Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Темный Лорд Устал. Книга XI

Глава 1

Игнат открыл глаза и уставился в белый потолок с лепниной по краям. Чужой потолок как и квартира, которая стала его всего две недели назад. Он долго лежал неподвижно, глядя на завитки гипсовых узоров, и пытался понять – жив ли он вообще, или это какой-то странный посмертный сон, в котором мёртвые продолжают смотреть в потолки.

Тело ответило тупой, ноющей болью, растёкающейся от затылка до пяток. Значит, жив. Мёртвые не чувствуют боли.

Он сел, опираясь на подлокотник дорогого кожаного дивана, и память начала возвращаться рваными кусками, как кадры из фильма ужасов.

* * *

Первый день.

Лена замолкла посреди разговора и уставилась на свою руку. Под кожей проступала едва заметная тёмная паутинка – тоньше волоса. Она подняла на Игната глаза, в которых ещё не было того ужаса, который накроет её потом. Укус какого-то насекомого, решили они тогда. Аллергия на что-нибудь. Ерунда, пройдёт.

К вечеру паутинка превратилась в чёткий узор, похожий на трещины в старом фарфоре.

Второй день принёс новости о странной болезни в южных районах. Диктор в телевизоре говорил что-то про локальную вспышку, про карантинные меры и что всё под контролем и беспокоиться не о чем. Игнат слушал вполуха, составляя маршруты для развоза медикаментов. Михалыч ругался в три телефона, Лена сидела за терминалом, прикрывая руку рукавом кофты.

На третий день заболел Михалыч.

Чёрные вены выползли у него на шее прямо во время разговора с каким-то чиновником из министерства. Старый диспетчер замер, выронил телефон и медленно осел на стул, глядя перед собой невидящими глазами. Его не забрала скорая – скорые к тому времени уже не справлялись.

Город менялся. Игнат видел это каждый день, выходя на смену, которая будто бы перестала заканчиваться. Закрылись магазины, рестораны, кинотеатры. Патрулей становилось все меньше. Появились мародеры, которые, впрочем, вскоре тоже исчезли. Город затихал, словно старик, который устал дышать.

На пятый день он увидел первую очередь у аптеки, растянувшуюся на три квартала. Многие уже несли на себе отметины болезни – чёрные узоры на руках, шеях и лицах. Люди пытались купить лекарство от хоть от чего-нибудь, что возможно сможет помочь.

Игнат снова вёз лекарства в Третью городскую и думал о том, какая глупая штука – Империя. Столько веков, войн, гордых речей о величии и несгибаемости, но хватило одной болезни, чтобы всё это рассыпалось в труху.

На шестой день умолкло радио.

Сначала пропали развлекательные станции, потом новостные, потом даже аварийная частота МЧС. Игнат крутил ручку приёмника в служебном фургоне и ловил только треск помех. Столица погружалась в информационную тьму, как корабль, уходящий под воду.

Телевизор держался дольше. Дикторы менялись каждые несколько часов – один замолкал на полуслове, его уводили из кадра, на его место садился другой с такими же тёмными кругами под глазами. Потом дикторы закончились, и в эфире повисла серая заставка с надписью «Техническая пауза».

На седьмой день Игнат понял, что больше не может встать.

Чёрная паутина добралась и до него. Она медленно ползла от кончиков пальцев к ладоням, от ладоней к запястьям, словно кто-то рисовал на его коже узоры тушью. Боль пришла позже. Адская боль, которая накатывала волнами, винуждая кусать край подушки, чтобы не орать.

Между вспышками он лежал на полу пентхауса и смотрел в панорамное окно на умирающий город.

Внизу, на улицах, валялись тела. Люди падали там, где их настигал паралич, и лежали чёрными пятнами на сером асфальте, корчась в агонии.

Империя тихо и страшно умирала.

На восьмой день загремело.

Сначала Игнат подумал, что это гром. Потом оконные стёкла завибрировали от близкого взрыва, и он понял – это не гроза. В центре Столицы, в нескольких километрах от его пентхауса, что-то горело, рушилось и сильно стреляли.

