Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

С этими словами он положил на стол перед Долгоруким папку.

Долгорукий не притронулся к папке. Он смотрел на неё, как на змею, свернувшуюся посреди стола.

– Что это? – голос вышел сиплым.

– Твой выбор. – Орлов налёг на трость. – План реформ. Таких жёстких, что половина твоих бывших дружков взвоет. Внутри всё, что нужно: цифры, сроки, люди. Не хватает только того, кто протащит это через саботаж и не сломается на полдороги.

Он шагнул к двери, потом обернулся.

– Угрожать тебе я не стану, – сказал он просто. – Поздно, да и незачем. Скажу как старый волк старому волку – игра окончена. Мы с тобой проснулись в новой эпохе. Места для твоей гордости в ней нет – ровно как нет места и для моей. Можешь остаться сидеть тут и оплакивать того, кем ты был. А можешь взять эту папку и сделать единственное, что умеешь по-настоящему. Выбор за тобой. Других новая эпоха не предлагает.

Он не стал дожидаться ответа. Знал, должно быть, что сейчас его и не будет. Трость простучала к двери, дверь тихо затворилась, и Долгорукий остался один.

Он сидел в кресле неподвижно, с, как всегда, прямой спиной. Со стороны – всё тот же несгибаемый князь Долгорукий.

Но взгляд его был прикован к папке.

Внутри бушевал шторм, какого он не знал за всю свою долгую жизнь. Удар по гордости выбил почву из-под ног, не оставив ни одной из опор, на которых он стоял. Он мучительно переваривал одну простую вещь: всё, чем он был, вся его хвалёная мудрость, все его жертвы и грехи – всё это только что обесценилось. Великий игрок остался не у дел, потому что игры больше не было.

Оставалась только тонкая стопка бумаг, указывающая на его новое место.

Долгорукий смотрел на стол и не двигался. Тянуться к папке он пока не мог, но и отвернуться от неё уже тоже не мог.

Глава 5

Белый телефон зазвонил в четверть второго ночи.

Степан Васильевич даже не вздрогнул. Этот аппарат с имперским гербом на диске считался святыней кабинета – за всю его службу правительственная связь оживала дважды, и оба раза мэр потом неделю пил валокордин. Теперь она звонила каждые десять минут. Валокордин стоял тут же, на столе, между остывшим кофейником и початым коньяком. Мэр держал их рядом и выбирал по тяжести разговора.

Он снял трубку.

– Степан Васильевич! Голубчик! – задушевный баритон он узнал не сразу. Князь Шуйский. Ещё недавно этот человек не ответил бы провинциальному мэру даже через четвёртого секретаря. – Не разбудил? Я по делу, по срочному.

– Слушаю, ваша светлость.

– Вы же знаете Лорда Воронова лично, не так ли? – Баритон упал до шёпота. – Скажите старику честно, без протокола. Он берёт борзыми щенками? Или предпочитает слитки? И главное – в какой валюте заносить, в имперской или сразу в активах Эдема?

Степан Васильевич прикрыл глаза.

Перед глазами встал Воронов в полотняной рубахе. Вот он откладывает секатор, осматривает борзого щенка, проверяет прикус, что-то прикидывает. Дальше воображение работать отказывалось.

– Лорд Воронов не берёт взяток, ваша светлость.

– Понимаю! – Шуйский перешёл на горячий шёпот. – Не по телефону, конечно. Я заеду лично, обсудим в тихой обстановке…

– Он не берёт взяток. – Мэр отделял слова паузами, как для глухого. – Никаких. Ни в чём. Совсем.

В трубке стало тихо. Потом князь произнёс растерянно и даже жалобно:

– А как же тогда с ним договариваться?

– Работать.

– То есть?..

– Я тоже сначала не понял. Доброй ночи, ваша светлость.

Он положил трубку. Аппарат тут же замигал снова, а следом зазвонили оба соседних. Из приёмной донёсся сдавленный всхлип – Людочка держала оборону четвёртый час и явно проигрывала.

Мэр плеснул себе коньяку.

