Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Зато входило кое-что другое. Себастьян сделал особо тщательную пометку касательно ковра в парадном зале. Если уж кого-то планируется регулярно втаптывать в него боевыми экзоскелетами, обюссонский тут будет неуместен. Дешевле и практичнее постелить что-нибудь немаркое и легко заменяемое. Кровь и машинное масло – не те субстанции, ради которых стоит губить ручную работу.

К этому моменту оба патриарха уже не помещались в собственном восторге. Воронов и Орлов – жестокий интриган и только что прозревший целитель – сидели в обнимку, как два закадычных друга, не разлей вода с самой юности, хотя сошлись по-настоящему лишь несколько часов и одну бутылку назад.

Себастьян поднёс им указ.

Он успел подготовить его, пока они договаривались с Брусиловым. Документ постановлял провести Большой Совет Империи с подачей делегатам солдатской перловки в ржавых бачках, с установкой в фойе действующей гильотины при штатном палаче и с обеспечением безопасности силами боевого взвода экзоскелетов «Центурион». Всё – сухим канцелярским языком, со ссылками на распоряжение Лорда-Протектора и нумерацией пунктов.

Орлов, бывший столп Светлого нейтралитета, расписался первым, с размаху, едва не порвав бумагу ручкой. Воронов вывел свою подпись рядом, аккуратным росчерком старого хищника. Коньяк из опрокинутой кем-то рюмки уже подползал к нижнему краю листа, и Себастьян мягко промокнул его салфеткой, спасая исторический документ для потомков.

Указ был подписан. Перловка, гильотина, боевые мехи и духовой оркестр отныне являлись официальной волей государства. Воля эта была скреплена подписями двух Великих патриархов и заверена по всей форме. Себастьян аккуратно собрал листы, выровнял их по краю лёгким движением и убрал в кожаную папку, подальше от коньячных луж.

Где-то за стеной патриархи затянули нестройную, но прочувствованную песню. Завтра, протрезвев, они едва ли вспомнят и половину сегодняшних идей. Зато документ всё вспомнит за них. И всё будет исполнено – в срок, до последней банки и наточенного ножа, потому что за этим проследит он.

Себастьян окинул взглядом поле боя: храпящего под столом министра, обнявшихся убийц во главе стола, залитые коньяком планы переустройства мира. И поймал себя на той самой мысли, что вела его сквозь весь этот безумный вечер.

Иные служат королям. Иные – богам. Ему же выпало служить безумцам, которые перекраивают мир пьяной рукой, и удерживать их хаос в безупречных рамках протокола. И выше этого искусства в его ремесле было только служение Лорду Воронову, который единственный мог это всё контролировать.

Он поправил манжеты и пошёл будить кухню. Предстояло заказать перловку.

Глава 16

Артист

Дождь барабанил по крыше фургона ровно и монотонно. Артист сидел в темноте, закинув ноги на приборную панель, и смотрел на маленький экран, где разворачивался первый акт.

Сам он в первом акте не играл. Здесь работали другие – но Артист любил наблюдать за хорошей работой, как один виртуоз любит слушать другого.

На экране, под тем же дождём, по загородной трассе летел кортеж – три тяжёлые машины, в средней из которых ехал человек, ещё не подозревавший, что вечером ему предстоит сыграть главную роль в чужой постановке. Помощник Господина Чо. Правая рука Дракона, его голос и лицо на этом берегу.

Лицо, собственно, и было нужно.

То, что случилось дальше, заняло меньше минуты и было исполнено с той безупречной экономностью движений, которой Артист не мог не восхититься.

Из бокового съезда, из стены дождя, бесшумно вынырнули чёрные внедорожники и взяли кортеж в коробочку. Всё прошло на удивление тихо. Стрельбы не было вовсе, как и киношного визга тормозов. Глушилки разом вырубили связь, превратив машины Дракона в три консервные банки. А дальше люди в тёмном уже вскрывали среднюю дверь, гасили дёрнувшуюся было охрану короткими ударами и вытаскивали ошеломлённого Помощника под дождь.

Волкодавы Воронова работали без слов. Они вообще редко говорили – гончим псам Крайнова слова заменяли инстинкт и муштра.

