Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 24

Антон Железнов – «Молот», Глава Стражей

В бункере было тихо, только серверы гудели по стенам.

Антон Железнов стоял перед огромной голографической картой Империи, мерцающей живым светом. Где-то наверху, за толщей земли и брони, начинался день. Здесь, внизу, времени суток не существовало. Здесь шла работа.

Фоном, из динамика в углу, бубнил диктор, рассказывая столичные новости. Большой Совет, съезд элиты, исторический день для державы, прибытие высоких гостей. Голос захлёбывался от верноподданного восторга, перечисляя министров и губернаторов, что слетались в Столицу под цветущие весенние своды.

Молот слушал вполуха, а на его иссечённом шрамами лице застыла кривая усмешка.

Цирк. Балаган с лентами и фанфарами. Много лет он смотрел, как эта свора съезжается на свои советы – пожрать, поторговаться, поделить то, что добыли другие. Он навидался их вблизи. Откормленные рожи, мягкие ладони, что отродясь не держали ничего тяжелее вилки. Они называли себя солью земли, а были плесенью на её теле.

Когда-то такие, как они, послали его отряд на убой ради красивого камня и чужой выгоды. Молот не забыл.

Он отвернулся от карты и плеснул себе в кружку остывшего кофе. Горький, чёрный, как раз под настроение.

Лорд с этой сворой не церемонился – вот что грело Антона больше всего. Калев Воронов не садился с паразитами за стол переговоров. Не торговался, не заискивал, не совал им долю, чтоб отвязались. Он просто, буднично и страшно, ломал их об колено, как сухие ветки. Молот видел, что Лорд сотворил с Южным Халифатом, который посмел задирать нос. Знал, как Эдем выпотрошил восточный анклав Паназии – забрал, что хотел, и ушёл, оставив тех грызться промеж собой.

Вот это была работа. Чистая, честная сила, без соплей и реверансов.

Антон отхлебнул горечь и хмыкнул. За долгую солдатскую жизнь у него перебывало много командиров. Все они, как один, мыслили откатами, выслугой, отчётами наверх. Все считали бойцов расходным материалом, который не жалко списать ради ордена. И только Воронов оказался иным. Лорд мыслил категориями реальной силы – кто кого сильнее, кто что может, чем за что платить. Никакой лжи и дешёвой возни.

Впервые за всю жизнь Молот служил тому, кого уважал не за погоны, а по делу.

Он поставил кружку и снова повернулся к карте. Усмешка сползла с лица.

Потому что цирк цирком, а у Антона была своя война. И эта война на красивые столичные новости плевать хотела.

Антон тронул панель, и карта Империи свернулась, уступив место десятку живых окон с полигонов.

«Эдем» тренировался. На запасных аренах, под куполами, в обкатанных до автоматизма связках работали его парни – «Стражи». Молот смотрел на них с привычной хмурой гордостью, какую не показывал вслух, но носил в себе постоянно.

Со стороны – обычная муштра. Перебежки, штурмовые двойки, отработка отхода и нападения. Но Антон видел глубже любого стороннего глаза.

Каждого из них он вытащил с самого дна. Списанные ветераны, которых система выжала и выбросила. Изгои, калеки, отверженные, доживавшие свой век по кабакам да складам. Те, кому больше некуда было идти. Воронов дал им второй шанс – лучшую в мире броню, оружие из завтрашнего дня, медицину, что ставила на ноги безнадёжных. Лорд и самого Молота вытащил из могилы, выжег въевшийся в кости некроз, от которого Антон выл по ночам.

И отверженные распрямились. Ожили и стали тем, чем были рождены быть.

Молот глядел на полигоны и знал твёрдо, без хвастовства: один его отряд сейчас стоит армейского батальона. Стражи закрывали Разломы с нулевыми потерями, входили туда, куда регулярные части не совались без полка прикрытия, и выходили целыми. Это лучшая боевая сила державы. Может статься, лучшая в мире.

Вот только гордость грела недолго.

Антон смахнул полигоны и вывел сводку потерь и нагрузки. Цифры на экране сразу остудили тёплое чувство в груди.

Стражи были хороши, но не были бессмертны.