Сегодняшние звонки он уже мог сортировать по жанрам. Министр путей сообщения интересовался этикетом: на какое колено падать перед Лордом – на правое или на левое, и дозволено ли смотреть ему в глаза. Степан честно ответил, что Воронову всё равно. Министр обиделся. Он решил, что от него скрывают секретный протокол, и пообещал «выяснить по своим каналам».

Графиня Оболенская спрашивала, правда ли, что Лорд питается эмоциями девственниц. Уточнила, где таковых можно приобрести оптом. Мэр повесил трубку молча.

А один генерал – его Степан запомнил особо – деловито выяснял, через кого в новой структуре «решаются вопросы». И сколько стоит вычеркнуть фамилию из списков. Каких списков, генерал не знал, но в их существовании не сомневался ни секунды, потому что списки были всегда.

Степан Васильевич отхлебнул коньяку и посмотрел на мигающие телефоны.

Эти люди десятилетиями правили Империей. Они умели топить конкурентов, покупать судей, выходить сухими из любой воды. Вся их жизнь стояла на одном умении – договариваться в обход правил. Теперь это умение упёрлось в Воронова, и оказалось, что упираться больше не во что. Им проще было поверить в девственниц. В тайные списки, в протокол поклонов, или особую валюту для заноса – во что угодно, кроме правды.

А правду мэр Воронцовска выучил на отлично, сидя на складном стульчике у ворот Эдема с самодельным плакатом. Воронову нужно только, чтобы ты работал. Всё. Конец инструкции.

Попробуй объясни это человеку, который последний раз работал при покойном прошлом Императоре, да и то болтовнёй занимался.

Белый телефон зазвонил опять. Степан Васильевич посмотрел на него, на валокордин, а потом на коньяк. Потом отодвинул всё разом и потянулся к панели голосвязи.

Есть на свете один человек, который сейчас точно не спит. Который сидит в таком же кабинете под таким же обстрелом и понимает всё без слов.

Мэр набрал закрытый канал Котовска.

Канал соединился не сразу. Несколько секунд над столом висела пустая рамка, потом он дрогнул, и в нём проявился мэр Котовска.

Степан Васильевич присвистнул.

Иван Петрович выглядел так, словно его только что вынули из стиральной машины. Галстук съехал набок, воротник расстёгнут, левый глаз подёргивался в собственном ритме. На заднем плане угадывался такой же ночной кабинет с чашками из-под напитков. Иван был в такой же осаде.

– Стёпа, – сказал Иван Петрович вместо приветствия. – Скажи мне честно. У тебя тоже?

– У меня тоже.

– С которого часа?

– С обеда. А у тебя?

– С завтрака. – Глаз дёрнулся сильнее. – Они мой домашний номер где-то достали, Стёпа. Домашний! Жена трубку сняла, а там целый граф рыдает.

Степан Васильевич молча поднял бутылку, показывая её голограмме. Иван Петрович так же молча поднял в ответ свою. Они, одним движением, чокнулись через пятьдесят километров.

– Рассказывай, – выдохнул Степан. – Что у тебя сегодня было самого красивого?

– Самого красивого… – Иван Петрович задумался, перебирая в памяти улов. – Был глава транспортного синдиката. Слыхал про такого? Половина столичных перевозок под ним ходит. Так вот, он предлагал переписать на меня треть автопарка.

– За что?

– За два вопроса. – Мэр Котовска загнул палец. – Первый: какой у Лорда любимый цвет. Второй: какие цветы он предпочитает. Хотел встретить Лорда на Совете с правильным букетом в правильной упаковке.

Степан Васильевич медленно опустил рюмку.

– И что ты ему сказал?

– Правду. Что Лорд сам выращивает такие цветы, рядом с которыми его букет – это веник. Что однажды он при мне забраковал цветы за недостаточно правильный оттенок и велел сжечь всю партию. – Иван Петрович развёл руками. – Думаешь, помогло? Он переспросил: «Так, понял, никаких роз. А пионы?»

– Пионы, – повторил Степан.

– Пионы, Стёпа. Человек ворочает миллиардами. И пионы!

Они помолчали. В этом молчании было больше взаимопонимания, чем во всех сегодняшних разговорах вместе взятых.

– А у меня графиня девственниц искала, – поделился Степан Васильевич. – Оптом. На прокорм Лорду.

– Это ещё ничего. Мне один сенатор предлагал дочь.

