Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Парк за моей спиной цвёл. Земля была очищена.

Я повернулся и пошёл к воротам, где ждал «Аурелиус», – мимо хохочущих детей, мимо распустившихся клумб, прочь из сада, в серый камень умолкшей Столицы. Одно дело сделано. Землю я вылечил.

Осталось вылечить власть.

Я опустился на прохладную кожу сиденья, и дверь отсекла детский смех. За стеклом плыл оживший, ошеломлённый город. Люди останавливались посреди улиц, задирали головы к невозможному синему небу и зелени, тёрли глаза, не веря.

– В резиденцию Совета, – сказал я.

«Аурелиус» тронулся.

Глава 22

Савелий Игнатич – мелкий провинциальный чиновник

Вагон трясло так, что чай в стакане ходил мелкой рябью.

Савелий Игнатич сидел у окна на нижней полке и смотрел, как мимо тянется родная унылость. Голые поля под низким небом, чёрные перелески, покосившиеся заборы полустанков, на которых поезд даже не думал тормозить. Периферия и глубинка, что держит страну на своём горбу и не видит за это ни благодарности, ни даже асфальта.

На коленях у него лежала потрёпанная, разбухшая папка, перетянутая аптечной резинкой, чтобы не вываливались бумаги. Савелий вёз её в Столицу, как другие везут награбленное. Он её берёг, прижимал локтем, не выпуская из рук. Внутри лежала вся его боль. Отписки из области, одна казённее другой. Сметы на котельную, которую он третий год латал на честном слове. Прошения, на которые никто не отвечал.

Костюм на нём был чистый, выглаженный с вечера женой, но локти лоснились, протёртые до блеска. Лучший костюм и единственный приличный. Савелий надел его, как надевают доспех перед сечей, хотя и сам не знал толком, на какую сечу едет.

– Опять задумался, Савельич?

Напротив, на такой же жёсткой полке, теснились его попутчики. Трое таких же, как он, – главы соседних поселений и районов, мелкая чиновная сошка с окраин. Драповые пальто, кепки, авоськи со снедью в дорогу. Государство кликнуло их на Большой Совет державным указом, со всей строгостью, – а на билеты расщедрилось только на общий вагон. Эта скупость пугала мужиков едва ли не сильнее самого вызова.

– Думаю, Петрович, – отозвался Савелий, не отрываясь от окна. – Как есть думаю.

Государство никогда не звало таких, как они, на Большие Советы. Большой Совет – это другой мир, заоблачный, недосягаемый, где сидят губернаторы в золочёных креслах да министры с холёными лицами и вершат судьбы, до которых мужику вроде Савелия не дотянуться при всём желании. Там решают за них. А их самих туда отродясь не пускали даже на порог.

И вот – пустили. Прислали указ с гербовой печатью: явиться в Столицу к такому-то числу. Без отговорок.

С чего бы вдруг.

Савелий покосился на папку под локтем, вздохнул и снова уставился в окно. За мутным стеклом проплывала серая, мокрая и бедная родина, что выслала его в неведомую даль на жёсткой полке общего вагона, гадать всю дорогу, чем обернётся для маленького человека внимание сильных мира сего.

Внимание сильных к маленьким людям он за свою жизнь видел всего пару раз. И оба раза ничего хорошего из этого не вышло.

К полудню проголодались, и на столике расстелили газету.

Снедь была дорожная и нехитрая. Ещё теплая варёная картоха в мундире, завёрнутая в тряпицу. Пяток яиц. Краюха хлеба, шмат сала под марлей, пучок зелёного лука. Кто-то выставил термос, кто-то – банку огурцов, и купе наполнилось тем особым запахом дальней дороги, что знаком каждому, кто ездил в общих вагонах.

Ели нехотя. Кусок не лез в горло, и руки тянулись к еде больше от нервов, чем от голода. Чистили яйца, макали лук в крупную соль, жевали молча, и каждый думал своём.

Первым не выдержал Петрович – сухонький мэр райцентра с соседней ветки, мужичок дёрганый и пугливый.