Камера дёрнулась – кто-то из бойцов поднёс терминал ближе, – и в кадре возник сам Крайнов.

Артист всегда находил его любопытным экземпляром. Серый человек в очках, с лицом уставшего бухгалтера, под которым пряталась ненависть, выдержанная, как хороший яд. Бывший инквизитор не суетился. Он подошёл к стоящему на коленях Помощнику, бесстрастно взял его за подбородок и развернул лицо к камере – анфас, в три четверти, профиль, – будто фотографировал улику. В сущности, так оно и было.

Через несколько секунд телефон Артиста коротко завибрировал. Фотографии прилетели – его новый костюм на сегодняшний вечер.

На экране Помощнику натянули на голову мешок и повели к чёрному внедорожнику. Оригинал отправлялся в подвалы Волкодавов – туда, где из него вытащат всю подноготную Дракона, до последней цифры. А его копия, лицо, голос и манеры уже прилетели по зашифрованному каналу сюда, в тёмный фургон, к человеку, который умел носить чужие лица лучше, чем иные носят свои.

Артист выключил экран и улыбнулся в темноте. Первый акт сыграли чисто. Декорации установили, реквизит был доставлен. Оставалось переодеться к выходу.

Он раскрыл ладонь, и в ней, поймав слабый отсвет уличного фонаря, тускло блеснула тонкая, как лепесток, серебристая маска.

Он развернул на экране присланный файл – лицо Помощника, схваченное с трёх ракурсов, – и приложил серебристый лепесток к собственному лицу. Маска прильнула к коже сама, словно только и ждала команды.

Очередная чудо – разработка Воронова, доступная только его агентам.

Под кожей побежало тепло. Тончайшие нити расползлись по скулам, по надбровьям, по линии челюсти и принялись за работу с терпением скульптора. Нос чуть оплыл и заострился по-новому. Скулы поднялись выше. У глаз залегли чужие морщины, две глубокие складки прорезали лоб, и даже поры на коже перестроились под чужой рисунок. Маска выращивала чужое лицо заново, до последней мелочи, какую не подделал бы и лучший гримёр старой школы.

Артист терпеливо переждал, пока тепло уймётся, и поднял к зеркальцу над панелью чужое лицо. Из стекла на него глянул Помощник Господина Чо – холёный, надменный, с непроницаемыми глазами хорошо оплачиваемого палача. Сходство было абсолютным.

И всё же Артист знал: лицо – это половина роли, причём самая лёгкая половина. Любой дурак натянет на себя чужую морду, а вот заставить эту морду жить, дышать чужим высокомерием, цедить слова с тем самым приморским акцентом восточных кварталов – это была уже его вотчина.

Он прикрыл глаза и несколько раз произнёс вполголоса первую реплику – пробуя её на вкус, обкатывая, снимая с неё собственные интонации. Голос пополз ниже, обрёл сухую брезгливую медлительность человека, которому скучно говорить с теми, кто ниже его. К третьему разу его горлом и связками говорил уже Помощник.

В ухе чуть слышно щёлкнуло, и голос Лебедева вошёл в эту тишину без всякого предисловия.

– Костя на связи. Доложу обстановку. – Лебедев никогда не тратил слов впустую; время для него было деньгами в самом буквальном смысле. – Транш перехвачен. Все деньги синдиката сели на офшоры Казначея так чистенько, будто Квасов сам их туда сгрёб. Контрразведка уже шепнула Багрову про пропажу. Мясник звереет. – Короткая пауза. – Таймер пошёл. У тебя примерно час, прежде чем на станции начнёт греметь. Постарайся управиться раньше.

Артист усмехнулся, а в зеркальце ему усмехнулся Помощник.

– Передай Маэстро, что занавес поднимается, – обронил он чужим голосом. – За пару минут до выхода я бы попросил тишины за кулисами.

– Это театр одного актёра, Валера, – сухо отозвался Лебедев. – Зрители уже за столом. Не переигрывай.

Артист не ответил. Он уже выходил из роли наблюдателя и входил в роль посланника.