– В смысле – замуж?

– В смысле – «в любом качестве, какое будет угодно Лорду-Протектору». – Иван Петрович передёрнулся. – Я потом полчаса руки мыл. Фигурально.

Степан налил по второй. Где-то в приёмной снова зазвонило, но он уже не реагировал – звонки слились в ровный фон, как дождь за окном.

– Вань, – сказал он. – Ты ничего странного не замечаешь?

– Я уже неделю ничего, кроме странного, не замечаю.

– Я серьёзно. Смотри. – Степан Васильевич принялся загибать пальцы. – Князья в панике, министры в панике, а генералы заносы готовят, сенаторы дочерей пакуют. Вся имперская верхушка с ума сходит. А мы с тобой сидим, коньячок пьём, разговариваем. Спокойно разговариваем, заметь.

Иван Петрович моргнул. Даже глаз у него на секунду дёргаться перестал.

– И правда.

– Два провинциальных мэра. Ты да я. – Степан откинулся в кресле. – Помнишь, кем мы были? Я перед Громовым навытяжку стоял, ты у себя в Котовске от бессилия папками швырялся. Нас в области за людей не считали. А теперь выходит, что во всей Империи только мы двое и знаем, как с Вороновым жить.

– Потому что мы единственные, кто пробовал, – тихо сказал Иван Петрович.

– Потому что мы единственные, кто понял. – Степан поднял рюмку. – Ему не нужны поклоны и букеты. Девственницы, вроде, тоже. Ему нужно, чтобы город работал, улицы были чистые, а люди – здоровые. Всё. Я это понял, когда он мимо моего оркестра прошёл, как мимо пустого места.

– А я – когда он мимо меня прошёл, – усмехнулся Иван Петрович. – Стою, речь приготовил, улыбаюсь, а он взглядом скользнул – и дальше пошел людей осматривать. Я тогда чуть сквозь землю не провалился. – Он покрутил рюмку в пальцах. – А сейчас думаю: повезло. Самый дешёвый урок в моей жизни. Столичным он сейчас дороже обойдётся.

– Сильно дороже, – согласился Степан.

Они выпили. За окном у Степана Васильевича спал чистый, сытый Воронцовск – город, которому больше не требовался мэр-проситель. За плечом Ивана Петровича в окне зеленели огни Котовска, отстроенного на месте отравленной ямы.

– Слушай, Вань. – Степан вертел в руках пустую рюмку. – А ведь нас таких больше нет. Ну, кто прошёл через это с самого начала. Я новичков из нашего региона не беру. Они с ним почти не взаимодействовали. Хотя нет, есть кое-кто еще, и это…

Договорить он не успел.

Защищённый канал зашипел, голограмма Ивана Петровича пошла рябью. Поверх неё системным шрифтом вспыхнула строка: «Входящее соединение. Высший приоритет доступа».

Оба мэра застыли с одинаковым выражением лица.

– Стёпа, – очень тихо сказал Иван Петрович сквозь помехи. – Высший приоритет – это кто?

Степан Васильевич не ответил. Он лихорадочно вспоминал, не сказали ли они за последние десять минут чего-нибудь лишнего про Лорда. Или, что хуже, про его Фею.

Рамка связи развернулась в третье окно.

В третьем окне сидел Виктор Орлов.

Мэры подскочили одновременно, чуть не опрокинув кресла. Степан Васильевич машинально начал застёгивать пиджак, Иван Петрович схватился поправлять галстук – узел затянулся куда-то под ухо.

– Сядьте, – устало сказал Орлов. – Богом прошу. Хватит с меня на сегодня клоунады.

Они сели.

Бывший премьер выглядел немногим лучше Ивана Петровича. Знаменитый канцлерский костюм держался безупречно, но лицо над воротником было серое, а под глазами залегли тяжёлые тени. В руке Орлов держал гранёный стакан. Содержимое стакана чаем не являлось – это было видно даже через голограмму.

– Виктор Сергеевич, – осторожно начал Степан, – мы тут… э-э… рабочее совещание…

– Я слышал ваше рабочее совещание. Последние пять минут. – Орлов отхлебнул из стакана. – Канал-то правительственный, а я теперь, прости господи, антикризисное управление. Всё, что шифруется гербом, идёт через мой узел.