Они работали на износ, без передышки и смены. Один Разлом, второй, третий – и снова в строй, потому что заменить их просто некем. Люди выматывались до предела, за которым начинаются ошибки, а ошибка в Разломе оплачивается жизнью. Молот видел это в сводках. Видел, как растёт усталость, как тоньше становится та грань, на которой держатся его бойцы.

А всё потому, что тащили они эту лямку почти одни.

Гильдия Охотников, что когда-то была хребтом обороны, выродилась в торгашей. Антон знал это не понаслышке – сам когда-то носил их знак. Прежняя Гильдия лезла в любое пекло, а нынешняя считала барыши. Её сытые отряды снимали сливки с лёгких Разломов, где риска на грош, а добычи на рубль, и обходили стороной тяжёлые зоны. Зачем рисковать шкурой, когда можно набить карман на безопасном?

Грязную, смертельную работу они спихнули на чужие плечи. На Воронова и его Стражей.

Молот смотрел на сводку, и не мог не раздражаться. Лучшая сила в мире – а всё одно их слишком мало. Горстка на всю огромную, расползающуюся по швам державу.

Антон стёр сводку и вывел на главный экран то, от чего у него последние недели сводило скулы.

Зоны отчуждения.

Старые Разломы класса «Альфа», что не сумели закрыть ни Гильдия в лучшие свои годы, ни армия, ни кланы. Незаживающие язвы на теле державы, которые кружили карантинными стенами, нашпиговали периметрами, выставили гарнизоны и десятилетиями держали под спудом, молясь, чтоб не прорвало. На карте они тлели багровыми пятнами. Каждое такое пятно Молот знал наперечёт.

Раньше они спали. Теперь просыпались.

Антон подвёл к одному пятну курсор, развернул сводку с периметра, и лицо его окаменело. Стены трещали и это не образное выражение. Старые барьеры, что держались на честном слове и древней магии, пошли слабеть все разом, по всей стране, будто кто-то подкрутил под ними огонь.

Молот знал причину. Великий Резонанс перетряхнул магию по всей земле, а с нею качнулись и старые печати на Разломах. Плюс к тому исчезли маги высшего ранга – те немногие, кто прежде латал самые страшные прорехи. Их не стало, и вся неподъёмная тяжесть легла на тех, кто остался.

А за трещащими стенами зрело худшее.

Антон переключил картинку на внутренний обзор, что снимали уцелевшие дроны за периметром, в самом нутре зоны. Лучше бы не снимали. Твари внутри менялись. Год за годом варясь в дикой, взбесившейся магии Разлома, они мутировали, наливались силой, ломали прежние мерки. То, что вылезет наружу, когда падёт стена, будет уже не той тварью, которую загнали сюда поколение назад. Оно будет гораздо хуже. Крупнее и злее!

Молот стоял перед экраном, и в груди у него стыла холодная ярость.

Он видел всю картину разом. Латать прорехи было некому. И где-то там, в цветущей весенней Столице, под фанфары и ленты съезжается свора, чтобы решать, кому достанется кусок пожирнее.

Они не видели что происходит или не хотели видеть. Пилили свои бюджеты, делили свои должности, грызлись за крохи, пока под их ногами вызревал нарыв, готовый лопнуть и залить гноем половину страны.

Антон прикинул сроки на глаз и счёт вышел короткий. У них остались месяцы, может полгода до того, как периметры посыплются разом, и волна хлынет наружу, да только встречать волну будет некому. Стражи станут стеной, но все равно лягут все до единого. Слишком уж их мало.

Это простая, безжалостная солдатская арифметика, в которой малое войско не может закрыть большую брешь, как ни геройствуй.

Города, посёлки, миллионы душ, что спят сейчас спокойно и слыхом не слыхивали ни про какие Альфа-Разломы просто сметёт и сожрёт, пока столичные крысы будут дотягивать свой бесконечный делёж.

Молот стиснул челюсти.

Покуда он дышит – этой волне он вцепится в глотку. Но одной яростью брешь не заткнёшь. Нужны люди и железо. Много железа! И нужно оно еще вчера.

И тот единственный, кто способен всё это поднять, прямо сейчас работает в Столице. Режет гниль под корень – расчищает державе тыл перед бурей.