Он подполз к окну, ноги уже отказывались слушаться, и увидел силуэты боевых машин на проспекте. Между ними метались фигурки людей, вспыхивали огни выстрелов. Кто с кем воевал посреди мёртвого города? За что? Зачем?

Игнат не знал. Он просто смотрел на далёкие вспышки и думал, что это похоже на страшный и бессмысленныйфейерверк.

Игнат лежал на дорогом паркете, глядя в потолок с лепниной, и думал: вот так это заканчивается. Просто один, на чужом полу, в чужой квартире, которую дали ему за то, что он не сбежал.

Темнота надвигалась.

Он подумал о Михалыче, о Лене, о двух молодых ребятах, чьих имён так и не запомнил. Подумал о маме, которая умерла три года назад и не увидела, как рушится всё, во что она верила. А ещё о том, что оставшиеся кредиты теперь точно не его проблема.

Странная мысль. Последняя мысль.

Темнота сомкнулась окончательно и Игнат решил, что умер.

* * *

После внезапно пришло тепло.

Оно пришло ниоткуда и разлилось по телу золотистой волной. Словно кто-то взял его ледяное, умирающее тело в огромные ладони и вдохнул в него жизнь заново.

Чёрные вены отступали. Холод таял. Лёгкие расправились с хрустом, как мятая бумага, и Игнат вдохнул до боли в рёбрах.

Он не знал, сколько пролежал так, просто дыша. Час, день, неделю. Время потеряло значение где-то между первыми чёрными венами и этим вдохом.

Теперь он сидел на диване и смотрел в окно.

Столица молчала. Люди на улицах приходили в себя. Болезнь отступила от всех одновременно, и город просыпался от комы.

Плазменная панель на стене щёлкнула.

Серая заставка дрогнула, рассыпалась, исчезла. По всем каналам одновременно началась экстренная трансляция.

Игнат подался вперёд. Он ждал чего угодно – бегущей строки, аварийной сирены, очередного диктора с пепельным лицом, но в кадре сидел молодой мужчина в простом тёмном френче.

Императора он узнал не сразу. Раньше Александр появлялся в новостях в ином виде. на нём всегда был мундир, цепь поперёк груди, корона, которая будто пригибала ему голову к плечам. Тогда он напоминал нарядную куклу, которую посадили на трон и научили шевелить губами.

Сейчас перед камерой сидел другой человек.

На нём был одет френч без медалей и эполетов. Император сверкал тёмными кругами под глазами. Скулы заострились – будто его несколько недель не кормили, а только гоняли на тяжёлую работу. Но смотрел Александр прямо.

– Дорогие граждане. Я не буду говорить о величии Империи, – начал он.

Голос звучал хрипло, без обкатанного дикторского придыхания.

– Величие империи умерло первым. Я мог бы сейчас зачитать вам красивую сводку. Сказать, что всё под контролем, враг разбит, а держава непоколебима. Вы это уже слышали неоднократно, пока ваши близкие чернели у вас на руках.

Игнат замер. Перед глазами встала Лена с тонкой паутинкой под кожей, Михалыч, осевший на стул посреди разговора. «Всё под контролем». Те самые слова из телевизора на второй день.

– Вы выживали сами, – продолжал Александр. – и Империя вам не помогла. Государство существует ровно для одного – чтобы в такую минуту встать между вами и смертью. Но государство не встало. Оно просто сломалось.

Он сделал паузу, словно собирался с силами для следующих слов.

– Система, которую строили веками, оказалась гнилой доской – она треснула от первого же настоящего веса. И виноват в этом в том числе я. Мальчишка на троне, который слишком долго верил красивым людям в красивых кабинетах. Болезнь не взялась из ниоткуда. Её притащили к нам глупцы, с которыми я один не мог ничего сделать. Они впустили на нашу Родину врагов и эти враги запустили яд, который, по их плану, должен был уничтожить большую часть населения Империи.