– Савельич, а всё ж таки. – Он отложил недочищенное яйцо. – За что нас-то, а? Вот скажи. Отродясь нашего брата ни на какие советы не таскали. Там губернаторы, министры, тузы. А мы кто? Мы тьфу, мелочь подзаборная. Зачем мы им сдались?

– Кабы знать, – буркнул Савелий.

– А я тебе скажу зачем. – Голос у Петровича дрогнул, и он понизил его до шёпота, будто стены вагона могли подслушать. – Чистка это, мужики. Как пить дать чистка.

За столиком стихли. Даже жевать перестали.

– Сами посудите. – Петрович обвёл попутчиков взглядом загнанного зверька. – Новая метла пришла, верно? Лютая. Власть переменилась. А что первым делом делает новая власть? Старую сволочь к ногтю. Вот и нас вызвали. Под одну гребёнку. Спросят за всё разом.

– За что с нас спрашивать-то? – подал голос третий, грузный мэр из угла. – Мы, чай, не воровали.

– А деньги дорожные? – взвился Петрович. – Те, что на трассы спускали? Где они, деньги те? До нас-то и копейки не дошло, в области всё осело, по карманам растащили! А спросят с кого? С того, кто внизу сидит. С нас! Скажут – куда подевал, Петрович, деньги-то? А я почём знаю, куда! Я его их в глаза не видел!

Он осёкся, тяжело дыша, и в купе повисла тягостная тишина. Слова Петровича легли на душу каждому, потому что каждый знал – всё правда. Спускали наверху щедро, до низу не доходило ничего, а отвечать, случись чего, всегда маленькому.

Савелий медленно дожевал хлеб. Отёр пальцы о газету. И спокойно, устало сказал, как говорят люди, которым давно нечего терять.

– Да и пусть спрашивают. Пусть хоть к стенке.

Мужики обернулись к нему.

– Я ту котельную, – Савелий кивнул куда-то за окно, в сторону оставленного дома, – третью зиму скотчем держу да молитвой. Трубы гнилые, котёл на ладан дышит, запчастей нет, денег нет, из области одни отписки. А в посёлке старики, дети, роженицы. И каждую зиму я молюсь, чтоб не лопнуло, не встало и не померз никто. – Он помолчал. – Так что если меня в Столице к стенке – оно, может, и легче будет. Хоть высплюсь перед смертью.

Сказано было без надрыва, обыденно, и оттого страшно. Петрович сглотнул и отвёл глаза. Никто не нашёлся, что ответить.

За окном громыхнул встречный состав, тряхнул вагон, и стаканы тонко звякнули в подстаканниках.

Разговор сам собой свернул на виновника, ради которого их сорвали с мест и повезли через полстраны.

– А правду бают, что он город из пепла поднял? – подал голос грузный мэр из угла, и в голосе его страх мешался с детским любопытством. – Воронцовск-то. Будто там разруха была, бандиты, а он пришёл – и за год конфетку сделал?

– За год, – фыркнул Петрович. – Скажешь тоже. Еще быстрее! Мне сват рассказывал, у него кум в Воронцовске на стройке. Говорит, Лорд этот поутру глянул на трущобы, рукой повёл – и к вечеру стоят дома. Чистые, светлые, с отоплением. Как грибы повылазили.

– Брешет твой сват, – отрезал грузный. – Рукой повёл? Так не бывает.

– А чудеса его, по-твоему, бывают?

– Чудеса бывают, а чтоб рукой махнул и дом вырос – это уже сказки бабьи.

Савелий слушал молча, грея ладони о стакан. Он и сам не знал, чему верить. Слухи про нового Лорда ходили по всей стране, один другого чуднее, и в каждом была своя доля правды, обросшая по дороге выдумкой, как днище лодки ракушками.

– Ты, Петрович, главное путаешь, – встрял грузный. – Сперва не Воронцовск был. Сперва он Котовск забрал.

– Да как же Котовск, когда Воронцовск!

– А вот так. Котовск! Там завод травил всё кругом, земля гнилая, люди звереют. Иван Петрович, мэр ихний, уж на что бился – ничего не мог. А Лорд пришёл, завод тот прикрыл, землю вылечил. Вот с Котовска и пошло.

