Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13

Брусилов

В Зале Стратегического Планирования было темно. Свет давала лишь тактическая голограмма, висевшая над столом, которая показывала Южный Халифат. Россыпь городов вдоль побережья, ниточки дорог, тёмные пятна пустынь. Карта медленно вращалась, и блики ложились на лица сидевших вокруг офицеров.

За столом собрался боевой костяк Генштаба. Все те, кто остался, когда схлынула пена. Люди с жёсткими лицами, которые видели слишком многое, чтобы радоваться раньше времени. Они ждали.

Брусилов стоял во главе стола и смотрел на карту. В груди поднимался горячий ком азарта. Почти забытое чувство, которого он не испытывал лет двадцать.

Двадцать лет он служил в армии, которую отучили воевать со всеми кроме своих. Сверху всегда находилась причина проглотить очередную пощёчину. Захватили имперский сухогруз вместе с экипажем? Столица выражала глубокую озабоченность. Обстреляли пограничную заставу, положили мальчишек-срочников? Летела гневная нота протеста. Страна годами утиралась, глотала плевок за плевком и называла это сдержанностью, дрожа над призраком санкций и большой эскалации.

Брусилов помнил эти события наизусть. Помнил, как сжимал кулаки на совещаниях, где седые чины объясняли, почему опять нужно отступить. Помнил лица своих солдат, которым приказывали терпеть.

А потом пришёл Воронов.

Брусилов до сих пор не мог решить, кто такой Лорд-Протектор – человек, демон или стихия. Но в одном он был уверен: Воронов вернул войне смысл. Этот человек не лез на трибуны с речами о величии нации. Он действовал холоднее и страшнее.

Вот и сейчас. Какой-то зарвавшийся шейх на другом конце света прислал Воронову свой клинок и пообещал вырезать его род.

Воронов же увидел в этом возможность. Он взял грошовую дерзость пустынного царька и превратил её в железный повод стереть с лица земли целое государство. Заодно возвращая свои триллионы, которые шейх прятал в собственных банках.

Брусилов прекрасно понимал, что затевается всё это не ради шейха. Шейх – лишь повод и наглядное пособие. Настоящее послание адресовано всему миру. И звучало оно так: тронете Эдем – и ваша страна перестанет существовать. И никто в целом мире не придёт к вам на помощь.

Воронов – холодный, расчётливый гений без капли самолюбования и надменности.

Брусилов поймал себя на том, что улыбается. Ком азарта в груди затвердел и стал похож на спусковой крючок.

Пора начинать.

Брусилов коснулся панели, и над столом расцвела карта Халифата. Сначала загорелась одна багровая точка в сердце столицы – дворец шейха, как все и ждали. Офицеры подались вперёд, готовые слушать, но Брусилов не убирал палец с панели, и точек становилось всё больше. Они вспыхивали одна за другой и расползались по стране, будто пожар по сухой степи: центральный аэропорт, следом узлы ПВО на побережье, военные базы в глубине пустыни, дворцы всех приближённых шейха. К тому моменту, когда Брусилов убрал руку, карта горела от края до края, и в багровом зареве лица офицеров застыли.

Брусилов молчал, давая им рассмотреть всё внимательно. Он знал, что увидит сейчас на этих лицах, потому что сам прошёл через подобное ошеломление два дня назад, когда Лорд впервые показал ему свой замысел.

Перед ними разворачивался воздушно-десантный охват целого государства – за один удар.

Командующий десантом первым понял, на что смотрит. Брусилов увидел, как старый вояка медленно осел в кресле и провёл ладонью по лицу.

– Это же «вертикальный охват», – произнёс он страшным шёпотом. – На всю глубину. Нас этому учили в академии, да только это красивая сказка, которую в жизни осуществить невозможно.

Брусилов понимал его лучше других. Большой десант умер полвека назад, в тот день, когда небо затянули ракетными комплексами. С тех пор любой курсант знал простую истину: поднимешь в воздух дивизию – получишь дивизию горящих гробов ещё на подлёте. Массированный охват остался в учебниках красивой теорией, памятником тому, как воевать уже нельзя.

А теперь эту мёртвую доктрину выложили им на стол и приказали оживить за несколько часов.