Антон повернулся к терминалу. Он опустился в жёсткое кресло и размял пальцы.

Он не умел писать красиво. Чиновничьи кружева, обтекаемые формулировки, реверансы наверх – всё это было не его. Молот умел одно считать силы и резать правду-матку. Доклад Лорду он так же собирал – по-военному, без единого лишнего слова. Воронов не терпел воды – Лорд ценил суть.

Антон начал с угрозы. Коротко, цифрами и фактами: сколько периметров слабеет, с какой скоростью, сколько осталось до прорыва по самому трезвому счёту. Прорыв он подал как данность, потому что данностью оно и было.

Потом он перешёл к главному. К тому, чего Эдему недостаёт, чтобы встретить волну и устоять. Им нужно был железо и бронетехника, и если это достать еще было возможно, то далее… все упиралось в людей.

Антон вписал это первой строкой, потому что это и было корнем всего. Воевать с Разломами некем. Стражи держали свой регион, покуда фронт был размером с регион, – и держали блестяще. Но Империя огромна, а Стражей горстка, и растянуть эту горстку на тысячи вёрст багровых зон не выйдет при всём геройстве. Нужна сила иного порядка. Нужна обученная, единая армия охотников.

Молот стиснул зубы и вынес приговор старому миру.

Гильдию Охотников – этих нужно разогнать! Ту, что когда-то была щитом державы, а ныне выродилась в сборище торгашей, гниющее изнутри. На её месте поднять свою армию против Разломов под единым началом Эдема. И не из сытых наёмников, что бегут при первом реве твари, – таких хоть тыщу собери, толку с них на ломаный грош. Нужно собирать из тех, кого обучат с нуля, выкуют и сплавят в настоящих бойцов. Молот знал, как это делается. Сам так выковывал Стражей.

А значит – мобилизация. Сгрести под ружьё всех, кто годен, и гнать через учебные лагеря, не жалея ни пота, ни времени, которого и так в обрез.

Дальше Антон уткнулся в то, что бесило его сильнее всего, – в нехватку учёных.

Воевать с Разломами вслепую, как воевали до сих пор, – значит класть людей зря. Нужны те, кто разберёт эти язвы по косточкам: отчего набухают, как глушить, чем бить наверняка. Нужны артефакторы, маги, исследователи – целая школа, единая база, где знание стекалось бы в один котёл и ковало оружие против напасти.

А этих людей не было. Точнее, были – да растащены. Кланы расхватали лучших артефакторов и магов по своим вотчинам, заперли по личным лабораториям, заставили клепать побрякушки ради хозяйской спеси. Цвет державной науки гнил по углам, обслуживая чванство богатеев, пока страна шла под нож.

Молот вписал и это. Изъять из клановых клеток, свести воедино, посадить за настоящее дело. Все головы державы – в один кулак, на одну задачу.

Он откинулся и перечитал готовое.

Выходило страшно. Произвол, попрание вольностей, конец уютного старого мира, где всякий клан сидел на своей кубышке и плевал на соседа через забор.

Антон усмехнулся. Право – пустой звук для того, кого через пару месяцев сожрёт тварь, полезшая из лопнувшего периметра.

Он раскладывал перед Лордом голую правду, цену и средство. Решать было Воронову, ему одному, но где-то в нутре Молот знал, что Лорд рассудит так же. Потому что Воронов, как и он сам, умел считать.

Антон собрал доклад воедино и поставил точку.

Готовый доклад Антон сбросил на защищённый кристалл. Вся беда державы уместилась на этой грани, вся правда о волне, что вот-вот хлынет. Молот покрутил его в пальцах и зажал в кулаке.

На Совет он не поедет.

Была минута, когда он рвался туда, к Лорду, встать за его плечом среди этой раззолоченной своры. Но он одёрнул себя сразу. Его место не в зале под фанфары. Каждый винтик в большой машине Воронова знал свой узел, и узел Молота был здесь – на периметре, у багровых зон, спиной к стране и лицом к Разломам. Пока Лорд работает скальпелем в столице, кто-то должен держать щит на границе.