Игнат сглотнул, чувствуя как волосы на теле становятся дыбом от осознания чудовищных масштабов предательства.

– Вы спрашиваете, где я был, пока Столица задыхалась?

Александр чуть подался к камере.

– Я ушёл из Дворца перед катастрофой, но не для того, чтобы спрятаться в бункере и переждать. Я понял простую вещь: здесь, среди нас, не осталось силы, способной нам помочь. Тогда я снял корону, и пошёл просить о помощи в единственное место на континенте, способное нам помочь – в Эдем.

Он произнёс это название без злости и без подобострастия.

– Меня услышали. То тепло, которое вытащило вас с того света, пришло не из ниоткуда, а из… Эдема. Это Лорд Воонов и его люди нас всех спасли, несмотря на то, что имперская власть и я в том числе, пробовали с ним воевать. Имперская медицина не спасла бы и одного квартала, но Эдем за одну ночь поднял на ноги всю Столицу.

Игнат опустил взгляд на свои руки. Чистая кожа. Ни одной чёрной нити. Он сжал и разжал кулак – пальцы слушались.

– Я обращаюсь к вам как гражданин, а не как Император, – Александр выпрямился. – Империя в прежнем виде мертва. Она не выдержала проверки, а оживлять труп – глупость, за которую снова заплатите вы. Нам нужен новый фундамент без позолоты и без вранья.

Голос его не дрогнул.

– Столица не стала братской могилой только благодаря одной силе. И будет нечестно, если дальше я стану делать вид, что распоряжаюсь здесь я. От лица короны – последнего, что у меня осталось, – я объявляю о переходе Империи под прямое антикризисное управление и уступаю слово тому, кто остановил конец света – Лорду Воронову.

Александр умолк. Несколько секунд он просто смотрел в объектив, а потом коротко кивнул, словно ставя точку, и опустил глаза.

Изображение дрогнуло, серый кабинет с уставшим Императором растаял, а на его место хлынуло что-то настолько чужеродное, что Игнат в первую секунду решил, что произошел сбой, а помехи подсунули старую рекламу южного санатория.

После мёртвой Столицы, после чёрных тел на сером асфальте и паутины, расползавшейся под его собственной кожей, с экрана на него обрушилась живая, густая зелень. Она заполняла кадр целиком – широкие глянцевые листья размером с весло, гроздья соцветий, каких Игнат не видел ни в одном ботаническом справочнике. Лозы, что тянулись вверх и сплетались под прозрачным куполом в живой потолок. Где-то журчала вода. Воздух в этом месте, кажется, можно было пить.

И посреди всего этого изобилия, спиной к камере, стоял человек в простой полотняной рубахе и неторопливо поливал из медной лейки куст роз.

Игнат не сразу понял, что смотрит на того самого Лорда Воронова, которому Император только что отдал целую державу.

Воронов наклонился к розам, осмотрел их с вниманием, какое люди обычно берегут для чего-то по-настоящему важного, и аккуратно срезал секатором побуревший лист. Только покончив с этим, человек заговорил – спокойным голосом, в котором сквозила усталость занятого хозяина, которого оторвали от любимого занятия ради досадной формальности.

– Мне сказали, что сейчас меня видит вся Империя, – произнёс он, перекладывая секатор в другую руку. – Не лучшее, на мой взгляд, применение для эфира, но Александр настаивал, а спорить с человеком, который только что передал власть во внешнее управление, попросту невежливо.

Он перешёл к соседнему кусту, и камера послушно двинулась следом.

– Объяснять вам ничего не нужно. Александр всё сказал, и сказал честно – большего я бы и сам не добавил. Что было, то было. Власть годами поливала эту страну ядом и называла его удобрением, а потом все удивились, что она зачахла.

Воронов наконец обернулся. Лицо у него оказалось спокойное и скучающее. Ему яво все эти выступления были в тягость. Так выглядит лицо человека, размышляющего, не пора ли пересадить рассаду.