И зал взорвался.

Первым вскочил командующий авиацией Веденин. Багровое лицо лётчика пошло пятнами, на висках вздулись жилы.

– Это самоубийство, и вы все это знаете! – Он грохнул кулаком так, что огни на карте дрогнули. – Поднять армаду «Атлантов» на чужое небо⁈ Да их пожгут ещё над границей, как наших мальчишек под Загорьем! Лорд вообще представляет, сколько у шейха зенитных полков⁈

– Лорд представляет получше тебя, Веденин. – С места поднялся жилистый старик с пустым рукавом, заправленным за ремень. Генерал Карпов смотрел на лётчика с открытым презрением. – несколько лет назад ты клялся нам, что небо у тебя на замке. А потом над нейтральными водами сбили наш борт, и что мы сделали? Утёрлись и послали ноту. С тех пор только ноты и шлём.

– Не тебе говорить! – Веденин рванулся вперёд, и его придержали за китель. – Под Загорьем я положил эскадрилью, потому что такие, как ты, лезли в драку без прикрытия!

– А под Тиховом ты не лез. Ты ждал приказа, пока мою роту резали в окружении.

Их разняли с двух сторон. Танковый генерал перекрыл всех своим рыком.

– Хватит мериться, чья рана глубже! – Он ткнул указкой в пустыню вокруг столицы. – Допустим, долетели. Допустим, высадились. А по земле кто пойдёт? У шейха «Церберы», западная броня в три слоя. Мои танки на «Атлантах» не поднять, значит, ребят моих там не будет. Опять погоните пехоту под гусеницы голым мясом, как под Тиховом?

– Снова Тихово! – рявкнул кто-то.

– А потому что вы так ничему и не научились!

Брусилов не вмешивался. Он стоял во главе стола и смотрел, как боевой костяк Генштаба орёт друг на друга, припоминая старые раны и старые могилы. В глубине души его это грело. Много лет он просидел в таких же залах, где седые чины глушили любой спор одним усталым «отставить», и тогда зал молчал, как покойник. Сейчас он жил.

Веденин, не найдя управы на Карпова, развернулся к Брусилову.

– А ты чего отмалчиваешься? – Лётчик ткнул в него пальцем. – Тебе легко кивать хозяину. Ты на Эдем уже один раз сходил со Вторым легионом – и вернулся пруды копать под поваром. Видно, в плену тебе заодно и хребет вынули.

В зале стало тише. Удар был ниже пояса, и все это поняли.

Брусилов не повёл и бровью. Еще недавно эти слова сожгли бы его дотла. Сейчас он лишь спокойно встретил взгляд лётчика.

– Сходил. И вернулся, – произнёс онспокойно. – А знаешь, что я там разглядел, пока копал пруды? Я видел вблизи, как воюют люди, которым развязали руки. И больше всего на свете не хочу однажды встретить их с другой стороны фронта. Поэтому – да. Я киваю Хозяину. Потому что один раз уже усвоил урок.

Веденину ответить было нечем.

Но за всеми старыми обидами по-прежнему висел один вопрос, и Веденин, не сумев достать Брусилова, ударил туда, где у всей затеи и вправду зияла дыра.

– Ладно. Пусть так. – Он тяжело дышал. – Но на одно ты мне ответь, перед всеми. Кто. Снимет. Небо? – Лётчик обвёл рукой зал. – Потому что без этого всё, о чём мы тут грыземся, – пустая болтовня. Три тысячи мальчишек в горящих гробах, и ничего больше.

Зал замер, потому что возразить было нечего. Это и был тот гвоздь, на котором висела вся затея.

Брусилов дождался, пока эхо вопроса осядет.

– Кто снимет небо, спрашиваешь. – Он посмотрел на Веденина. – Хорошо. Отвечу – и посмотрим, останутся ли у тебя возражения.

Доказывать сам он ничего не стал. Просто произнёс в пустоту, спокойно, как окликают давно знакомого человека:

– Фея. Покажись.

Над картой соткалась из света крошечная фигурка в строгом костюме и очках. Половина зала вздрогнула, кто-то выругался под нос. Фея оглядела генералов поверх несуществующей оправы со скукой музейного смотрителя.