Иван Петрович побледнел и стал перематывать в голове разговор. Орлов отмахнулся:

– Расслабьтесь. Ничего лишнего вы не сказали. Наоборот – впервые за неделю я услышал в этой стране два вменяемых голоса, поэтому и вмешался. – Он подался к камере. – Имею вопрос. У вас в этом клубе свободные места есть?

Мэры переглянулись.

– В каком клубе? – не понял Степан.

– В клубе людей, которых не надо лечить. – Орлов поставил стакан. – Вы хоть представляете, что у меня тут творится? Вам князья с графьями звонят – мелочь. Ко мне они приезжают лично! С утра в приёмной очередь, как в войну за хлебом – патриархи кланов, сенаторы, три бывших министра. Сидят, ждут и записываются на неделю вперёд.

– И чего хотят? – спросил Иван Петрович, хотя ответ знал.

– Все хотят одного. Чтобы я «замолвил словечко перед лесным колдуном». – Орлов произнёс это с таким лицом, словно раскусил лимон. – Дословная цитата, между прочим. Патриарх Строганов, тот самый Строганов, который голосовал за войну с Эдемом, давал на неё деньги, а меня лично называл предателем короны. Сегодня он плакал у меня в кабинете. Настоящими слезами, господа. Я проверил!

Степан Васильевич тихо крякнул. Орлов продолжал, набирая обороты:

– Вчера была Еремеева. Принесла мне в дар родовой перстень – реликвии шестьсот лет, цена как у крейсера. Просила одно: узнать, в какой мантии идти на Совет, чтобы «не прогневать Лорда цветом». Я ей говорю: Лорду плевать на вашу мантию. Хоть в мешке приходите. Она кивает, благодарит… – он выдержал паузу, – и спрашивает: «Так значит, в мешке? А мешковину какую – серую или небелёную?»

Иван Петрович издал странный звук – что-то среднее между кашлем и всхлипом.

– Смешно ему, – беззлобно заметил Орлов. – А мне с этим жить. Я думал, что видел дно человеческой натуры. Оказывается ошибался – дна там нет. Те же самые люди, которые продавали страну, теперь рвут друг другу глотки за место в первом ряду перед Вороновым. Сегодня двое подрались у меня в приёмной. Из-за очереди. А ведь это сенаторы!

Он залпом допил стакан.

– И знаете, что во всём этом самое страшное? Они ведь не каются. Ни один. Они просто перестраиваются. Для них Воронов – это новый начальник, под которого надо лечь правильным боком. Они даже не понимают, что лежать перед ним бесполезно. Он же садовник! А они изо всех сил пытаются доказать сорняку… тьфу, садовнику, что они полезные цветы.

– Не докажут, – сказал Степан.

– Не докажут, – согласился Орлов. – Он их насквозь видит. Я при таком присутствовал, зрелище не для слабонервных. – Он помолчал. – Потому и звоню, собственно. На большом совете они все будут – со своими мантиями, букетами, заносами и дочерьми, поэтому в ближайшее время они будут обрывать телефоны нам троим, потому что больше спросить не у кого. Предлагаю выработать единую позицию.

Иван Петрович подобрался:

– Предупредить их?

Орлов посмотрел на него внимательным взглядом. В этом взгляде много лет политики медленно боролись с чем-то новым – и проигрывали.

– Нет, Иван Петрович, – сказал он наконец. – Я предлагаю ровно обратное.

– Обратное? – переспросил Степан Васильевич.

– Обратное. – Орлов сцепил пальцы. – Смотрите сами. До Совета две недели. Регионы только выезжать начали, дальние губернаторы и за месяц не все доберутся. То есть у нас впереди две недели вот этого. – Он кивнул на мигающие телефоны Степана. – Каждый день. По нарастающей. И есть ровно два пути. Путь первый: мы честно объясняем каждому князю, что Лорду нужна работа, а не поклоны. Кто-нибудь верит, что это поможет?

Мэры молчали. Иван Петрович вспомнил пионы.