– Я буду краток. – Он повёл рукой, обводя сад вокруг себя. – Вот это – здоровая система. Здесь каждый росток получает свет, воду и место ровно за то, что он отдаёт взамен. То, что осталось от Империи, – он кивнул куда-то в сторону, за прозрачный купол, – это сад, который слишком долго не пропалывали. Больной организм, который пока ещё дышит, но дышит из последних сил.

Он присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корней и продолжил так же буднично, словно беседовал не с целым государством, а с одним-единственным садовником-подмастерьем.

– Новая империя примет любого и это не великодушие, просто здравый смысл – хорошему саду всегда нужны руки. Хотите нормальной жизни, тёплого дома, будущего для своих детей? Делайте что-нибудь полезное. Стройте, лечите, растите, чините. Принесите хоть что-то – и система вас напитает, как напитала бы любой росток, тянущийся к свету.

Голос его не повысился ни на ноту, и от этого следующие слова прозвучали особенно весомо.

– А если кому-то милее воровать, паразитировать или просто лежать в ожидании, пока всё наладится само, – пожалуйста. Я никого не держу и никого не ломаю через колено. Перевоспитывать взрослых людей – занятие для дураков. – Он чуть усмехнулся уголком рта. – Но и тянуться к такому человеку лейкой я не стану. Сорняк имеет полное право расти. Просто не там, где растёт сад. Для сорняков всегда найдется поле за забором.

Воронов поднялся, отряхнул ладони и снова взялся за лейку, будто уже забыл и о камере, и о миллионах глаз по ту сторону экрана.

– Так что выбор за вами, и он проще, чем кажется. Каким будет ваше завтра, решаете не я, не Александр и не покойная Империя. – Он наклонил лейку, и тонкая струя пролилась на свежевзрыхлённую землю. – Это ваш сад. Стройте его сами, ну а мы создадим условия для вас. Такие условия, при которых вы сможете расти и созидать, отстраивая своё новое будущее. Это девиз Эдема и теперь девиз новой Империи.

Он не стал прощаться. Просто отвернулся к своим розам, и камера ещё несколько секунд смотрела ему в спину.

Экран погас, и в тёмном стекле панели Игнат увидел осунувшегося человека на чужом диване, посреди квартиры, которая досталась ему за упрямство, а не за заслуги.

Он слышал на своём веку немало больших речей. Помнил, как с трибун гремел князь Долгорукий, опуская кулак на кафедру в такт каждому обещанию. Он клялся в нерушимом величии, сулил врагам погибель, а народу – золотой век. Где теперь и тот Долгорукий, Игнат старался не думать.

Воронов же не обещал ничего. Он даже не смотрел в камеру – возился со своими розами и говорил о судьбе целой страны так, будто прикидывал, не много ли воды он влил в розы. Самым странным было то, что именно эта отстранённость не отталкивала, а притягивала.

Игнат поймал себя на том, что верит этому человеку. Не потому, что тот красиво говорил, – как раз говорил он скупо и буднично. Просто Воронов не пытался казаться спасителем на белом коне. Спасители на белых конях за последние недели все куда-то подевались, бросив их всех умирать в одиночку. Воронов стоял в своём саду, подрезал сухие ветки и предлагал не сказку про величие, а простой закон: хочешь расти – расти, тянись к свету и приноси плоды. Не хочешь – твоё право, но и пенять будет не на кого.

Закон был жёсткий, без капли жалости, но честный. После всего, что Игнат повидал, честность весила больше любой жалости.

Он опустил взгляд на остывшую кружку, что простояла на столе всё это время нетронутой. Отодвинул её в сторону. Потом упёрся ладонями в холодную столешницу и начал подниматься. Колени подгибались. Голова шла кругом. Но он встал.

За окном просыпался город. По проспекту неуверенно шли первые люди. Им всем понадобятся лекарства и еда. Нужен кто-то, кто сядет за баранку и развезёт всё это по адресам, пока чиновники в тёплых кабинетах решают, кому теперь принадлежит Империя.

Город сам себя не восстановит. Склады сами не разберутся. Грузы по больницам сами не доедут.