Антон поднялся, подошёл к карте и снова уставился на тлеющие красным пятна. Они будто стали ярче за этот час. Или просто глаз привык выхватывать беду.

«Давай, Лорд, – думал он, не отрывая глаз от красных зон. – Тряхни эту жирную свору как следует. Вытряси из них всё до последнего. Забери их заводы, их земли, их умников, запертых по клеткам. Забери их самих, если упрутся. Не жалей – они не пожалели бы».

Он знал, что просит страшного. Знал, что говорит языком войны, а не закона, и что языком этим обрекает старый мир на слом, но иначе не выходило. Иначе арифметика не сходилась.

«Потому что если мы не бросим всё это в топку сейчас, прямо завтра, – додумал Антон, – то послезавтра бросать будет некому. От нас останется один пепел. И некому будет даже вспомнить, ради каких таких вольностей мы дали себя сожрать».

Он постоял ещё, потом сунул кристалл во внутренний карман, к самому сердцу, развернулся и пошёл к выходу из бункера – туда, наверх, к своим Стражам, периметру и настоящей войне. Свою часть он сделал.

Остальное решит тот, кто умеет считать.

Глава 25

В фойе отеля «Империал» Савелий чувствовал себя картофелиной, закатившейся в хрустальную вазу.

Кругом сиял мрамор, дробился в зеркалах свет огромных люстр, тянуло дорогим парфюмом и кофе. В этом великолепии, сбившись в кучку у дальней стены, жались провинциальные мэры – Савелий, Петрович, грузный мэр, который представился как Никитич, и ещё пяток таких же бедолаг с окраин. Они держались вместе, плечом к плечу, как мелкое зверьё в чужом лесу, и старались не отсвечивать.

Вокруг фланировала элита. Холёные господа в костюмах ценой с годовой бюджет городка Савельева цедили коньяк, перешёптывались, промокали платочками потные лбы. Страх висел в воздухе наравне с парфюмом. Савелий чуял его кожей и оттого вжимался в стену ещё крепче.

– Гляди-ка, – шепнул Петрович, толкнув его локтем. – Едут.

Напротив стеклянных дверей остановились строгие, матово-чёрные, от чего фойе разом притихло. Из машин вышли двое.

Савелий узнал переднего сразу и обмер.

Приехал тот самый Степан Васильевич мэр Воронцовска – настоящая легенда. Савелий представлял его себе этакой глыбой, исполином, а вошёл обычный мужик, ему ровесник, лет сорока с лишком. Только держался он так, что фойе будто фойе разом уменьшилось. Прямая спина, разворот плеч, жёсткий хозяйский взгляд. Костюм сидел на нём как влитой.

Рядом шёл второй, помоложе с виду, спокойный, с ясным незамутнённым лицом. Иван Петрович Морозов, мэр Котовска, про него тоже судачили в поезде. Тот самый мэр, чей город Воронов спас от заводской отравы.

Их тут же облепили со всех сторон. Начались приветствия, расшаркивания и цветистые речи от чиновников и аристократов, что до крови из носу хотели заручиться поддержкой двух любимчиков Воронова.

Степан Васильевич прекратил балаган быстро. Отмахнувшись от нескольких, он бросил взгляд на темный угол и устремился к нему, дернув с собой Ивана.

В тот самый угол, где жался Савелий со товарищи.

– Никак к нам, – выдохнул Никитичи часто заморгал. – Свят-свят. К нам, что ли?

Савелий не ответил. У него отчего-то перехватило горло. Живые наместники Эдема, небожители, до которых ему было как до луны, шли прямо на него и… улыбались.

Они подошли, и Савелий не знал, куда деть руки.

Вблизи Степан Васильевич оказался ещё внушительнее. От него веяло спокойной силой человека, который своё отбоялся давно и навсегда. Мужики повскакивали с диванчика, кто-то едва не опрокинул стакан с остывшим чаем, и встали неловкой шеренгой, не зная, кланяться им или бежать.

– Сидите, мужики, сидите. – Степан повёл рукой, осаживая их. – Чего повскакивали, как на смотру.

Он оглядел их лица, затёртые костюмы, папки с прошениями, прижатые к груди, и что-то в его жёстком взгляде потеплело. Он словно видел в них себя, прежнего.

