишнёвых тачек? А то, что на семь частей порвало… ну, физика взрыва вообще штука капризная. Да и сборка у спорткара, судя по всему, оказалась так себе. Сплошной китайский пластик.

Если на секунду допустить, что это то, о чем я боюсь подумать… значит, масштаб разборок в моем районе уже перешёл в категорию стихийных бедствий. А мне за вредность на уровне тектонических сдвигов не доплачивают. Да и не может один человек в дождевике устроить такое файер-шоу, это нарушает все нормы пожарной безопасности.

Я заблокировал экран и убрал телефон в карман.

…Барбершоп нашёлся в торговом центре, за стеклянной витриной. Внутри всё было из тёмного дерева и лампочек Эдисона, а в кресле напротив входа сидел мужик, которому брили лицо с таким торжественным видом, будто короновали.

Меня принял барбер по имени Марк. Борода лопатой, руки в татуировках по локоть, взгляд мастера, увидевшего сложный случай.

– Что делаем? – спросил он, разглядывая моё отражение, как прораб аварийный объект.

– Что-нибудь, чтобы человека было видно, – ответила за меня Лера из кресла ожидания. – Он там есть, просто глубоко.