– Меня Лорд выдал вам на эту операцию, – сообщила она звонко и ехидно. – Так что давайте я сразу сниму ваш главный страх, пока вы тут не поседели.

Она махнула рукой, и над картой пролегла широкая дуга – от имперской границы через полконтинента к столице Халифата.

– Ваши тихоходные «Атланты» пойдут вот так, над пятью чужими государствами. И во всех пяти разом я погашу радары, наведение, связь батарей – всё ослепнет за секунды до подхода и проспит, пока последний борт не разгрузится. Системы Западного Альянса я разобрала ещё вчера за обедом. Скучные.

Маленькая фигурка зевнула с невыносимым самодовольством.

– Так что стрелять по вашим тихоходам будет некому. Они даже не увидят на радарах, что вы проходили. Хотя услышать услышат, конечно

В зале что-то сдвинулось. Тишина из растерянной стала жадной. Генералы переглядывались, и Брусилов почти физически чувствовал, как в десятке голов одна и та же мысль встаёт на место недостающим звеном. Нет ПВО – нет и гробов. Нет гробов – и мёртвая сказка из учебника вдруг оживает!

Веденин, который минуту назад орал про самоубийство, медленно опустился на стул. На горящую дугу он смотрел уже с тем нехорошим азартом, с каким смотрят на разложенное на столе оружие. А потом первым подался вперёд.

– Стой. – Лётчик ткнул пальцем в дугу. – Допустим, сеть ты вскроешь. А если батарея автономная, сидит на оптике и вообще не в общем контуре? Её программой не возьмёшь.

– Возьму твою бабушку программой, – фыркнула Фея. – Таких слепых батарей у них наперечёт, я их уже отметила. Адреса тебе прислать или сам доищешься?

И тут зал прорвало во второй раз – только теперь без единого крика про самоубийство. Генералы, секунду назад готовые передушить друг друга, навалились на крошечную фигурку плечом к плечу, перебивая один другого.

– А держать сколько сможешь? Мои «Атланты» тихоходы, им над пятью странами часами ползти!

– Сколько надо, столько и подержу. Враг будет любоваться чистым небом и сводкой погоды, пока твоё корыто не сядет.

– Спутники Альянса! Они шейху картинку вживую гонят!

– Зациклю им запись. Будут три часа пялиться на вчерашний закат.

– Связь между батареями оставишь?

– Оставлю. Пусть звонят друг другу и выясняют, чего это радары разом ослепли. Паника по своим же каналам – мой любимый жанр.

Командующий десантом, что первым окрестил затею сказкой, поднялся снова. От прежнего страха в нём не осталось и следа.

– Барышня дело говорит. Но за те слепые гнёзда, что ей не по зубам, я подстрахуюсь. – Он повернулся к Брусилову. – Дай мне армейский спецназ. Группы уйдут за кордон загодя и залягут у самых жирных батарей. Фея в час «Ч» рубит сеть, а мои парни в ту же секунду рвут то, до чего она не дотянулась. Что переживёт её программу, не переживёт пластид.

Фея смерила десантника взглядом поверх очков.

– Так и быть, разрешаю людям подтереть за мной пол. – Она дёрнула плечом. – Хотя, признаю, приятно, когда хоть один из вас думает головой.

Зал хохотнул. Брусилов кивнул.

– Принято. Работаем в две руки. Фея кладёт небо по всему маршруту, спецназ добивает слепые точки. Одно страхует другое.

Брусилов дал азарту немного покипеть, потом сменил картинку. Над столом вместо карты повис силуэт боевой машины. Приземистый корпус щетинился стволами, и даже голограмма дышала угрозой.

– А теперь о том, чем мы вскроем эту страну. – Он подсветил машину. – «Центурион-2». Пятьсот штук в первой волне. Воронов сделал их всех специально для десанта.

Захаров не утерпел и добавил с гордостью отца:

– Никаких парашютов. Эшелоны выходят на потолок и роняют их в свободное падение. Машины идут к земле как метеоры, гасят скорость гравитормозами у самых крыш – и входят в цель сверху. Дворец и штабы баз мы вскрываем через потолок, пока враг ещё пялится на горизонт.