– Путаешь ты всё. – Петрович замахал руками. – Воронцовск первый был! Это уж потом, как кланы на него полезли, он осерчал да и Котовск под себя подмял, и весь край заодно в Эдем превратил. Я точно знаю, мне человек верный сказывал!

– Твой верный сказывал, мой верный сказывал. – Грузный махнул рукой. – А как оно на деле было, поди разбери.

Спорить можно было до хрипоты, и оба это чувствовали, оттого и завелись. Но за спором, за путаницей в датах и городах, проступало одно, в чём сходились все. Был серый умирающий край, каких по стране без счёта, а стал – Эдем. Рай земной, про который рассказывают, понизив голос, как про святое.

– И ведь что обидно, мужики. – Грузный пригорюнился. – Это ж не с неба свалилось. Это ж теперь простые мэры, вроде нас, на местах своими руками делают. Дали им чертежи, семена эти, технологии – и поднимают захолустья. Сами! Такие же как мы, только им повезло под Лорда попасть.

Над столиком повисла тихая и тоскливая зависть. Зависть человека, что всю жизнь латал гнильё, к человеку, которому дали наконец настоящий инструмент.

– Это ещё что. – Петрович вдруг оживился, оглянулся на дверь купе, понизил голос. – Я вам, мужики, такое расскажу – не поверите. Про нашего губера.

Все придвинулись.

– Как пришёл ему ультиматум от Лорда, так его, голубчика, и затрясло. – Петрович смаковал каждое слово. – Бледный ходил, руки ходуном. И что удумал? В Воронцовск названивать! Степану Васильевичу, мэру тамошнему. Тот ведь с Лордом на короткой ноге, чуть не каждый день при нём.

– И чего? – Савелий отставил стакан. – Спрашивал, поди, сколько занести?

– Да куда там заносить! – Петрович аж подпрыгнул. – Губер чуть не плакал в трубку! Как, мол, быть, как себя на Совете держать, какой подарок Лорду нести, чтоб шкуру спасти? Уж он и про золото лопотал, и про подношения. А Степан Васильевич послушал этот лепет, хмыкнул да и говорит…

Петрович выдержал паузу, обвёл всех глазами.

– «Будь, говорит, естественным и не вздумай врать. Он, говорит, насквозь всё видит, любое вранье. Соврёшь – осерчает, а гневить его себе дороже. Приезжай да говори как есть».

В купе стало тихо.

Мужики переваривали. Каждый прикидывал это на себя – и не находил, куда деть. Картина не складывалась. Губернатор, небожитель, гроза районов, перед которым они отродясь шапку ломали, – звонит, трясётся, ищет защиты у простого мэра Воронцовска. А тот его, как мальчишку, поучает не врать.

Значит, всё. Перевернулся мир. Старый, привычный, понятный мир, где наверху воруют и не боятся, а внизу боятся и молчат, – кончился. Издох. А впереди, в Столице, их ждало нечто такое, чему ни Савелий, ни Петрович, ни грузный мэр из угла пока не знали названия.

Разговор иссяк сам собой. Сказали всё, переспорили всё, и теперь каждый сидел, отвернувшись к окну, наедине с думами.

Савелий грел остывший стакан в ладонях и смотрел, как за стеклом тянется бесконечная серость. Но думал уже не о стенке, чистке и не о распиленных дорожных рублях. В груди, под старым выглаженным костюмом, шевельнулось что-то непривычное, давно забытое.

Надежда.

Робкая, опасливая, он и сам ей не верил. Гнал прочь, как гонят приблудную собаку, чтоб не привязаться. Но она возвращалась.

Ведь… а вдруг?

Вдруг их везут в Столицу не за тем, чтоб спросить да наказать? Вдруг этот Лорд, что поднял из грязи целый край, что губернаторов заставил трястись, как осиновый лист, – вдруг он позвал их не казнить, а наоборот?

Савелий ворочал эту мысль и так и эдак, боясь поверить.