– Вот именно. Они не услышат. Они решат, что мы скрываем настоящий протокол, обидятся и начнут «выяснять по своим каналам». – Орлов поморщился. – А каналы у них известные: купить, выкрасть, подослать. К концу недели у вас под окнами будут дежурить шпионы трёх кланов, а вашу Людочку попытаются перевербовать за квартиру в Столице.

– Уже, – мрачно сказал Степан. – Вчера предлагали. Она отказалась, но попросила прибавку.

– Дайте прибавку, заслужила. – Орлов даже не удивился. – Путь второй. Мы перестаём их разубеждать. На все вопросы отвечаем чистую правду, но коротко и без инструкций. Пусть дальше думают сами.

– Это как? – не понял Иван Петрович.

– А вот так. – Орлов откинулся в кресле, и впервые за разговор в его глазах зажёгся нехороший огонёк. – Спрашивают про взятки – отвечаем: «Лорд ценит искренность». Спрашивают про этикет – «Просто будьте собой». Спрашивают, как понравиться – «Говорите ему правду в лицо, он это любит».

Повисла пауза. Степан Васильевич медленно расплылся в улыбке.

– Виктор Сергеевич, но ведь если Строганов «будет собой»…

– То Лорд увидит перед собой Строганова, – кивнул Орлов. – Во всей красе. Без мантии-маскировки, заученной лести, которую он всё равно раскусит. Заметьте, мы никого не обманываем. Мы говорим святую правду. Воронов действительно ценит искренность. Просто у этих людей искренность подсудная.

Иван Петрович захихикал. Сначала тихо, потом его прорвало – он согнулся в своей голограмме, придерживая сползающий галстук.

– Простите… – выдавил он. – Я представил… Графиня Оболенская… по зову сердца…

– А что по зову сердца? – заинтересовался Степан.

– Она же мне сегодня говорила! Что хочет спросить Лорда напрямую – правда ли про девственниц! Я её отговаривал!

– Вот это вы зря, – серьёзно сказал Орлов. – Никогда не вставайте между человеком и его судьбой.

Степана Васильевича тоже прорвало. Он хохотал, откинувшись в кресле, до слёз, до боли под рёбрами – выпуская из себя все звонки, все три телефона и борзых щенков оптом. Орлов держался дольше всех, но в конце концов и его проняло: он смеялся скупо, одними плечами, но смеялся.

Отсмеялись. Степан вытер глаза и вылил остатки коньяка.

– Господа, – сказал он торжественно. – А ведь нас можно поздравить. Мы только что создали первую в истории новой Империи общественную организацию.

– Заговор, – уточнил Иван Петрович.

– Клуб, – поправил Орлов. – Заговор – это когда против власти. А мы власти, наоборот, экономим время. Лорд и сам бы их всех разглядел. Мы просто… ускоряем диагностику.

– Тогда нужно название. – Степан поднял рюмку. – Предлагаю: «Клуб анонимных счастливчиков». Потому что во всей Империи только нам троим повезло выучить урок заранее. И по льготной цене.

– Принято единогласно, – сказал Орлов. – Устав простой. Пункт первый: никаких подсказок элите. Пункт второй: на Совете занимаем места в первом ряду. Я по должности, вы – как старейшие члены клуба.

– А пункт третий? – спросил Иван Петрович.

Орлов задумался. Потом, кряхтя, поднялся, ушёл куда-то за край голограммы и вернулся с жестяной банкой. Из банки он добыл горсть печенья.

– Пункт третий: на заседание Совета каждый приносит своё, – сказал он, устраиваясь обратно. – Зрелище нам обеспечат. А вот хлеб – по средствам.

Они чокнулись – рюмка, рюмка и печенье.

За окнами трёх кабинетов спала Империя. Где-то в ней, не находя себе места, метались по особнякам князья и графини, репетировали поклоны, заворачивали слитки, подбирали мешковину правильного оттенка. Им предстояло вариться в собственном страхе – и ни одна живая душа во всей стране больше не собиралась им мешать.

Клуб анонимных счастливчиков объявил заседание закрытым.

Глава 6

Кассиан

Утро началось хорошо. Я успел два часа поработать с картами лей-линий, наметить три точки для новых узловых рощ и ни разу никого не оптимизировать. По меркам последних недель – почти отпуск.