По залу прокатился азартный гул. Кто-то присвистнул, кто-то расхохотался. Сотни боевых машин, падающих с неба на головы врага, – такого не рисовали даже в самых смелых учебниках, а теперь это рисовали прямо здесь, перед ними.

– А по земле? – Танковый генерал не дал паузе затянуться. – Допустим, вы проломили крыши, связали элиту во дворце. Дальше что? У шейха моторизованные бригады на «Церберах», тяжёлая броня Альянса. «Центурионы» завязнут в боях, а пехота что – пешком от танков по барханам?

Брусилов ждал этого вопроса и потому улыбнулся. Он вывел на экран вторую волну, плывущую вниз на куполах.

– С обычных «Атлантов» следом за десантом идёт техника. Десантные «Скифы», тяжёлые «Волкодавы» и «Зубры», все под композитом Эдема и с спаренным вооружением, включающим рельсовые пушки.

Он повернулся к танкисту с откровенной издёвкой.

– Твои любимые «Церберы» – это вчерашний день. Лёгкий «Скиф» прошьёт им лоб с трёх километров, пока западная башня только доворачивает пушку. А пехота пойдёт в бой на броне и раздавит узлы сопротивления.

Танковый генерал крякнул, но в его крякании было больше довольства, чем возражения.

Кто-то на азарте предложил добавить к первой волне «Голиафов». Брусилов отрезал, не дав идее дозреть.

– «Голиафов» оставляем дома. Тринадцать метров в «Атлант» не влезут, да и нужна нам стремительная стая. Неповоротливый шагоход в пустыне станет лишь жирной мишенью.

Спорить больше было не о чем. Брусилов оглядел стол и едва не рассмеялся. Полчаса назад эти же люди кричали ему, что Лорд сошёл с ума, а теперь дрались за место в самой безумной операции в истории, как мальчишки. Мёртвая доктрина из учебника лежала перед ними живая и расписанная по волнам. Оставалось разложить её по минутам и нажать на спуск.

Брусилов поднял ладонь, и азарт в зале улёгся сам собой. Наговорились. Теперь им хотелось услышать, как все эти куски сложатся в одно целое, а это целое он держал в голове уже вторые сутки.

Он стёр с проекции наброски. Над столом развернулась светящаяся нить времени, расчерченная на часы и минуты, от нуля до самого конца ультиматума.

– Спорить закончили. Теперь слушайте дальше.

Выражение выскочило само, и Брусилов мысленно усмехнулся. Год назад он сказал бы «как это сработает». Эдем за полгода перекроил даже его язык. То, что он собирался показать, и впрямь походило на партитуру больше, чем на боевой приказ: каждый инструмент вступает в свою секунду, ни тактом раньше.

Он коснулся ленты в самом начале, задолго до нуля.

– Увертюру играет Фея. – На нити загорелась первая засечка. – За шесть часов до удара спецназ уже лежит за кордоном, у слепых батарей, и ждёт сигнала молча. Далее Фея запускает взлом – и небо над пятью странами слепнет разом. Радары видят пустоту, операторы – вчерашнюю погоду. А те батареи, что не в общей сети, в ту же секунду уходят на воздух вместе с расчётами. К нулю над всем маршрутом – мёртвая тишина. Никто в мире ещё не знает, что война началась.

Палец его скользнул к нулю, и нить вспыхнула багровым.

– А вот здесь – первый удар оркестра. – Голос Брусилова сел ниже. – Эшелоны «Атлантов» уже висят на потолке, над самыми целями. Они роняют груз. Пятьсот «Центурионов» идут вниз метеорным дождём, гасят скорость у самых крыш – и проламывают их. Дворец шейха, штабы баз, бункеры связи мы вскрываем сверху за одну минуту, по всей стране сразу. Враг просыпается от того, что ему на голову падает бронированный потолок.

Кто-то у стены с восхищением, выматерился. Брусилов не обернулся.

Он повёл пальцем дальше, и нить за нулём загорелась сплошной полосой.