Игнат оторвался от стола, сделал первый неуверенный шаг к шкафу и понял, что держится на ногах. Значит, выдержит и смену. А уж там видно будет, какой из него росток – тянущийся к свету или сорняк на чужой грядке.

Проверять это лучше всего в деле.

Он стянул с вешалки рабочую куртку и пошёл к двери.

Глава 2

Долгорукий выплывал из темноты медленно. Сознание возвращалось рывками, цепляясь за случайные мелочи – за ровный гул где-то под полом, влажную свежесть воздуха и мягкий зеленоватый свет, проникающий отовсюду и ниоткуда. Он открыл глаза и увидел над собой потолок, какого не было ни во дворцах Столицы, ни в самых дорогих её клиниках.

Потолок этот был живым.

Над ним сплетались тугие лозы, дышавшие в едва уловимом ритме, и каждый их узел светился изнутри ровным светом, похожим на сияние гнилушки в ночном лесу – только свечение было чистое, без единого пятнышка тлена. Стены палаты тоже оказались сотканы из живой зелени. Здесь не пахло ни хлоркой, ни лекарствами, ни кровью. Стерильность этого места была не химической, а какой-то природной, доведённой до пугающего совершенства, и от этой безупречности князю стало не по себе сильнее, чем стало бы от грязи.

Тело почти не слушалось. Руки лежали вдоль тела плетьми, в каждой жиле сидела свинцовая тяжесть, а попытка приподнять голову отозвалась звоном в висках. Зато разум был ясен. Холоден и остёр, как всегда.

Долгорукий не стал тратить силы на удивление. Он начал считать.

Он жив. Это первый и самый странный факт, потому что умирать он готовился всерьёз. Воронов вытащил его с того света и уж точно не из милосердия – старый интриган знал цену милосердию победителей, потому что сам никогда его не проявлял. Логика была проста и неприятна. Воронову нужен спектакль. Публичная казнь регента – лучший способ утвердить новую власть и показать всякому, кто ещё сомневается, как именно ломают хребты предателям.

Что ж. Долгорукий усмехнулся бы, будь у него силы. Спектакль так спектакль.

Лозы у дальней стены бесшумно разошлись, пропуская человека в простой светлой одежде без знаков различия. Молодая женщина подошла к ложу, скользнула взглядом по парящим в воздухе значкам, которых князь не видел, и чуть склонила голову.

– Вы пришли в себя раньше прогноза, – произнесла она так, словно отмечала погоду. – Это хорошо. Организм крепкий.

Её ровный тон задел Долгорукого сильнее любого злорадства. Он ждал ненависти, презрения, торжества тюремщика над поверженным врагом – а получил будничную деловитость врача, который не видит разницы между князем и нищим из подворотни. Эта женщина не считала его ни чудовищем, ни добычей. Просто пациентом.

– Где моя семья. – Он не спросил. Спрашивать значило бы просить, а просить он не умел даже на пороге смерти. – Дочь и внук. Я хочу знать.

В этом был он весь. Его беспокоила только его родная кровь, ради которой и затевалась вся эта обречённая партия.

Женщина не ответила. Она лишь повела рукой, и от стены к его изголовью бесшумно подплыл прозрачный голографический экран, развернувшись перед глазами князя.

Соседний блок и две койки в такой же зелёной, дышащей палате.

На них спали его дочь и внук.

Долгорукий впился взглядом в их лица и долго не мог поверить тому, что видел. Кожа дочери была чистой. На ней не было видно ни одной из тех проклятых чёрных паутин, что выжигали людей изнутри. Мальчик посапывал, подложив ладошку под щёку. Парящие рядом метки спокойно горели зелёным.

Горячее и тяжёлое торжество поднялось в груди старого князя.

Он проиграл всё. Империю, армию, власть, само своё имя. Завтра его, скорее всего, поведут на плаху под улюлюканье черни. Но его кровь будет жить. Его внук вырастет, и в жилах мальчика будет течь та же гордая порода, ради которой Долгорукий и пошёл ва-банк.