Он своё начальство знал. Навидался за жизнь губернаторов, министров, областных тузов. Все они были на одно лицо: сытые, гладкие, с холодными глазами. Они спускались к народу раз в году, на ленточку перерезать перед камерами, улыбались, жали мозолистые руки, а после уезжали в столицы, и грязь окраин больше не липла к их лаковым ботинкам. Они правили страной, не зная её. Не нюхав её настоящего запаха – запаха гнилой котельной, размытого просёлка, больничного коридора, где не хватает коек.

А держалось всё на ком? На людях из угла, что латали державу по живому, своими руками, без денег, без помощи, на одном упрямстве да совести.

И если этот Лорд и вправду не дурак, если он и вправду видит насквозь, как говорят, – то не мог же он этого не разглядеть. Не мог не понять простой вещи, до которой за сто лет не додумался ни один министр: что настоящая страна – это не золочёные кабинеты, а вот эти мужики в общем вагоне.

И что, если он понял? И теперь хочет дать им возможности, что они ждали всю жизнь. Инструмент в руки? Шанс вытащить своё захолустье из ямы, поднять его, как поднялся Воронцовск.

Савелий зажмурился и представил свой посёлок если в нем навести порядок. Картина была такой яркой, такой сладкой, что защемило сердце.

Но тут же одёрнул себя. Размечтался, дурак старый. Сколько раз уже верил, ждал, надеялся – и сколько раз получал в ответ одни отписки да пустые посулы. Жизнь давно отучила его мечтать. Мечта – она для тех, у кого котельная исправна.

И всё же.

Всё же надежда не уходила. Сидела в груди тёплым угольком, и как Савелий ни гнал её, ни корил себя за глупость, а загасить не мог. Уж очень хотелось верить, что не зря он прожил свою серую жизнь в обнимку с чужой бедой. Что кто-то там, наверху, наконец это заметил.

За окном серость вдруг дрогнула. Поезд вошёл в поворот, и впереди, далеко, на краю свинцового неба, забрезжило что-то странное. Светлое, тёплое и совершенно несовместимое с поздней осенью.

Савелий подался к стеклу, щурясь. Но поезд выпрямился, заслонив даль лесополосой, и видение пропало.

Показалось, решил он. Чего только не привидится с устатку.

И всё-таки уголёк в груди разгорелся чуть жарче.

* * *

Поезд начал тормозить на подъезде к Столице, и мужики засобирались.

Заторопились, засуетились, как суетится всякий мелкий человек перед лицом большого города. Сворачивали газету с остатками снеди. Савелий затянул потуже узел старого галстука, одёрнул пиджак, подхватил под локоть свою разбухшую папку. Сердце колотилось где-то у горла. Он готовился ступить в холодную, спесивую, чужую Столицу, что глядит на провинциала сверху вниз и норовит вытереть об него ноги.

Поезд дёрнулся в последний раз и встал.

Они вывалились на перрон со своими облезлыми портфелями и авоськами – горстка провинциалов, сбившаяся в кучку посреди столичного вокзала. Втянули головы в плечи, ожидая привычного промозглого ветра, серого неба, ледяной мороси за шиворот.

И застыли.

Воздух был тёплым, мягким, живым, каким бывает он в разгар мая, когда отгремели последние грозы и земля дышит цветением. Савелий стоял на перроне и не понимал, что происходит. Он вдыхал этот воздух, и в нём не было ни гари, ни сырости, ни вокзальной вони. В нём ощущалась весна. Густой сладкий запах цветов, мёда, нагретой солнцем зелени.

Он медленно поднял голову.

Над Столицей сияло небо. Чистое, синее, бездонное, без единого облачка – такое, какого Савелий не видел дома уже который месяц. Солнце заливало перрон тёплым золотом, а вокзал из камня и стекла, было не узнать. Стены его оплетала живая зелень – плети, лозы, гроздья невиданных цветов карабкались по колоннам, свисали с карнизов, оплетали фонари. Здание тонуло в саду, будто простояло так сто лет.

– Мать честная, – выдохнул кто-то рядом. Кажется, Петрович. Голос у него сел.

Мужики стояли столбами, задрав головы, и на их лицах читалась оторопь. Они приехали из края вечной осени, из слякоти и серости, готовые к худшему, а попали в сказку. В тот самый рай земной, про который шептались всю дорогу и которому втайне не верили.