– Дальше вступает всё разом. – Засечки посыпались одна за другой. – С куполов следом за машинами сходит пехота, тысячи стволов на броне, и у каждого батальона свой объект. Одни захватывают и держат ключевые объекты. Другие в первые же минуты берут аэродромы – это наш воздушный мост, по нему пойдёт всё, что не влезло в первую волну.

Он подсветил кольца дорог вокруг столицы.

– А главное – вот здесь, на подступах. Командование мы им уже снесли сверху, так что единым кулаком они ударить не смогут, но уцелевшие танковые и мотопехотные бригады по тревоге полезут деблокировать ключевые объекты. Их нужно встретить.

Засечки выстроились вдоль шоссе и теснин, поперёк всех путей.

– «Скифы» сидят в засадах на развязках и переправах, там, где колонне деваться некуда. Их надо ловить на марше, пока бригады растянуты в нитку и не развернулись в боевой порядок.

Он убрал руку с проекции.

– Дальше – зачистка того, что ещё трепыхается по углам. Обязательно распределите объекты и доложите мне. Продумайте все еще раз. Всегда что-то может пойти не по плану.

Палец Брусилова дошёл до конца ленты и остановился. Нить упёрлась в одну-единственную точку – тронный зал шейха.

– И финал. – Он выпрямился. – Дворец шейха вместе с ним самим должен быть взят.

В зале повисла тишина. Только теперь в ней был восторг пополам с оторопью.

Брусилов обвёл их взглядом.

– Вопросы? – спросил он, заранее зная ответ.

Вопросов не было. Спорить с исправными часами бессмысленно.

– Тогда по местам. – Он погасил проекцию. – Распишите каждую фазу по своим частям до минуты и сверьте время. Через час жду планы. До конца ультиматума – тридцать часов. Собирайте десантные дивизии и срочно насыщайте оружием. Помимо «Центурионов» нам выделили новые винтовки и бронекостюмы.

Зал поднялся разом, и в скрипе отодвигаемых кресел Брусилов уловил нетерпение. Им хотелось начать.

Генералы расходились по своим штабам шумно, переругиваясь уже по-деловому, и ещё долго в коридоре стучали каблуки да хлопали двери. Потом стихло и это. Брусилов остался один на один с погасшим столом.

Уходить он не спешил. Над столешницей всё ещё тлела золотая нить времени, свёрнутая теперь до единственной засечки в самом конце – до часа «Ч». Брусилов смотрел на неё как на заряженное, но ещё не давшее залпа орудие.

Полжизни он прослужил Империи, которая разучилась бить. Каждую проглоченную пощёчину он помнил наизусть. Огромная держава с лучшими армиями континента годами умела только одно: вежливо, с достоинством переживать собственное унижение.

Брусилов усмехнулся в полумрак. Кому, как не ему, было оценить эту перемену по-настоящему. Он сам когда-то вёл на Эдем Второй легион – и вернулся оттуда пленником, чтобы под надзором повара копать пруды для лосося. На собственной шкуре он узнал, что бывает, когда сонная сила наконец обретает волю и хозяина. Теперь эта сила была его силой, и завтра он сам поведёт её туда, куда укажет Лорд.

Он повернулся к двери, чтобы идти поднимать дивизии. У старой Империи десятилетиями вместо хребта висела мокрая тряпка, и весь мир привык вытирать об неё ноги. С мрачным удовольствием Брусилов подумал, что послезавтра мир сильно удивится. Ведь у их развалины матушки-родины, наконец отрасли яйца!

Глава 14

Только что генералы отчитались передо мной о предстоящей операции и наконец в кабинет вернулась тишина. Я позволил себе несколько секунд просто в ней растворится.

Тишина – единственная роскошь, которой мне по-настоящему не хватает в этом мире. Власти, силы, чужого ужаса у меня снова в избытке. Но всё это лишь шум, в который сливаются страхи, амбиции и молитвы суетящихся вокруг существ. А вот покоя здесь нет. Стоит мне навести порядок в одном углу, как тут же принимается гнить другой. И всякий раз находится кто-то, кто тащит к моему порогу очередную катастрофу, чтобы я спустился с небес и прополол им грядку.