Воронов спас их мимоходом, так же равнодушно, как вытащил из могилы всю Столицу разом. Ему было всё равно. И в этом равнодушии пряталось унижение горше эшафота: его кровь уцелела, потому что чудовищу из леса было лень разбирать спасённых по фамилиям.

Долгорукий принял и это. Унижение он переживёт, ведь главное род – продолжится.

Значит, ставка оправдалась. Значит, цена будет честной.

Экран медленно погас, и князь снова остался наедине с живым потолком, дышавшим над ним в темноте.

Оставшись один, князь не стал гнать от себя бессонницу – спешить ему было решительно некуда, а до утра, которое почти наверняка станет последним, оставалась целая ночь. Этого времени с лихвой хватало на единственное дело, которое он умел делать по-настоящему хорошо. И Долгорукий занялся им: принялся раскладывать проигранную партию по ходам, как старый шахматист разбирает разгромленный эндшпиль – уже зная, что доска опрокинута, но не в силах оставить её в покое.

Каяться он не собирался. Само это слово князь презирал всю жизнь, считая утешением для слабых, и нынешний разгром ничего в нём не сдвинул. Против Эдема он пошёл не из властолюбия и не из страха за собственную шкуру, а потому, что видел дальше прочих. Пока изнеженный Совет любовался дешёвыми чудесами лесного купола, один лишь Долгорукий понимал, чем всё кончится: это не сосед, с которым можно ужиться, а воронка, что рано или поздно затянет в себя всё – сперва экономику, следом армию, а после и саму идею Империи, складывавшуюся веками.

В этом он не сомневался ни на гран. Случись всё заново, он снова поднял бы кланы против чудовища, потому что сохранить государство стоит любой цены – даже такой. Ошибка пряталась не в замысле, а в исполнении, и вот за неё-то старый князь и грыз себя в зеленоватой тишине палаты.

Главной его глупостью оказался Консорциум. Долгорукий впустил Смита в Столицу, как самонадеянный охотник впускает в свои угодья чужую свору, понадеявшись, что чужие псы загонят зверя, а после послушно уйдут восвояси. Беда была в том, что псы эти оказались голоднее самого зверя. Их следовало держать на коротком поводке, не спуская глаз, а он по гордыне дал им волю – и тем самым подписал приговор и Столице, и себе.

А ведь верный ход лежал на самой поверхности. Теперь, задним числом, князь видел его с мучительной ясностью: нужно было не дружить с Консорциумом, а стравить Смита с Вороновым лбами, поддерживая контакт с обоими. Превратить корпоратов в противовес и этим вынудить Эдем сесть за стол переговоров – на условиях Столицы. Вместо этого он сам отдал чужакам ключи от дома, а потом ещё и удивился, когда те принялись жечь в нём мебель.

Словом, он ошибся в фигурах. Недооценил хищность Смита, для которого Империя была не приоритетом, а всего лишь активом под списание. Ещё сильнее недооценил Воронова – но тут, положа руку на сердце, промахнулись все, ведь измерить лесное чудовище прежними мерками не сумел ни один игрок на континенте. Просчёт за просчётом, и каждый из них вёл к этой вот живой палате и завтрашней плахе.

И всё же в главном – в самой сути дела – Долгорукий и сейчас считал себя правым. Правитель обязан защищать державу до последнего вздоха, даже если держава неблагодарна, даже если защищать её приходится от того, кого толпа уже нарекла спасителем. Проиграть, рискнув всем ради государства, – это не позор. Позор – сидеть сложа руки и смотреть, как страна перетекает в чужие ладони под рукоплескания черни.

И он не сидел. Он рискнул и проиграл, но проиграл стоя, как и подобает игроку его уровня. Значит, и к Воронову завтра он пойдёт стоя – с прямой спиной и сухими глазами, не уронив ни единого слова, в котором чудовище могло бы расслышать раскаяние.