Вокруг по перрону шли столичные. И, странное дело, на их лицах Савелий читал ту же оторопь. Они тоже задирали головы, тоже щурились на невозможное синее небо, трогали ладонями цветущие плети. Чудо стряслось у них только вчера, и город ещё не опомнился, ещё ходил пьяный от весны посреди ноября.

И все они, и приезжие, и столичные, невольно улыбались, сами того не замечая. Невозможно было не улыбаться под этим небом, в этом тёплом цветущем воздухе.

Савелий почувствовал, как и его собственное обветренное лицо расползается в непривычной улыбке.

Уголёк в груди, тот самый, что тлел всю дорогу, вспыхнул вдруг ровным тёплым огнём. Так вот оно как. Значит, не врали слухи. Значит, и вправду – творятся чудеса. Тот, кто сумел вот это, кто походя вернул мёртвому городу весну, – он и впрямь не чета прежним. Он другой. И, может статься, робкая мечта, которую Савелий гнал и не мог прогнать, – может, и не такая уж она дурость.

Он перевёл дух. Поправил галстук. Перехватил поудобнее папку с её отписками и сметами, с её застарелой болью.

– Ну, мужики. – Голос вышел хриплым, и Савелий откашлялся. – Видать, и впрямь тут чудеса творятся. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли, что ли. Поглядим, что за Совет такой, на который нашего брата позвали.

И провинциальные мэры, гонцы умирающей окраины, подхватили свои облезлые портфельчики и пошли через цветущий вокзал – туда, где за садами и куполами ждала их резиденция Совета. Навстречу неизвестности и судьбе, гадать о которой они устали ещё в дороге.

Савелий шёл впереди и впервые за долгие годы не чувствовал за спиной привычной тяжести. Может, от тёплого воздуха. А может, оттого, что уголёк надежды разгорелся наконец в настоящее пламя.

Глава 23

За окном цвела Столица, и Виктор Крайнов не мог к этому привыкнуть.

Он стоял у высокого окна своего кабинета, на верхнем этаже главного управления, и смотрел вниз, на город. Ещё вчера там стыла поздняя осень – слякоть, голые ветки, свинцовое небо, что давит на плечи неделями кряду. А сегодня утром Столица проснулась в цвету. Парк под окнами зеленел свежей листвой, по фасадам карабкались живые плети, и небо над крышами стояло такое синее, какого Крайнов не помнил с юности.

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Непривычный тёплый воздух втекал в приоткрытую форточку, пах цветением, и от этого запаха у Крайнова странно щемило где-то под рёбрами. Он давно отвык от подобных чувств. Тридцать лет приучал себя их не иметь.

Тридцать лет он душил в себе надежду.

Это оказалось труднее всего на свете. Легче было ловить, допрашивать, ломать. Копать чужую грязь и не пачкаться самому. А вот не надеяться, год за годом видя, как тонет страна, и не дать сердцу окончательно окоченеть – это требовало особого, ежедневного усилия.

Крайнов начинал молодым, злым и верящим в справедливость. Он шёл в контрразведку чистить державу от воров и думал, что справится. Наивный дурак. Очень скоро он понял устройство этой машины. Он рубил гидре одну голову – на её месте вырастали две. Сажал мелкую сошку, стрелочников, исполнителей, а те, кто стоял над ними смотрели на его потуги и смеялись. Их прикрывали связи, родство, круговая порука. До них было не дотянуться, потому что целую систему не посадишь.

Крайнов уже похоронил эту страну. Решил, что она прогнила насквозь, до сердцевины, и спасти её нельзя – можно лишь оттягивать конец, выгрызая по одному паразиту, пока сам не свалишься. Так он и работал. Без веры и на одном упрямстве.

А потом пришёл Воронов.

Крайнов смотрел в окно на цветущий парк и думал о том, что этот человек сделал со страной за считанные месяцы. Лорд не стал чинить старую машину. Он повёл себя иначе. Он не сажал воров поодиночке, а менял саму землю под ними. Поднял из грязи мёртвый край и превратил его в сад. Заставил трепетать тех, кто отродясь никого не боялся. И вот, под конец, играючи вернул умирающей Столице весну – просто чтобы показать, кто здесь теперь хозяин.