Он накинул безупречный пиджак, сидевший на нём теперь так, будто шился под чужие плечи, тронул запонки, проверил узел галстука. Движения он сделал другими – медленнее, увереннее, с той ленивой барственностью, какую дают только большие деньги и право казнить.

Снаружи коротко мигнули фары. К фургону, шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил кортеж – те самые, что час назад взяли Волкодавы. За рулём и на местах охраны сидели теперь люди Крайнова, надевшие чужую форму с той же лёгкостью, с какой Артист сменил лицо.

Артист шагнул в распахнутую дверцу головной машины. Кортеж бесшумно тронулся к ярко освещённому подъезду ресторана, где его давно и нервно дожидался Губернатор Самойлов.

* * *

Закрытый зал ресторана тонул в тёплом золоте приглушённого света ламп под абажурами. Стол был накрыт на двоих, по высшему разряду, но второй прибор пустовал уже больше часа, и от этого Губернатору Самойлову кусок не лез в горло.

Он трижды посылал помощника набрать номер посланника – и трижды натыкался на «вне зоны доступа», будто абонент провалился сквозь землю. Самойлов уговаривал себя, что это дождь, что размыло трассу, что у людей Дракона свои причуды со связью. Уговаривал – и не верил. Брюхо, отрастившее за годы безнаказанности отменное чутьё на беду, подсказывало: что-то идёт не так.

Поэтому он жрал. Самойлов всегда жрал, когда нервничал, и сейчас кромсал стейк с остервенением, будто тот был во всём виноват.

И когда снаружи, заглушая дождь, рыкнули моторы и к подъезду подкатил знакомый кортеж, Самойлов едва не подавился от облегчения.

Двери в зал распахнулись без стука.

Посланник вошёл так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. За его плечом, у самых дверей, встали двое в одинаковых охранника в тёмных костюмах. Самойлов скользнул по ним взглядом и успокоился окончательно: всё как всегда. Та же охрана, тот же человек, та же надменная повадка правой руки Дракона.

Откуда Губернатору было знать, что под этими тёмными костюмами скрывались гончие Крайнова, а холёное лицо напротив было выращено артефактом этим самым вечером.

Губернатор расцвёл. Радушие хлынуло из него, как из прорванной трубы.

– Ну наконец-то! – Он отбросил нож, привстал, замахал рукой на пустующий стул. – А я уж, грешным делом, забеспокоился! Дороги, погода, сами понимаете… Садитесь, дорогой, садитесь! У меня тут повар – кудесник, а к вырезке мы откупорим такое, что Господин Чо нам обоим позавидует. Ну, по следующей партии всё в силе, я подготовил выкладки…

– Я здесь не за этим.

Улыбка Губернатора дрогнула и стала меньше.

– Господин Чо крайне разочарован, Самойлов. – Голос посланника был тих. От этого спокойствия по залу будто потянуло сквозняком. – Мы платим вам за стабильный транзит и тишину на линии. Господин Чо не любит сюрпризов, а сегодня вечером сюрприз постучался прямо в его двери.

– Какой… сюрприз? – Самойлов осторожно отложил вилку.

– Ваш человек. – Посланник чуть склонил голову набок, разглядывая Губернатора с холодным любопытством. – Ваша бешеная собака сорвалась с поводка, перемахнула через вашу голову и теперь скулит у ног Господина Чо. Жалуется, что её обделили, что украли её долю и требует её у нас.

Самойлов медленно опустил вилку.

Он не стал переспрашивать, кто, потому что знал свою свору наперечёт, и пёс, у которого хватило бы клыков сунуться к самому Дракону, был только один.

Багров.

В раздувшемся от безнаказанности мозгу Губернатора всё мгновенно встало с ног на голову. Если Мясник вышел на самого Чо за его спиной – значит, метит на его место и готовит перехват. Значит, всё это время точил нож, пока он, Самойлов, даже не подозревал об этом и относительно честно делился с партнёрами. Деньги, поставки, синдикат – генерал тянул лапы ко всему сразу.

А посланник стоял и смотрел, как в глазах Губернатора занимается медленный жадный пожар. Наживка ушла на самое дно. Оставалось подсекать.