Много лет назад я думал, что власть это и есть покой. Что, поднявшись достаточно высоко, окажешься наконец в тишине, куда не достаёт чужая глупость. Какая наивность. Чем выше сидишь, тем громче снизу орут, требуя решений. Покой оказался совсем не на вершине лестницы. Он оказался лишь в горсти тёплой земли да в ростке, который тянется вверх так, как ему велено, без интриг, измен и просьб.

Я опустил в плошку последнее семечко яблони, придавил влажной землёй и уже почти поверил, что остаток вечера пройдёт в молчании, но как всегда…

…ошибся.

Воздух над столом дрогнул, налился светом, и тишину снова отняли.

– Прошу прощения, что прерываю вашу агрономию, Хозяин. – Фея соткалась прямо над плошкой, сегодня в сером костюме и круглых очках, которые надевала исключительно для солидности. Под мышкой она держала тонкую указку, неизвестно зачем – карты у неё всегда были в голове. – Но боюсь, ваш тихий садик опять перерос в проблему планетарного масштаба. Уже третий раз, если вам интересно.

– Не интересно, – отозвался я, не поднимая глаз от ростка.

– Вот и я о том же. Никто не ценит масштаб бедствия, пока оно не постучит в дверь.

Не успел я придумать достаточно равнодушный ответ, как дверь приоткрылась сама собой, и в кабинет, не утрудившись постучать, вплыл Мурзифель. Древнейший хищник всех времён, пожиратель миров и тень глубин прошествовал к столу с видом домовладельца на обходе. Вспрыгнул на свободный стул, сел напротив и обернул лапы хвостом, всем видом давая понять, что собрание не начнётся без него.

«Жрать», – раздалось у меня в голове веско.

– У нас тут, между прочим, мировой кризис, – процедила Фея, и температура в её голосе упала градусов на десять.

«А у меня тут, между прочим, пустой желудок. Расставь приоритеты, Батарейка».

– Я тебе сейчас расставлю. По всему поместью, тонким слоем.

Я поднял ладонь, пресекая войну в зародыше. Эти двое могли цапаться часами, дай им повод, а на столе у меня тлела горящая карта мира.

– Себастьян принесёт тебе колбасу, – сказал я коту. – А ты сиди и слушай. Тебе небесполезно знать, в каком мире ты намерен дрыхнуть ближайшую тысячу лет.

Кот смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает об этом мире. Потом всё же остался – лёг прямо поверх голограммы, накрыв пузом половину северного полушария, и прикрыл глаза. Фея издала звук, который издаёт хорошо воспитанный администратор, когда очень хочет выругаться, но не может при начальстве.

– Итак. – Она демонстративно обошла развалившегося кота по дуге и взмахнула указкой над его спиной. Земной шар вытеснил из воздуха запах земли и начал медленно вращаться, расчерченный по зонам хищников. Границы из учебников её никогда не занимали – она показывала мир таким, каким он лежал под слоем дипломатического грима. – Позвольте подсветить вам общую картину, Хозяин. Раз уж послезавтра мы намерены стереть с этой картинки целую страну, не лишним будет знать, кто на ней ещё сидит и насколько громко он заорёт.

На западе континента карта вспыхнула пятнами разной величины. Одно горело крупно и ровно, рядом тлело второе, чуть меньше, а вокруг них лепилась бледная мелочь – десятки тусклых точек, жавшихся к большим огням, как мошкара к фонарю.

– Западный Альянс. По структуре это далеко не свора равных, грызущихся за общую кость, как принято думать у дипломатов. Всем там заправляют одна-две первых богатые державы. Они по уши в технологиях, с настоящей силой за спиной. Остальные – мелкая сошка, что жмётся к сильному в обмен на защиту и торговые крохи. Куда повернёт ядро Альянса, туда покорно качнётся и весь его хвост.

Я смотрел на эту гроздь огней и не находил в ней ровным счётом ничего нового. Таких союзов на моей памяти сменились сотни. Всегда одно и то же: крупный хищник собирает вокруг себя стаю помельче, кормит её с ладони, прикрывает своим именем и зовёт это «содружеством свободных народов» – ровно до того дня, пока кормить остаётся выгодно. Я видел империи, что держались на одном страхе. Видел те, что стояли на золоте. Золотые рассыпались первыми, стоило золоту иссякнуть.