А потом сделал то, от чего у Савелия окончательно отнялся язык. Шагнул вперёд и протянул руку.

– Степан. Из Воронцовска.

Савелий уставился на эту руку, будто ему протягивали не ладонь, а орден. Потом спохватился, торопливо обтёр свою о пиджак и пожал. Рукопожатие у Степана было крепкое и основательное.

– С-Савелий Игнатич. Мэр, но… – Голос сел, и он откашлялся. – Городок у меня совсем маленький.

– Знаю, что маленький. – Степан усмехнулся уголком рта. – Большими-то городами небожители заведуют, а тянут страну такие, как мы с тобой.

Он пошёл по шеренге, жал руку каждому – Петровичу, Никитичу, всем по очереди, выслушивал имена, кивал. За ним так же молча здоровался Иван Петрович, и в его спокойных глазах не было ни тени той столичной спеси, к которой Савелий за жизнь притерпелся, как к зубной боли.

Никакого высокомерия, ни капли. Двое любимцев самого Лорда, перед которыми лебезила вся раззолоченная свора в фойе, подошли к кучке нищих провинциалов и поздоровались с ними за руку, как со своими.

– Садитесь, чего стоять. – Степан подвинул кресло, грузно опустился в него и кивнул мужикам на диван. – В ногах правды нет. А поговорить нам есть о чём, времени до завтра – вагон.

Мужики опускались на места осторожно, будто под ними был не диван, а тонкий лёд. Савелий сел рядом со Степаном и поймал на себе завистливые, ошарашенные взгляды из глубины фойе. Холёные господа смотрели на нищего поселкового мэра, которого запросто привечает правая рука Воронова, и в глазах их читалось одно: почему выбрали их?

Савелий и сам не знал за что, но впервые за долгую дорогу ему стало чуточку легче дышать.

Разговор пошёл не сразу. Мужики мялись и робели. Развязал языки им Степан простыми, по-хозяйски дельными расспросами. Как зимуете, чем топите, далеко ли до области и мало-помалу отпустило.

Первым осмелел Савелий.

– Степан Васильич, – выговорил он, понизив голос, – вы человек знающий, при Лорде. Скажите как есть. Нам-то завтра… чего ждать? – Он сглотнул. – У меня посёлок голый, котельная на ладан дышит, в бюджете дыра. Случись Лорду спросить – чем я оправдаюсь? Боязно. До смерти боязно, чего уж там.

Мужики притихли, подались ближе. Вопрос был общий, выстраданный, у каждого свой такой сидел под рёбрами.

Иван Петрович вдруг хмыкнул и качнул головой.

– Боязно, говоришь. – Он откинулся, и по спокойному лицу скользнула тень давнего стыда пополам с усмешкой. – Расскажу вам, мужики, как я Лорда встречал, чтоб глупостей не наделали.

Все повернулись к нему.

– Приехал он мой Котовск от заразы спасать. А я ж как мыслил? Большой человек едет, спаситель. Надо встретить чин по чину. – Иван покривился. – Согнал народ на площадь, оркестрик кое-какой выставил, речь заготовил – пышную, со слезой. Стою, значит, грудь колесом, и давай заливать: благодетель ты наш, солнце ясное, осчастливил сирых и убогих… – Он махнул рукой. – А Лорд на меня глянул как на пустое место, как на столб фонарный. И мимо прошёл, будто и нет меня.

Никитич сочувственно крякнул.

– Я думал, сквозь землю провалюсь от стыда, – продолжал Иван. – А он мимо прошёл, да и сровнял тот завод с землёй. Травить перестало в тот же день. – Он обвёл мужиков взглядом. – Вот вам наука. Не нужны ему наши речи. Ему суть подавай, да дело.

Степан слушал, кивал, а потом наклонился вперёд, и в фойе будто стало тише. Заговорил веско, негромко, глядя Савелию прямо в глаза.

– Иван дело говорит. Добавлю от себя одно, самое важное. – Он помолчал. – Не вздумайте врать. Слышите? Никто. Ни словечка. Лорд ложь насквозь видит, и врунов не милует.

– Да куда нам врать… – начал было Петрович.