Артист дал пожару разгореться. Он умел держать паузу – знал, что молчание на сцене порой бьёт сильнее любой реплики. Зритель сам достроит худшее, если дать ему время.

– Хотите знать, чего именно он требует? – наконец произнёс посланник, и голос его упал почти до шёпота, заставив Губернатора невольно податься вперёд. – Извольте.

– Час назад ваш генерал связался с людьми Господина через вашу голову и поставил условие. Отныне за охрану эшелонов синдикат платит лично ему, мимо вашей общей кассы. Деньги просит на отдельный счёт, к которому вы, Самойлов, не имеете отношения.

Вилка в руке Губернатора тихо звякнула о тарелку.

– А если синдикат откажется торговаться с прислугой, – посланник пожал плечами с той же ленивой брезгливостью, – генерал обещал остановить поезда. Встанут поставки руды и тогда нам уже будет неважно, кто здесь губернатор, а кто конюх.

Самойлов постепенно багровел, словно чайник на плите. Краска заливала шею, поднималась к щекам и к лысине, жилы на висках вздулись. Он смотрел в одну точку поверх плеча посланника, и было видно, как в этой точке он уже рвёт Багрова на куски.

Сцена была готова к финалу.

Он шагнул ближе – впервые за весь разговор сократив дистанцию, – и наклонился к Губернатору так, чтобы тот ощутил, что приговор выносят лично ему.

– Синдикат не торгуется с шестёрками, Самойлов. И не желает разбираться, кто у вас в доме хозяин. Это ваша грязь, вы и подотрите. – Голос посланника был ровен и сух, как шелест бумаги. – Господин Чо передал вот что. Либо сегодня к ночи ваш Багров будет сидеть на цепи, охранять поезда и молчать, либо синдикат вынимает с вашего Востока все деньги до копейки и уходит туда, где умеют держать своих псов. И тогда, Самойлов, вы останетесь разбираться со всем самостоятельно.

Посланник распрямился. Его роль была отыграна, занавес можно было опускать.

Оставалось только одно. Чтобы где-то на окраине города генерал Багров, такой же взбешённый, в эту самую минуту двинул свои силы к узловой станции – и сам, своими руками, превратил ложь Артиста в чистую правду.

* * *

Самойлов не дослушал. Точнее, он услышал ровно столько, сколько было нужно, а остальное уже не имело значения. Грузная рука Губернатора нашарила на столе терминал, толстые пальцы заплясали по экрану. Он явно собирался стереть зарвавшегося Мясника в труху прежде, чем тот успеет довести свою измену до конца.

И в этот самый миг, когда палец Губернатора завис над вызовом, двери VIP-зала с грохотом распахнулись.

Артист едва не зааплодировал. Тайминг был безупречен – такой не вымуштруешь и за год репетиций. Так совпадает только тогда, когда всем оркестром дирижирует кто-то очень умный.

В зал ввалился потный и бледный человек с прилипшими ко лбу волосами и галстуком, сбившимся набок. Артист знал это лицо по досье Крайнова. Казначей Квасов собственной персоной, который вёл чёрную бухгалтерию картеля и на чьи офшорные счета Лебедев этим утром аккуратно перебросил пропавшие деньги синдиката.

Сейчас на его лице был написан животный ужас человека, который только что заглянул в собственную могилу.

– Самойлов! – Голос Казначея сорвался на визг. – Багров сошёл с ума! Его танки встали на узловой! Перекрыл всё – руду, эшелоны и выходы! И орёт на весь Восток, что это мы его обнесли, что украли его долю!

Артист наблюдал за лицом Губернатора и видел, как в нём с тихим щелчком встаёт на место последний кусочек мозаики. Именно тот, который вложил туда Лебедев.

Самойлов вскочил, опрокинув кресло, и заревел в терминал так, что задребезжали бокалы. Он поднимал всё, что у него было, – спецназ, штурмовые группы, верных людей и бросал их на Багрова. Охрана засуетилась, Казначей вжался в стену, где-то внизу уже взвыли моторы выезжающих машин. Тихий золотой зал за несколько секунд превратился в командный пункт начинающейся войны.