* * *

Утро князь встретил без сна, но и без страха – ночь он провёл, разбирая партию, а к рассвету окончательно надел на себя ту броню спокойствия, в которой собирался дойти до плахи. Так что когда лозы у входа наконец дрогнули и поползли в стороны, он встретил это движение почти равнодушно. Он ждал конвоя: лязга оружия, грубых рук под локтями, чьего-нибудь скучающего приказа подниматься. Вместо этого в проёме возникли две фигуры, и обе оказались ему до боли знакомы – отчего сердце старого интригана сбилось с ровного хода сильнее, чем сбил бы его любой палач.

Первым, опираясь на трость, в палату вошёл Виктор Орлов. За ним, чуть приотстав, шагнул Александр.

Долгорукий скользнул по Орлову коротким взглядом и тут же отвёл глаза, словно отмахнулся от чего-то несущественного. Старого премьера он давно похоронил для себя – в тот самый час, когда тот переметнулся под крыло Эдема. Перед князем стоял не противник и даже не предатель, достойный ненависти, а просто умный трус, который вовремя выбрал сторону посильнее. О таких не думают перед смертью.

А вот молодого Императора он разглядывал куда дольше.

Долгорукий ждал от него чего-то понятного, привычного, того, чем можно управлять. Презрения или злорадства мальчишки, дорвавшегося до мести своему бывшему регенту. На худой конец – звонкой истерики, в которой проще простого нащупать слабину и повернуть разговор по-своему. Под любую из этих реакций у него в рукаве лежал готовый ход, потому что напуганного юнца он знал как свои пять пальцев.

Но юнца перед ним больше не было.

Александр смотрел на него спокойно. В этих глазах, прежде вечно бегавших по чужим лицам в поисках одобрения, теперь не было ни страха, ни злости – только незнакомая твёрдость. Он разглядывал поверженного регента так, как опытный мастеровой осматривает ценный, но засбоивший механизм, который только что вынули из ремонта, прикидывая, можно ли ещё пустить его в дело или проще списать. И от этого холодного, оценивающего взгляда Долгорукому впервые за всю ночь стало по-настоящему не по себе. Все его припрятанные ходы разом обесценились. Рычага, за который можно было бы дёрнуть мальчишку, попросту не осталось.

Что ж, раз игра пошла не по его сценарию, оставалось хотя бы перехватить инициативу первым.

Князь медленно, превозмогая тяжесть в теле, подтянулся выше на подушках и сел ровнее. Пусть он пленник на чужой койке, в палате из живых лоз, но держаться он будет хозяином положения до последнего вздоха – иного оружия у него всё равно не осталось.

– Долго же вы собирались, – произнёс он, и в голосе, несмотря на слабость, прорезалась прежняя холодная насмешка. – Я, признаться, ждал конвой, а прислали целую делегацию. Лестно.

Орлов промолчал, лишь устало переступил с ноги на ногу, перенося вес на трость. Александр не ответил тоже. И эта общая, выжидательная тишина раздражала Долгорукого больше любых слов, так что он решил не давать ей затянуться.

– Давайте обойдёмся без церемоний, – продолжил он, обводя визитёров тем самым взглядом, каким когда-то осаживал зарвавшихся министров. – Я не первый день при дворе и прекрасно понимаю, чем всё кончится. Так когда эшафот? Ваш лесной хозяин желает устроить показательное зрелище для черни на площади? Или меня тихо удавят в этой милой зелёной камере, чтобы не портить публике праздник?

Он откинулся на подушки, довольный собой, и стал ждать ответа.

Орлов не торопился с ответом. Он оперся на трость обеими руками и оглядел князя взглядом без гнева, скорее с усталой горечью человека, который заранее знал, что услышит, и всё-таки зачем-то пришёл. Приговора в этом взгляде не было. Не было и злорадства, которого Долгорукий ждал, чтобы хоть о что-то точить свою гордость.

– Эшафот, плаха, удавка, – медленно проговорил старый премьер, словно пробуя слова на вкус и находя их пустыми. – Ты всё о том же. А я ведь шёл сюда совсем с другим вопросом и, честно сказать, почти не надеялся на ответ.