– И не приукрашивайте, – отрезал Степан. – Это тоже враньё, только трусливое. Не несите ему вылизанных отчётов, где всё гладко да чинно. Он это дух не переносит. – Голос его отяжелел. – У меня дочка, Катюша, по ночам кровью кашляла. Задыхалась от заводского смога, что над городом висел годами. Я и так пробовал, и эдак, в области пороги обивал – без толку. А пришёл Лорд, поставил свой купол и через неделю дочка задышала снова. Стала спать по-человечески.

Он обвёл мужиков потяжелевшим взглядом.

– Так что говорите как есть. Трубы гнилые – так и скажите, гнилые. Денег нет – нет. В области разворовали – назовите, кто и сколько. Не бойтесь. – Степан выпрямился. – Скажете правду – он вас из любой ямы вытащит, как меня вытащил. Он не вашей беды ищет. Он ищет, кто эту беду тащит на горбу и не врёт. Таких он к себе и берёт.

Над столиком повисла тишина, а потом мужики разом выдохнули, будто со всех скопом сняли по пудовому камню.

Савелий сидел и чувствовал, как отпускает то, что давило его всю дорогу от самого дома. Не расстрел их ждёт или плаха, а всего-то – правда, которую он и так нёс в своей растрёпанной папке, прижатой к сердцу.

Уж правду-то он рассказать сумеет.

Покой длился недолго.

От стойки, рассекая фойе, к ним направился холёный, рыхлый человек, в костюме с искрой и с той особой уверенной развязностью, какую дают годы непуганого начальствования. Губернатор из тех, перед кем Савелий всю жизнь ломал шапку и стоял, не смея сесть. Он подплыл к столику, лоснясь от пота и любезности, и Савелий по привычке начал приподниматься.

Губернатор его и не заметил. Он отодвинул Савелия плечом и навис над креслом Степана, расплываясь в улыбке.

– Степан Васильевич! Дорогой! – Голос был масляный и заискивающий. – Вот вас-то мне и надо. Дайте обниму, земляк, считай, соседи! Что ж вы в углу, с этими… – он мазнул по мужикам брезгливым взглядом, – с публикой. Пойдёмте, посидим, как люди. Коньячку, разговор приватный имеется.

Степан медленно поднял на него глаза.

– Какой разговор.

– Да наш, наш разговор, государственный! – Губернатор понизил голос, наклонился, обдав столик парфюмом. – Времена-то нынче лихие, верно? Надо своим за своих держаться – единым фронтом. Вы при Лорде в чести, словечко за человека замолвить можете, а человек в долгу не останется, всё по-людски, по-благородному… – Он многозначительно потёр пальцами. – Сочтёмся.

Над столиком стало очень тихо. Мужики вжались в диван. Савелий затаил дыхание – он знал этот танец наизусть, видел тыщу раз, и знал, чем он кончается: маленькие отползают, большие договариваются.

Степан поднялся.

Он спокойно встал, но в этом неспешном движении было что-то такое, отчего губернатор невольно качнулся назад. Они были одного роста и смотрели глаза в глаза. И всё же рядом со Степаном холёный областной губер вдруг словно усох, сделался меньше и жиже.

– Вы, кажется, ошиблись столиком. – Голос Степана был холоден. – Тут не ваше собрание. Тут люди о деле говорят. О прорванных трубах и многом другом. – Он чуть склонил голову. – Вам это незнакомо, как я погляжу.

Улыбка сползла с лица губернатора.

– Степан Васильич, вы не так поняли…

– Понял я хорошо. – Степан не повысил голоса ни на ноту. – Долю мне суёте за заступничество. Только заступаться я за вас не стану и денег ваших не возьму. – Он усмехнулся, без тепла. – Приберегите их. Завтра, когда ОКО начнёт зачитывать ваши дела вслух, – вот тогда и поглядим, на что они сгодятся. Но боюсь, ни на что.

В фойе будто выключили звук. Где-то у стойки звякнул о блюдце стакан – и тут же стих, словно его придержали рукой. Десятки холёных лиц повернулись к их углу, и в десятках глаз плеснул животный страх.