Артиста в этом цирке уже никто не замечал. Как и положено: отыграв свою партию, хороший актёр уходит со сцены за миг до того, как зритель спохватится его благодарить.

Он неторопливо отступил к дверям, с брезгливой гримасой на чужом лице, будто паназиатскому синдикату было ниже его достоинства мараться о провинциальную грызню. А потом вышел вон, в дождь, и тихо прикрыл за собой дверь, оставив картель Восточного предела рвать самого себя на части.

* * *

Фургон встретил его темнотой и запахом остывшего кофе. Артист опустился в кресло, выдохнул и наконец снял чужое лицо.

Маска отошла от кожи с тихим вздохом, и нити втянулись обратно в серебристый лепесток, унося с собой надменность Помощника. Артист провёл ладонью по собственным чертам, словно проверяя, на месте ли они. После каждой большой роли оставалось это странное чувство, будто возвращаешься домой из долгой поездки и заново привыкаешь к собственной мебели.

Он прижал к уху наушник.

– Костя, картель сложился. – Артист говорил негромко и устало. – Самойлов поднял всё, что у него есть, и бросил на узловую. К утру они там перегрызут друг другу глотки.

– Принято. – Голос Лебедева был сух и доволен, насколько вообще способен быть доволен человек, считающий чужие деньги своими. – Пока они воюют, я выну из синдиката всё, что плохо лежит.

– А Казначей? – спросил Артист. – Квасов выскочил из ресторана белый как мел. Он уже понял, что теперь обе стороны захотят его смерти – чтобы повесить на него пропавшие миллиарды. Бухгалтерию, контакты и всю мелкую шваль картеля он отдаст за одно обещание оставить его в живых.

В наушнике повисла короткая пауза.

– Квасов – не моя добыча, – ровно сказал Лебедев. – Его ждёт другой человек. Переключайся на Виктора.

Артист переключил канал. Крайнов отозвался сразу – будто всё это время сидел и ждал, положив руку на трубку.

– Виктор. Картель горит, Квасов в панике мечется по городу. Он твой. – Артист сделал паузу. – Десять лет, кажется?

На том конце было тихо. Так тихо, что Артист слышал, как ровно, без единого сбоя, дышит бывший инквизитор. Потом Крайнов произнёс:

– Десять лет и четыре месяца. – Пауза. – Я выну из него всё, что нужно операции. Бухгалтерию, схемы, имена – все до последней запятой.

А что будет с самим Квасовым после того, как из него вынут последнюю запятую, Крайнов уточнять не стал. И Артист, человек, повидавший на своём веку всякое, почему-то не захотел спрашивать. Бывают долги, которые лучше отдавать без свидетелей.

– И ещё, Виктор.

Артист подался вперёд, и в его голосе впервые за вечер пропала вся театральная игривость.

– Транзит встал. Это значит, что настоящий Господин Чо сегодня к ночи потеряет столько денег, сколько не терял за всю свою жизнь и вот тут он уже не станет отправлять вместо себя посланников. Дракон такого масштаба приходит за своими миллиардами только сам.

– Граница, – коротко уронил Крайнов. Он понимал с полуслова.

– Граница, – подтвердил Артист. – Он рванёт сюда тушить пожар, как только поймёт, что горит. Ждите его кортеж и берите тёпленьким. Где-то в его умной голове лежат координаты секретных заводов синдиката. Ради этих координат всё и затевалось.

Крайнов отключился без прощаний – гончие Крайнова не тратили слов даже на своего.

Артист откинулся в кресле и впервые за весь вечер позволил себе настоящую, не наигранную улыбку. За окном фургона хлестал дождь, где-то в городе уже выли сирены, и два самых опасных человека Востока в эту минуту вели свои армии навстречу друг другу, каждый свято веря, что бьётся за правое дело.

Один спектакль, один актёр, одно чужое лицо и вот целый преступный анклав рухнул, расчистив дорогу к настоящей добыче.

Артист прикрыл глаза. Где-то далеко, в тишине своего сада, Маэстро двигал по карте мира фигуры, которых никогда не касался руками. А он, Валерий, был лучшей из этих фигур – той, что умеет носить любое лицо и уходить со сцены прежде, чем погаснет свет.