Впервые за тридцать лет работа Крайнова перестала быть оттягиванием конца.

Теперь он строил фундамент. Копал свою грязь, сводил схемы, ловил паразитов – но уже не затем, чтобы отсрочить гибель обречённого, а для того, чтобы расчистить место под что-то новое. Под то, что строил Лорд Воронов.

Крайнов застегнул пуговицу. Тёплый воздух и цветущий парк – это хорошо, это правильно, но размякать не время. Сегодня большой день. Сегодня в эту весеннюю, отмытую Столицу съезжаются те, кто тридцать лет смеялся ему в лицо. Съезжаются, ничего не подозревая, уверенные в своей вечной безнаказанности.

Аудитор отвернулся от окна и сел за стол. Пора было свести последний баланс.

Над столом развернулось бледное сияние – десятки личных дел, выстроенных в очередь. Гости Большого Совета. Те, кого нынче свезут в отмытую весеннюю Столицу под видом высокого собрания.

В углу мигнул входящий. Лебедев прислал последнее – сводки офшоров Казначея, выпотрошенные до дна. Крайнов пробежал колонки счетов, переплетение фирм-прокладок, и кивнул сам себе. Десять лет он складывал эту мозаику. Последний кусок встал на место.

Раньше такие папки были его бессилием. Горы доказательств, которые некуда нести. А теперь появился тот, кто примет их и вынесет приговор.

Контора Крайнова и имя получила недавно, от самого Воронова. Прежде их числили блёкло – управление контроля, серая канцелярская строка. Совсем недавно Лорд, глянув отчёт об очередной выпотрошенной банде, обронил мимоходом короткое слово – ОКО. С тех пор и прижилось. В нём не было ни «службы», ни «бюро» с их вознёй – только холодная суть. Око, что видит всё и не моргает. Кое-кто переиначил казённое имя по-своему, в звериное – Волкодавы.

Крайнову нравилось и то, и другое.

Он коснулся первого дела.

С голограммы глянул благообразный седой старик. Орденская лента пересекала грудь, а светлые глаза глядели с той ласковой добротой, с какой рисуют дедушек в детских книжках. Министр продовольствия Князев. За этим приветливым лицом стоял голодный мор, отгремевший на восточных окраинах два года назад. Страна узнала о нём из коротких сводок и тут же забыла.

Крайнов не забыл. Крайнов раскопал.

Сотни хлебных эшелонов встали тогда на востоке по единому росчерку Князева. Благообразный министр подписал распоряжение о карантине, выдуманном от первого слова до последнего. Казённое зерно тлело в опломбированных отстойниках неделю за неделей, в это время на окраинах и в труднодоступных районах варили похлёбку из ремней.

Замысел был расчётлив до последнего шага. Сначала придержать хлеб, следом раздуть голод, и на этом голоде взвинтить цену в своих же лавках до небес, чтобы за чёрствую горбушку отдавали последнее. А несгнивший остаток тихо сплавить за кордон, в Паназию, через подставную контору с честным названием «Восток-Транзит».

Ласковый старик почти уморил целую область ради торговой наценки.

Крайнов закрыл дело и открыл следующее.

Губернатор южного оборонного округа Барышников. Холёное породистое лицо, прямая спина – офицерская выправка. Этому человеку доверили контролировать заслон у одного из опасных постоянных разломов с зоной отчуждения. Там дыра в неизвестность выхаркивает тварей наружу, а за тонкой полосой обороны живут люди.

Их берёг проект «Железный щит». Череда стационарных куполов должна была встать несокрушимой стеной от напасти, и казна отвалила на эту стену целое состояние. Барышников подмахнул приёмные акты и вместо щитов поставил туда имитацию. Проекторы, какими пускают в небо разноцветные картинки на потеху толпе. Они подсвечивали облака мутным маревом и рисовали видимость защитного купола. За этой нарисованной стеной спали миллионы людей, твёрдо веря, что их стерегут. Оборона регулярно теряла там солдат на рубежах и постоянно слала доклады о том, что стена не работает. Все эти доклады убирали под сукно, придумывая разные оправдания…а казённое золото, почти всё, утекло сквозь паутину подставных подрядчиков в офшоры.