Губернатор стал серым. Открыл рот, закрыл и не нашёл слов. Потом неловко, бочком попятился, забыв и про коньяк, и про приватный разговор, и про единый фронт. И растворился в толпе, оставив за собой шлейф парфюма.

Савелий смотрел на всё это и не верил глазам.

При нём, на его глазах, наместник Эдема осадил губернатора и тот уполз, поджав хвост, как нашкодивший пёс.

Мир перевернулся. Тот, прежний, где сила всегда была за такими вот лоснящимися, а правда – за слабыми и битыми, – этот мир и правда закончился. Савелий видел его конец собственными глазами, здесь, в раззолоченном фойе, и сердце у него колотилось гулко и радостно.

– Вот так, мужики. – Степан опустился обратно в кресло, будто ничего и не было. – Не та нынче власть, чтоб её деньгами покупать. Запомните.

* * *

Наутро их повезли в Центральный парк.

Савелий ждал чего угодно, но… попал в сад. Только сейчас над клумбами и аллеями стояла иная сила. По периметру, через каждый десяток шагов, темнели фигуры в тяжёлой броне. Это были штурмовики Эдема. От них веяло такой спокойной готовностью убивать, что у Савелия похолодело под ложечкой.

А у ворот играл военный, духовой оркестр.

Савелий не сразу понял, что не так, а потом узнал мелодию, и мурашки побежали по хребту – старый Имперский Гимн. Древний, суровый, из времён, про которые дед рассказывал шёпотом, – когда император был императором, а земля была общей, заводы народно-государственными, а за украденный казённый рубль ставили к стенке без долгих разговоров. Гимн грозно гремел над цветущим парком, как поступь чего-то огромного и справедливого, давно похороненного и вдруг восставшего из могилы.

Под эту музыку и подъезжали кортежи элиты.

Вот тут Савелий и понял всю соль. Холёные господа выбирались из машин и каждого будто окатывало кипятком. Лица их перекашивало, ведь они узнавали гимн, который ненавидели лютой ненавистью, потому что эта музыка была им приговором, памятью о временах, когда таких, как они, не холили, а выводили в расход. Гимн жёг им уши. Корёжил нутро.

Но кругом стояли штурмовики, и забрала их слепо смотрели на гостей, поэтому элита держала лицо. Натягивала улыбки, кивала в такт, делала вид, будто всё чудесно, всё по плану, будто этот древний гимн ласкает им слух, а не сулит петлю.

Савелий поглядел на эти кислые, сведённые судорогой физиономии и его разобрало.

Он покосился на Петровича. Тот стоял пунцовый, надув щёки, и мелко трясся, давя хохот. Никитич отвернулся, прикрыл рот кулаком, плечи у него ходили ходуном. Грузному, видать, было совсем худо – он уставился в землю и сопел, как закипающий чайник.

– Не балуй, мужики, – просипел Петрович сквозь зажатый смех. – Не балуй, не на похоронах же…

Но в том и беда была, что вроде как на похоронах. На отпевании того сытого мира, что тридцать лет жрал страну в три горла. А покойник на этих похоронах ещё ходил, дышал, кривил рожи и натужно улыбался под собственный погребальный марш.

Савелий прыснул в ладонь и тут же закашлялся, пряча смех. Сроду он не видел ничего слаще. Стоял посреди цветущего парка, под суровую медь старого гимна, и смотрел, как корёжит спесивых, и душа у него пела.

Поделом. Ох, поделом.

А потом за воротами, на главной аллее, элиту ждал второй удар.

Никакого банкета – ни хрусталя, ни шёлковых скатертей, ни лакеев с подносами. Вдоль аллеи стояли простые дощатые столы, а в торце дымили армейские полевые кухни. Над ними плыл крепкий дух солдатской перловой каши, с тушёнкой, что Савелий едал в молодости на сборах.

А за столами сидела детвора.

Местная ребятня деловито уплетала кашу из алюминиевых мисок. Чумазые, румяные, серьёзные, они орудовали ложками так, будто делали важнейшую на свете работу. Им подкладывали добавку, и они только кивали, не отрываясь, – едоки что надо.

Холёные господа потянулись мимо этих столов, и Савелий залюбовался.