Занавес.

Глава 17

Шейх Аль-Рахим

Тронный зал утопал в роскоши, какая может только снится беднякам и приедаться королям. С потолка свисали люстры из горного хрусталя, дробя свет на тысячи дрожащих искр; пол устилали ковры такой глубины, что нога тонула в них по щиколотку; в золотых чашах дымились благовония, и сладкий дым плыл под сводами вместе с переливами струнной музыки.

Посреди этого великолепия, утонув в горе шёлковых подушек, возлежал грузный и лоснящийся шейх Аль-Рахим. Он лениво посасывал янтарный мундштук кальяна и выпускал к потолку колечки дыма, провожая каждое таким довольным взглядом, будто к расписному своду всплывали покорённые им страны. По правую руку стыл бокал с тёмным вином, которого не дозволяла вера его предков, но которое было таким сладким наперекор запрету. По левую – блюдо с фруктами.

Вокруг роилась свита и зал то и дело вздрагивал от их угодливого хохота. А смеяться было над чем.

Под потолком, на огромном экране, горели цифры имперского ультиматума – те самые сорок восемь часов, что северяне отвели Халифату на капитуляцию. Песок в этих часах почти весь утёк и до конца оставалось пять минут. Пять минут до мгновения, когда наглый ультиматум северян превратится в пустой звук, в спущенный воздух, в очередную бумажку, которой Аль-Рахим подотрётся на глазах у всего мира.

Шейх не сомневался ни секунды. Северный демон, этот выскочка Воронов, что подмял под себя дряхлую Империю, оказался обычным торгашом. Полаял, попугал и сдулся, едва запахло настоящей войной и гневом мировых держав. Альянс не позволит, Паназия не позволит – никто не позволит безумцу с севера действовать подобным наглым образом.

Так думал Аль-Рахим, и эта мысль была сладкой, как вино в его бокале.

И в этот сладкий миг к подножию трона приблизился дежурный офицер связи. Он мялся, переступал с ноги на ногу, и на бледном лбу блестела испарина, какой не бывает от хороших новостей.

– О, Лучезарный… – Голос офицера подрагивал. – Прошу простить. Странность на линиях. Мы… мы потеряли связь с соседями. Со всеми разом, в том числе с союзниками по Альянсу – их каналы молчат уже четверть часа.

Шейх отмахнулся мундштуком, едва не расплескав вино.

– Буря, – изрёк он лениво. – Песчаная буря на севере может давать помехи. Или эти западные торгаши снова перепрошивают свои хвалёные спутники в самый неподходящий момент. Всегда у них так. Сядь, не порти мне праздник.

Офицер сглотнул, поклонился и попятился в тень, проглотив всё, что хотел сказать. Перечить Лучезарному в час его торжества было верным способом укоротить себе жизнь.

А шейх Аль-Рахим уже поднимал свой бокал. Он обвёл осоловелым взглядом притихшую свиту и провозгласил тост, от которого зал грохнул одобрительным рёвом:

– За северных собак! За то, что они умеют лишь скулить!

Зал взорвался смехом и звоном бокалов. А наверху, на экране, имперский таймер отсчитал ещё одну минуту. До конца ультиматума оставалось четыре.

Эхо одобрительного рёва ещё металось под сводами, бокалы ещё звенели, сходясь в воздухе, когда наверху, на экране, последняя минута имперского ультиматума беззвучно истекла.

Цифры сошлись в ноль и…

…мир погас.

Свет умер мгновенно, будто на всю столицу одним движением набросили чёрный мешок. Музыка оборвалась на полуноте. Хрустальные люстры секунду назад сыпавшие искрами, превратились в мёртвые гроздья тьмы. Смех, звон, журчание фонтанов – всё захлебнулось разом и утонуло в давящей черноте.

На несколько ударов сердца зал ослеп и онемел.

Потом темнота наполнилась звуками паники. Где-то опрокинулся бокал, взвизгнула наложница, все заметались, натыкаясь друг на друга, слуги, шаря руками в поисках стен и светильников.