Потом в дверь кабинета постучали. Точнее, в неё бодро забарабанили кулаком, с развязностью человека, который точно знает, что его не испепелят. Во всём Эдеме так стучал только один житель.

– Войди, – сказал я.

Бывший Патриарх Воронов влетел в кабинет, как сквозняк. За последние дни он успел освоиться в Столице с пугающей скоростью: где-то раздобыл алый бархатный халат поверх костюма, отрастил довольную физиономию и завёл привычку появляться у меня с новостями, от которых у нормальных людей седеют виски. Сегодняшняя физиономия была не просто довольной. Она сияла.

Я вздохнул. Когда этот дед сияет – где-то уже горит.

Следом, выдержав уставную дистанцию в три шага, вошёл Себастьян. Дворецкий нёс серебряный поднос, держа его на уровне груди с той церемонной торжественностью, с какой обычно подают утреннюю корреспонденцию или чью-нибудь голову.

На подносе лежал кинжал.

Чёрный, хищно изогнутый клинок, по лезвию которого змеились зелёные руны. Руны слабо светились. От них тянуло старой ритуальной магией – душной, как воздух в склепе, с характерным восточным акцентом плетения.

Дед остановился посреди кабинета, выпрямился во весь рост, откашлялся и провозгласил с гордостью, с какой объявляют о рождении наследника:

– Кажется, нам объявили вендетту, мой Лорд! Настоящую. По всем правилам Востока!

Я перевёл взгляд с деда на кинжал. С кинжала на Себастьяна. Себастьян едва заметно наклонил голову – подтверждаю, мол, всё так и есть.

– Утром доставили, сэр, – пояснил он ровным голосом. – Курьер растворился в толпе прежде, чем охрана успела его задержать. Профессиональная работа. Я взял на себя смелость проверить предмет на проклятия и взрывчатые плетения. Чисто. Кинжал – это послание.

– Это не послание! – Дед возмущённо всплеснул рукавами халата. – Это приглашение на танец, Себастьян! Ты в этом ничего не понимаешь. Клинок Кровного Долга, руны рода, зелёный яд по лезвию – да за такую красоту на Востоке три города вырезают! Нам оказали высочайшую честь!

– Нам пообещали вырезать семью, Ваше Сиятельство.

– Я и говорю – честь!

Я молча протянул руку. Себастьян подплыл ближе, и я взял кинжал с подноса.

Клинок лёг в ладонь ожидаемо – баланс смещён для броска, руны запитаны от крови владельца, по кромке действительно яд. Архаика. Такими игрушками здесь резали друг друга задолго до того, как научились читать. Я провернул его в пальцах, считывая остаточный след плетения, и след привёл туда, куда я уже догадывался.

– Аль-Рахим, – сказал я.

– Он самый! – радостно подтвердил дед. – Узнал, шельмец, что я в Столице. Злопамятный, как верблюд. А всё из-за чего? Из-за пустяка!

– Из-за Солнечного Янтаря, который ты у него украл, – уточнил я.

– Выиграл!

– Не совсем так, Ваше Сиятельство, – вставил Себастьян.

– Это нюансы восточной игровой традиции! – Дед гордо задрал бороду. – Янтарь, между прочим, пошёл на благое дело – на ритуал. Кто ж знал, что у шейха на нём родовая клятва завязана.

Я положил кинжал на стол рунами вверх и посмотрел на эту парочку. Дед лучился энтузиазмом. Себастьян излучал готовность. А где-то на востоке оскорблённый шейх уже отдал приказ, и лучшие ассасины Халифата собирали дорожные сумки, чтобы ехать резать целый клан в самый разгар реструктуризации.

Я только хмыкнул. Маленький, веселый восточный человечек со своими традициями. Даже забавно.

И тут под потолком радостно пискнуло.

Фея материализовалась над столом с хлопком – сегодня в образе биржевого маклера: подтяжки, нарукавники, за ухом крошечный карандаш. Появилась она не одна, а в обнимку с голограммой, которую тут же развернула над кинжалом, бесцеремонно перекрыв зелёные руны столбцами цифр.