Элита приехала на пир – ждала икры, балыков, выдержанных вин. А получила запах казённой перловки и вид жующей детворы, мимо которой надо было протискиваться в своих дорогих костюмах, глотая голодную слюну. Их корёжило – Савелий видел, как раздуваются ноздри, как кривятся губы, но деваться было некуда. Кухни дымили, дети ели, и над всем этим витал ясный, без единого слова сказанный смысл.

Савелий его понял сразу. Кончилось время, когда государство откармливало жирных за столом, а народ глодал кости под столом. Теперь страна кормила детей. Простой кашей, досыта, наравне. А кому это не по нутру – пускай постоит голодным, поглядит и подумает.

– Гляди-ка, Игнатич, – толкнул его Никитич, кивая в сторону. – А вон ещё потеха.

Дальше по аллее творилось такое, что Савелий встал как вкопанный.

Министры и губернаторы волокли подарки. Тащили, пыхтя, завёрнутые в бархат свёртки, лаковые шкатулки, картины в золочёных рамах. Всё это они несли Лорду, надеясь сунуть в руки дорогую цацку и откупить себе прощение. У поворота их встречали штурмовики, которые молча указывали в сторону. А там, прямо на газоне, посреди цветущей клумбы, росла огромная, безобразная куча барахла, сваленного как попало. Антикварные вазы валялись вперемешку с золочёными рамами, из бархата торчали слитки, поблёскивали камни, тускло желтело золото. Там лежало целое состояние, скиданное в кучу, как хлам на свалке.

– Подарки сюда, – ронял штурмовик из-под забрала железным голосом. – Не задерживайте. Проходите.

И гордые господа – те, перед кем трепетали области, – трясущимися руками клали свои бесценные подношения в общий бесформенный ворох. Их перекашивало, ломало изнутри, но они клали и шли дальше, оглядываясь на свою свалку тщеславия, будто часть души там оставляли.

Савелий смотрел на это и наслаждался каждым мгновением.

Вся их мощь, всё их золото, вся сила, которой они давили маленьких людей вроде него, – вот она, свалена кучей на газоне и никому не нужна. Не купить им прощения и не откупиться. Лорду не нужны их цацки – ему нужна правда, которой у них нет, и которая есть у Савелия, в растрёпанной папке под мышкой.

Впервые в жизни нищий поселковый мэр почувствовал себя богаче всех этих господ разом.

В конце аллеи открылся амфитеатр. Ряды дощатых скамей сбегали вниз, к широкой сцене, над которой темнели огромные погасшие экраны. Ни лож, ни бархатных кресел, только голые лавки, одинаковые для всех, от первого ряда до последнего.

И рассаживали сюда вперемешку.

Штурмовики разводили гостей, не разбирая чинов. Указали – садись. Куда указали, туда и садись, и неважно, министр ты или поселковый голова. Савелий шёл по проходу, прижимая папку к груди. Его посадили на скамью у середины, втиснули между двумя соседями.

Слева оказался Петрович, и от этого чуть полегчало. А справа Савелий чуть не охнул.

Настоящий, столичный министр, в костюме. От него разило дорогим парфюмом, а сквозь парфюм – кислым, едким потом от страха. Министр покосился на Савелия, на его затёртый рукав, на растрёпанную папку, и брезгливо поджал губы, отодвинулся, насколько позволяла лавка, но… смолчал. Куда денешься – лавка одна на двоих, и не его нынче воля выбирать соседей.

Савелий и сам обомлел поначалу. Сидеть бок о бок с министром – да он таких прежде только по телевизору видел. А теперь вот, плечом к плечу, на одной жёсткой доске. И не Савелий жмётся к краю, виновато горбясь, а холёный министр воротит нос, да деваться ему некуда.

Наконец оркестр смолк.

И следом лязгнули ворота парка. Звук этот прокатился по амфитеатру, и разом стихли последние шепотки. Гости остались отрезаны от мира – наедине со сценой, с погасшими экранами и со своей судьбой. Савелий почувствовал, как по рядам, словно сквозняк, потянуло холодом. Да только не холод это был, а волна страха и шёл он теперь не от таких, как Савелий, а от тех, раззолоченных, что вдруг поняли – ловушка захлопнулась, и ключ не у них.