– Свет! – рявкнул Аль-Рахим в черноту, и в голосе его было больше раздражения, чем страха. – Где электричество, бездельники⁈ Запустите генераторы!

Никто не ответил. Точнее, ответил кто-то один – далёким, едва слышным голосом из коридора, в котором звенел уже животный ужас.

Двери тронного зала распахнулись, и в проём, спотыкаясь, ввалился начальник генерального штаба. В руках он сжимал химический фонарь, и его зеленоватый свет выхватил из темноты белое, как погребальный саван, лицо мокрое от пота и перекошенное.

Этот человек прошёл три войны. Аль-Рахим никогда не видел на нём такого лица.

– Повелитель… – Генерал хватал воздух ртом, будто его душили. – Мы ослепли. Все радары… их больше нет. Их сожгли, повелитель! Что-то прокатилось по сетям и выжгло их изнутри – все станции разом, по всей стране. Связь, спутники, наведение – всё мертво. Мы не видим неба. Мы вообще больше ничего не видим!

Аль-Рахим открыл рот, чтобы привычно отмахнуться – буря, помехи, западные торгаши с их спутниками, но слова почему-то не шли. Зеленоватый свет фонаря дрожал на лице генерала, и в этом свете шейх вдруг с тошнотворной ясностью понял одну простую вещь.

Свет погас ровно в ноль. В ту самую секунду, в какую истёк их ультиматум. Так бывает только тогда, когда тебе передают послание: за тобой пришли.

И в этот миг сквозь мёртвую тишину обесточенной столицы откуда-то издалека, с неба, послышался звук.

Сначала его было почти не слышно. Всего лишь низкий ровный гул на самой границе восприятия, не громче комариного писка, но он усиливался. С каждым ударом сердца он наливался силой, надвигался ближе, и вот уже от него начал тонко дребезжать хрусталь на столе. Задрожали стёкла в высоких окнах. Задрожал, кажется, сам воздух.

Шейх Аль-Рахим, повелитель Халифата, гроза неверных, впервые за этот вечер почувствовал, как по жирной спине пополз холодный червяк страха.

Гул тянул к себе, как тянет к краю пропасти. Аль-Рахим грузно поднялся с подушек и пошёл на этот звук. Кто-то цеплялся за его одежды, какая-то наложница голосила и висла на руке. Он отшвырнул её, не глядя, и шагнул через распахнутые двери на огромный дворцовый балкон.

Звук обрушился на него набатом.

Здесь, под открытым небом, гул был уже не гулом, а рёвом. Низкий утробный рёв десятков турбин, от которого закладывало уши и ныли зубы. Воздух дрожал, а каменные плиты балкона дрожали под босыми ступнями. Рёв давил на грудь, на череп, на самое нутро, и Аль-Рахим невольно вскинул руки к ушам, скривившись от боли.

А потом он поднял голову и забыл про боль.

Небо исчезло.

Там, где ещё час назад висело южное солнце и голубое небо, теперь не было ничего. Только чернота. Живая, рукотворная чернота, что выползала из-за низких облаков и затягивала небосвод от края до края.

Десятки самолётов. Огромные брюхатые туши военно-транспортных «Атлантов» шли над столицей плотным нескончаемым строем – крыло к крылу, эшелон над эшелоном, до самого горизонта и за него. Они закрывали солнце и само небо, как накрывает землю стальная саранча, прилетевшая сожрать всё живое.

Аль-Рахим застыл. Где-то на дне его существа, под слоями жира, спеси и власти, проснулось древнее пещерное чувство – ужас твари, увидевшей, что сверху на неё опускается нечто настолько огромное, что перед ним бессильны и меч, и мольба.

Наконец, под этим стальным небом очнулась гордость Халифата.

На крышах дворца, на башнях вокруг столицы заработали резервные зенитные батареи – последние, кого не достала имперская зараза в сетях. В небо потянулись робкие ниточки трассеров, заухали стволы, изрыгая снаряды. Город огрызнулся, пытаясь укусить чудовище, нависшее над ним.

Но чудовище даже не заметило.