Торгаши воевали ценниками вместо клинков. Эмбарго, санкции, перекрытый кислород. Грозное оружие, спору нет. Оно способно удавить любого, кто привык покупать своё могущество на чужом рынке. Беда лишь в том, что удавка работает, только пока твоя шея в петле.

Указка переползла на восток, и пёстрая россыпь там сменилась одним сплошным массивом, налитым густым багрянцем.

– А вот это уже не лавка. – Из голоса Феи ушла всякая ирония. – Паназия. Единый кулак, военный до последнего винтика, с такой вертикалью власти, что позавидовали бы даже вы, Хозяин. Один центр, воля и миллионы рук, которые двинутся в ту же секунду, как этот центр прикажет. Десятилетиями они прощупывают границы Империи, ищут, где тонко. И в отличие от западных торговцев разговаривать предпочитают сталью.

Восток я знал и без её карты. На всей доске сидел ровно один настоящий хищник, и сидел он именно здесь. С таким есть лишь два варианта разговора: либо ты его съедаешь, либо садишься с ним за стол как равный.

Я уже выбрал, какой из двух мне ближе и первый ход в этой партии уже сделал. Прямо сейчас Лебедев заводил пальцы в её восточный карман, к рудникам, ради которых однажды весь континент перегрызёт друг другу глотки.

Указка качнулась к югу, к жирному пятну золота на берегу тёплого моря.

– И виновник торжества. Южный Халифат. – Фея позволила себе сухую усмешку. – Объект показательной порки. Тут, полагаю, мои комментарии излишни.

Я кивнул. Халифат не был игроком на этой доске. Он был грифельной доской, на которой я напишу остальным одно короткое предложение. И прочтут его даже те, кто читать не умеет.

– Ты нарисовала мне волков, торгашей и жертву, – заметил я, не отрывая взгляда от карты. – И ждёшь, что я впечатлюсь?

– Я ничего не жду, Хозяин. Впечатлять – не моя должность. Моя должность – чтобы вы видели всю доску целиком, прежде чем смахнёте с неё фигуру. – Фея качнула указкой в сторону развалившегося кота. – Хоть кто-то в этом кабинете обязан смотреть на мир трезво. На второго претендента надежды мало.

Кот не удостоил её даже движением уха.

Фея сложила указку. Шутки кончились, начался отчёт, и тон её сделался ровным.

– Общая картина ясна. Теперь конкретика, Хозяин. – От золотого пятна на юге по всему шару поползли багровые круги. – В тот час, когда «Стальной дождь» сойдёт на Халифат, мир увидит это в прямом эфире, до последней горящей крыши. Реакция будет предсказуемой и быстрой. Ядро Западного Альянса в тот же день объявит Империи тотальное эмбарго: тяжёлое машиностроение, микроэлектроника и чипы. Хвост, как мы выяснили, присоединяется следом. А Паназия под общий шум начинает подтягивать дивизии к восточной границе – проверить, не оголили ли мы спину, увлёкшись югом.

Она свела ладони, и багровые круги застыли, охватив планету целиком.

– И вот та цифра, ради которой я, собственно, и оторвала вас от рассады. – Над картой повисли столбцы расчётов. – Старая промышленность Империи доброй половиной стоит на западных чипах и паназиатских станках. Закройся все двери разом – эта половина встанет колом. По всем моим моделям выходит изоляция, какой Империя на своём веку ещё не видела.

Она убрала расчёты и посмотрела на меня снизу вверх, заложив руки за спину. На крошечном лице застыло спокойствие исполнительного механизма, которому для работы недостаёт одной-единственной команды.

– Своё дело я сделала, Хозяин. Подсветила доску, назвала цену, разложила угрозы по полочкам. Решение – за вами, как и всегда. Я лишь спрошу, чтобы знать, что заносить в протокол: какие будут распоряжения, когда весь мир разом захлопнет перед нами двери?

Я отставил плошку с яблоней и впервые за весь разговор посмотрел на горящий красным шар по-настоящему – как на задачу, которую предстоит решить.