– Хозяин, прошу прощения, что прерываю семейный совет по кровной мести. – Голос её звенел плохо скрываемым ликованием. – Но вы должны это видеть. Помните аудит? Помните главную дыру, в которую утекли имперские триллионы? Тот узел из анонимных фондов, который я три ночи не могла размотать до конечного владельца?

– Помню, – сказал я.

– Размотала. – Она ткнула карандашиком в верхнюю строку. – Суверенные фонды Халифата. Конечный бенефициар – его сиятельное солнцеподобие шейх Аль-Рахим. Тот самый, чей ножик сейчас лежит на вашем столе. Семьдесят процентов всего вывезенного из Империи осело у него. Дома беглой элиты – его строительный холдинг. Их счета – его банки. Их «запасные паспорта» – его миграционная служба.

Я посмотрел на цифры. Потом на кинжал.

Забавно. Десять тысяч лет наблюдений за разумной жизнью, а она всё ещё изредка способна меня развлечь. Не разнообразием – разнообразия в ней нет, – а вот такими совпадениями. Я как раз размышлял, под каким предлогом вскрывать халифатские хранилища, чтобы не возиться с дипломатической перепиской. Юридическое сопровождение грабежа – самая нудная часть любого грабежа. И тут владелец хранилищ сам, добровольно, с курьерской доставкой присылает мне предлог. В подарочном исполнении, с рунами.

Муравей не просто выбежал на дорогу. Муравей принёс ключи от муравейника и объявил мне войну.

– Хозяин, у вас опять то самое лицо, – заметила Фея.

– У меня всегда это лицо.

– Нет, сейчас особенное. Как тогда, перед Советом Кланов. Мне уже считать?

– Считай.

Она крутанулась в воздухе, разворачивая вторую голограмму. Дед тем временем подобрался к столу и заглядывал в цифры через моё плечо, шевеля губами, – суммы с таким количеством нулей он, видимо, встречал впервые и пересчитывал разряды вручную.

– Итак. – Карандашик Феи заметался по столбцам. – Объявленная вендетта по кодексу Востока – это официальный акт частной войны. Это не терроризм или уголовщина – именно война, шейх сам выбрал категорию. А по их же собственному кодексу проигравшая сторона отвечает всем имуществом рода. Всем, Хозяин. Фонды, флот, недвижимость. Прецеденты есть, я подняла триста лет их судебной практики.

– То есть, – медленно произнёс дед, оторвавшись от нулей, – если его головорезы нападут и проиграют…

– То Эдем на абсолютно законных основаниях, по священным традициям самого Халифата, выставит счёт, – кивнула Фея. – И в этот счёт я заверну все украденные имперские триллионы. С процентами, пенями и стоимостью кинжала – он, кстати, музейный, я уже оценила.

Дед издал звук, какой издаёт человек, увидевший чужую гениальную аферу и мучительно жалеющий, что не он её придумал.

Я взял кинжал и ещё раз провернул в пальцах. Старый шейх искренне полагал, что делает ход. Посылает грозное послание страшному северному колдуну, ставит на место зарвавшегося выскочку, не понимая простой вещи. Он не ход сделал, а подписал опись собственного имущества. Зелёными рунами, по всей форме, с доставкой.

Возня муравьёв редко заслуживает моего участия. Но иногда муравьи сами втаскивают себя в мою схему – и тогда грех не встроить их туда, где от них будет польза.

– Принято, – сказал я. – Вендетту принимаем. Ассасинов встретим. Счёт выставим.

– Ассасинов встретим! – Дед хлопнул в ладоши так, что Фея качнулась в воздухе. – Вот это разговор! Значит, так. Мне понадобятся боевые артефакты из хранилища – штук шесть. Себастьян, помнишь Кадиз? Работаем как в Кадизе: я приманка, ты на крышах…

– Нет, – сказал я.

Дед осёкся на полуслове. Рука его, уже чертившая в воздухе план обороны Кадиза, повисла.

– Что значит «нет»? – в его голосе послышалась недоуменная обида.

– То и значит. – Я отложил кинжал. – Вопрос с шейхом я решу сам. Ждать его убийц под дверью я не собираюсь – война объявлена, а объявленную войну я предпочитаю заканчивать на чужой территории. Тем более что Крайнов ещё утром выловил в порту троих «купцов» с пустыни. У купцов под шёлком оказались артефакты и руны Кровного Долга на запястьях. Передовая разведка уже здесь, так что формальности соблюдены с обеих сторон.