С невидимых высот, оттуда, куда не доставал ни один прожектор, на город рухнул огненный дождь. Аль-Рахим не успел понять, откуда. Только что трассеры тянулись вверх – и вот уже крыши дворца вспухают одна за другой огненными шарами. Зенитные батареи лопались, разлетаясь грудами раскалённого железа.

Взрыв. Ещё взрыв!

Десятки взрывов слились в одну сплошную канонаду, и весь горизонт вокруг столицы встал стеной огня.

Высоко в темноте, неразличимые за тушами «Атлантов», работали имперские истребители сопровождения. Они вбивали в бетон всё, что ещё дёргалось и огрызалось.

Шейх Аль-Рахим стоял на балконе, вцепившись в перила, и смотрел, как гибнет его столица. Жар далёких пожаров уже лизал ему лицо. Грохот сливался в одну оглушающую стену.

Он наконец понял, как страшно ошибся.

Никакого блефа не было. Демон севера просто ждал ровно до той секунды, когда истечёт срок, чтобы весь мир увидел: с теми, кто смеётся над Вороновым, разговор бывает только один.

А наверху, над его головой, в брюхе сотен «Атлантов», ждал своего часа десант.

Будто по единому неслышному приказу, у сотен «Атлантов» разом открылись хвостовые рампы. Тёмные туши словно вспороли себе брюхо – и из этих распахнутых утроб хлынул груз.

И небо расцвело.

В одно мгновение небо над столицей покрылось тысячами и тысячами белых куполов – будто кто-то невидимый разом высеял несметное поле смертоносных одуванчиков. Они шли вниз ровными волнами, слой за слоем, заполняя собой всё видимое небо от горизонта до горизонта.

Аль-Рахим смотрел на это, задрав голову, и чувствовал, как внутри у него что-то тихо ломается. Будто трескалась сама опора, на которой стоял его мир.

Ведь так не бывает, так не может быть! Столько людей, столько стали не обрушивают из-за офшоров. Это слишком даже для мести!

Рядом, на перилах ожила резервная рация. Сквозь треск помех и вой эфира из неё полезли звуки наземного ада.

Крики. Мат. Хрип.

Лязг и скрежет разрываемого металла.

Голоса перебивали друг друга, срываясь на визг и захлёбываясь, а потом обрываясь на полуслове.

– … они не собираются! Повторяю, они вообще не собираются! Машины бьются о землю и сразу в бой!..

– … отстреливают купола прямо при касании! Только сел – и уже действует!..

Аль-Рахим вцепился в рацию, прижал к уху. Он плохо понимал военный жаргон, но звериным чутьём уловил главное: его враги не теряли ни секунды. Имперские штурмовые машины падали с неба под куполами, и в то самое мгновение, как они касались земли, экипаж уже действовал.

– … бьют прямо с земли, с посадочных! Магнитные пушки, рельсы! Наши «Церберы» только из ангаров – а они их насквозь, в лоб!..

– … лобовая броня не держит! Не держит даже лобовая! Их пушки прошивают «Цербер»!..

В этом захлёбывающемся вопле командиров умирала вся военная мощь Халифата. Аль-Рахим знал свои танковые бригады. «Церберы» – тяжёлые, неповоротливые крепости на гусеницах, гордость его армии. И эти крепости, едва успев выползти из уцелевших ангаров на огневые рубежи, прошивались насквозь выстрелами лёгких машин, бьющих рельсовыми ускорителями прямо с тех точек, где они минуту назад коснулись земли.

И тогда, стоя на балконе с чужой рацией в трясущихся руках, шейх Аль-Рахим понял последнее и самое страшное.

Эта чудовищная сила – флоты «Атлантов», тысячи десантников, реки стали, льющиеся с неба, – пришла сюда не просто за его деньгами. Такую силу не поднимают в небо ради чьих-то денег.

Это была показательная казнь на глазах у всего мира. Чтобы остальные смотрели и запоминали.

Что-то в Аль-Рахиме оборвалось окончательно. На месте выжженного ужасом оцепенения вспыхнул животный инстинкт – бежать под землю, в тайный ход, о котором знал только он. Переждать где-нибудь, а потом выторговать жизнь.

Шейх развернулся и кинулся с балкона обратно в тронный зал, прочь от горящего неба.