То, что Фея назвала ценой и угрозой, любому смертному правителю показалось бы приговором. Целый мир заносил руку, готовый отвернуться и медленно задушить. Я разглядывал это и не чувствовал ничего, кроме знакомой скуки. Они всё ещё мерили меня собственной меркой. Им казалось, что я, как и они, вишу на чужих рынках и чужих станках, будто младенец на пуповине, которую достаточно перерезать.

Они не понимали самого простого. Удавкой голода можно прикончить того, кто покупает свой хлеб на стороне. Меня – нельзя. Я сам себе поле, пахарь и зерно. И прежде чем их петля затянется, я выращу прямо здесь, за своей стеной, всё, что им только снилось. Выращу лучше, чем они.

Но это они узнают завтра, когда будут смотреть на горящий Халифат. Фея ждала ответа сегодня, глядя на меня снизу вверх и сложив ручки за спиной.

Я не торопился с ответом. Фея ждала, и мир на карте ждал вместе с ней, мигая красным по всем широтам.

Дверь за спиной отворилась бесшумно. Себастьян возник у стола так, как умел только он, – будто стоял там всегда. На подносе исходила паром чашка чая, а рядом, в фарфоровой миске, лежала нарезанная кружочками колбаса. Кот приоткрыл один глаз.

– Чай, сэр. И колбаса для… – Себастьян на долю секунды запнулся, подбирая слово, достойное древнего пожирателя миров, – … молодого господина.

«Вот это другой разговор», – оживился кот, сполз с голограммы и перетёк к миске.

Я взял чашку, сделал глоток и наконец посмотрел Фее в глаза.

– Распоряжение одно, – сказал я. – Ничего.

Указка в её руках чуть дрогнула.

– Ничего, Хозяин?

– Ничего. Пусть бранятся. Пусть собирают советы, санкции и шлют друг другу гневные бумаги. Пусть весь мир хором объявит, что отныне нас не существует. – Я качнул чашкой в сторону мигающего шара. – Ведь от их возмущения у меня не завянет ни один росток.

Фея склонила голову набок. Спорить со мной она не стала бы и под пыткой, но в её обязанности входило убедиться, что я вижу ровно то же, что и она.

– Я обязана уточнить для протокола, Хозяин. Дело не в их бумагах. Эмбарго – это чипы и станки, на которых стоит половина имперских заводов. Это реальный голод по железу. Старая экономика его не переварит.

– Старая, – повторил я. – Вот ключевое слово, которое они все упускают.

Я поставил чашку и провёл ладонью над картой. Красные круги послушно погасли, и над столом вместо умирающего мира поднялся зелёный контур Эдема.

– Старая Империя и вправду висела на чужой игле. Покупала чужие чипы, кланялась за чужие станки, отдавала своё сырьё за гроши и называла это торговлей. – Я обвёл взглядом зелёный контур. – Той Империи больше нет. Есть Эдем. А Эдему ничей рынок не нужен. Он сам растит всё, что ему требуется, и растит то, чего у них не появится ещё лет двести.

Я тронул восточный край карты, и там, на рудниках Паназии, загорелась зелёная точка.

– Это была оборона. Теперь о наступлении. Помнишь, я обмолвился, что одна рука у меня уже в их кармане? Прямо сейчас Лебедев прибирает восточные жилы эхориума. Той самой руды, из которой выходит Нуль-металл.

Фея чуть подалась вперёд. Она уже понимала, к чему я веду, – для того я её и создал.

– Как только пойдёт стабильный поток Нуль-металла, Эдем поставит на конвейер сверхпроводники нового поколения. И вот тогда случится самое забавное. – Я снова взял чашку. – Внешний мир захлопнет перед нами двери, рассчитывая удушить. Но через годик-другой обнаружит, что задыхается сам. Весь мир выстроится ко мне в очередь за тем, чего больше нет ни у кого. И первыми в этой очереди, на коленях, будут стоять те самые гордецы, что введут против нас санкции.

Кот к этому моменту прикончил колбасу и сыто щурился на карту.

«А мне нравится, Хозяин, – лениво проурчал он у меня в голове. – Сперва жжём одних, потом ставим на колени остальных. Красиво. По-нашему». Он зевнул во всю пасть. «Только не тяни. Хочу поглядеть, как гордые делаются вкусными».