Он помолчал, собираясь с силами, и спросил:

– Чем ты думал? Как у тебя поднялась рука впустить в Столицу мясников Консорциума? Ради чего ты обрёк миллионы – стариков, женщин, детей – на эту чёрную, гниющую смерть?

Долгорукий выслушал всё это, не дрогнув ни одним мускулом. Внутри, однако, поднималось знакомое презрение, и оно было сильнее любых угрызений. Эти двое не были для него судьями, имеющими право спрашивать. Орлов – обычный трус, юркнувший под крыло посильнее при первой же трещине в старом порядке. Александр – безвольный мальчишка, отдавший корону лесному чудовищу за горячий душ и сытный обед. И вот они-то смеют допрашивать его о совести.

– Чем я думал, – повторил князь. Губы его тронула тонкая, ледяная усмешка. – Я думал об Империи. Пока ты, Виктор, прикидывал, под какое крыло половчее юркнуть, а этот, – он качнул головой в сторону Александра, не удостоив его прямого взгляда, – учился кланяться лесному барину, пока я один пытался спасти страну от рабства. Да, я ошибся. Неверно рассчитал силы, впустил в дом не тех псов – это моя вина, и за неё я отвечу головой. Но сама попытка была верной. Суверенное государство стоило того, чтобы рискнуть.

Александр не вспыхнул. Прежний мальчишка на его месте уже захлёбывался бы обидой, и Долгорукий привычно нащупал бы в этой обиде слабину, чтобы повернуть разговор по-своему. Но Император лишь смотрел на него так, как смотрят на больного, что бредит в горячке и сам не ведает, что несёт.

– Ты говоришь «страна», «держава», «государство», – произнёс он наконец очень спокойно. – А я всё это время слышу только «я». Ты спасал не страну, князь. Страна – это и есть те самые миллионы, которых ты скормил Консорциуму. Ты спасал свою картинку Империи, где наверху непременно стоишь ты сам. А люди в эту картинку не помещались, вот ты их и вычеркнул.

Князь выслушал и эти слова – и пропустил их мимо ушей. В том, что говорит сейчас не Александр, он не сомневался ни секунды. Мальчишку просто хорошо вышколили, и за его новым голосом старому интригану ясно слышался настоящий хозяин, который в эту самую минуту, должно быть, лениво поливает свои розы где-то в Эдеме. Спорить с рупором, в который чудовище наговорило нужные мысли, Долгорукий полагал ниже своего достоинства.

В этом и заключалась вся пропасть между ними. Они стояли в одной палате, дышали одним воздухом, роняли одни и те же слова – «долг», «страна», «спасение», – но вкладывали в них смыслы до того разные, что с равным успехом могли бы говорить на чужих друг другу языках. Моста через эту пропасть не существовало. Все здесь это понимали.

Орлов понял первым. Он качнул седой головой, оттолкнулся от трости и развернулся к выходу.

– Бесполезно, – обронил он ни к кому не обращаясь. – Я ведь так и думал, что ты не понял ровным счётом ничего.

У самых лоз он, однако, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Я не знаю, что Лорд решит сделать с тобой завтра. Правда не знаю – его ходы не просчитываются. Но ради твоей дочери, ради внука, что спит сейчас в соседнем блоке, постарайся хотя бы перед ним не строить из себя спасителя отечества. Один-единственный раз в жизни – промолчи.

Долгорукий не ответил. Лозы сомкнулись за спинами визитёров и палата снова утонула в зеленоватой тишине.

Оставшись один, князь долго смотрел в дышащий потолок и перебирал в памяти разговор, но так и не нашёл в нём ничего, что поколебало бы его хоть на волос. Орлов – трус, Александр – кукла, а он по-прежнему единственный, кто видит всё как есть. В том, что утром его поведут на плаху, он не сомневался.

Кланяться чудовищу он не станет. Просить – тем более.

Он встретит казнь с прямой спиной и поднятым подбородком. Пусть Воронов делает что пожелает: сломать тело ему, быть может, и под силу, но согнуть – никогда.