– Тем более! – Дед снова вспыхнул. – Раз они уже в городе, мне нужны артефакты! Я этих песчаных ужей знаю как облупленных, я с ними полвека за одним столом играл…

– Ты не будешь бегать по Столице и играть в войнушку, – сказал я. – У меня для тебя задача важнее.

Дед замер с открытым ртом. На его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба: с одной стороны, его лишали войны, с другой – слово «важнее» обещало что-то взамен. Себастьян за его спиной неуловимо подобрался. Дворецкий служил у меня достаточно давно, чтобы знать: когда я делегирую – кому-то предстоит страдать.

– Вскоре соберётся Большой Совет, – продолжил я. – Вся элита Империи в одном зале. Губернаторы, патриархи, генералы – несколько тысяч человек, и каждого нужно встретить, рассадить, провести по протоколу. Я не намерен тратить на декорации ни минуты своего времени. Поэтому распорядителями Совета назначаю вас двоих.

Тишина.

Дед стоял неподвижно секунды три – для него это была вечность. Я почти видел, как за его глазами проворачивается мысль, набирая обороты. Приём. На всю страну. Первый приём новой Империи, который войдёт в учебники. И распоряжается всем этим – он. Его прорвало…

– Парадный строй Голиафов вдоль аллеи! – выдохнул он голосом человека, увидевшего откровение. – Тридцать машин. Нет, сорок! И чтобы каждый поворачивал голову вслед гостям. Знамёна – чёрный шёлк с золотом, высота двенадцать метров, по обе стороны от входа. Оркестр… нет, два оркестра! Один играет встречу, второй молчит. Молчащий оркестр, понимаешь? Сидит и смотрит. Это давит сильнее любого марша!

– Ваше Сиятельство… – начал Себастьян.

– Освещение! – Деда уже несло. – Никаких люстр. Живые лозы под потолком, как в клиниках, только в сто раз гуще. Пусть аристократия идёт по залу и чувствует, что само здание на неё смотрит. И трон… то есть нет, никакого трона, в этом весь фокус! Пустой рабочий стол в конце зала. Один стол, одна лампа. Они прошагают триста метров под взглядами Голиафов, между знамён, мимо молчащего оркестра – к простому столу. Половина в обморок упадёт ещё на входе, помяни моё слово!

Надо признать, в его безумии присутствовала архитектура. Грубая, избыточная, в дурном вкусе пяти разных эпох, но рабочая. Подавление через масштаб. Я и сам собирался выстроить нечто подобное.

Я перевёл взгляд на Себастьяна.

Дворецкий встретил мой взгляд с выдержкой человека, который за свою карьеру убирал последствия и не таких катастроф. Он позволил себе один вздох, по которому опытный наблюдатель прочёл бы всю глубину предстоящего. Затем поправил безупречный галстук.

– Я проконтролирую смету, сэр, – произнёс он. – И… художественные порывы Его Сиятельства.

– Сорок Голиафов, Себастьян! – Дед уже двигался к дверям, раздавая приказы невидимому штабу. – Записывай: шёлк закупаем у южан, у них чернее. Лозы согласуем с Кирой. Молчащий оркестр набираем из консерватории, прослушивание лично проведу – мне нужны музыканты с особенно скорбными лицами…

Двери захлопнулись. Голос деда ещё некоторое время удалялся по коридору, перечисляя позиции сметы, от которых Алина поседеет раньше срока. Себастьян с достоинством поклонился и вышел следом. Он был прямой и невозмутимый, как человек, идущий на эшафот по доброй воле и в начищенных ботинках.

Я остался один.

За окном над Столицей вставал день. Где-то внизу техники Эдема перебирали древнюю проводку Дворца, на востоке шейх Аль-Рахим пересчитывал своих лучших убийц, а в подвалах трое пойманных разведчиков уже рассказывали Даниилу всё, что знали, и немного сверх того.

Я снова взял со стола кинжал и провернул его в пальцах последний раз. Во все времена одно и то же. Кто-нибудь обязательно присылает нож. А потом…

…искренне удивляется выставленному счёту.