Случись прорыв – и за дешёвую картинку в небе целые города заплатили бы своими жизнями.

Крайнов откинулся в кресле и оглядел висящие перед ним сытые лица. Цвет державы.

Для него они давно перестали быть людьми. Человек оступается, ворует от страха или от голода – такого Крайнов мог простить. Здесь же перед ним висели ленточные черви, угнездившиеся в кишках государства, что пожирают живое изнутри и не знают иного чувства, кроме голода. Глиста не уговоришь убраться по-хорошему.

Таких не сажают. Таких выводят.

И сегодня, впервые за тридцать лет, Крайнову было чем.

Крайнов смахнул дела паразитов в сторону и вывел на терминал другой длинный список, растянувшийся на много экранов. Все, кто нынче съезжался в Столицу по державному указу. Сотни имён, со всех окраин и из самого сердца страны.

Их предстояло рассортировать ему лично.

Он работал неспешно, вдумчиво. ОКО видело каждого. За тридцать лет в конторе Крайнов собрал такую картотеку, какой не было ни у кого в державе, – он знал подноготную всех, кто хоть что-то значил, и многих, кто не значил ничего.

Курсор полз по именам.

Вот замелькали свои, знакомые. Мелкая чиновная сошка с периферии, главы умирающих городков и нищих районов. Крайнов вглядывался в серые усталые лица на голограммах, и где-то под коркой профессионального безразличия теплело что-то живое. Этих он тоже знал. Знал, кто из них тащит свой край на горбу, латая прорехи последним, что есть. Кто не своровал ни кредита не оттого, что не смог дотянуться, а оттого, что совесть не пустила.

Имя Савелия Игнатича он отыскал в общем списке и задержал на нём курсор.

Мэр крохотного городка, каких в державе без счёта. Крайнов открыл тонкую папку. Третью зиму чинит прохудившуюся котельную на голом упрямстве, заваливает область прошениями, на которые никто не отвечает. Ни единого тёмного пятна за всю серую честную жизнь. Дурак, сказали бы те, увешанные орденами. Мог бы устроиться, как все, но… не устроился.

Крайнов поставил пометку. «Зелёный коридор. Безопасность обеспечить. В зал без досмотра».

Таких, как Савелий, он метил зелёным одного за другим, и работа эта была ему по душе. Тридцать лет он только и делал, что копал чужую грязь да выводил на чистую воду мразь. А тут вдруг выпало обратное – оберечь честных. Расстелить им мягкую дорожку туда, где их впервые в жизни не унизят, а выслушают. Мелочь, а душу грело.

Потом пошли другие.

Кортежи министров. Караваны губернаторов. Хозяева жизни, что ехали в Столицу с обычной своей ленцой, уверенные, будто катят на рядовое политическое торжище – потолкаться, поторговаться, поделить должности. Они и не чуяли, что им грозит.

Этих Крайнов метил красным.

Курсор холодно полз по сытым рожам, и за каждым тянулся незримый шлейф из дел и схем, которые Око берегло до поры. Князев, Барышников, и прочие, помельче, но из того же гнилого теста. Красная метка ложилась на них и за этой меткой уже выстраивалась вся машина.

Потому что метили не только господ.

Крайнов раскрыл боковую сводку – на охрану. На личных псов, что ехали при хозяевах. Наёмные ликвидаторы, отставные гвардейцы, просто наемники и прочее и прочее. Каждый клан, каждый зарвавшийся министр тащил с собой целую свору.

Сегодня их тоже выключат.

Крайнов вёл сортировку дальше, имя за именем, и складывал из живых людей две стопки. В одной – те, кого впервые за их горькую жизнь встретят как гостей. В другой – те, кого встретит эшафот.

Агнцы направо. Козлища налево.

Старый библейский счёт, который держава тридцать лет вела наоборот, наконец сводился как должно.

В дверь коротко стукнули, и вошёл начальник оперативного отдела.

Майор Серов был из тех людей, что докладывают стоя навытяжку даже наедине. Сухой, поджарый, с непроницаемым лицом служаки, он остановился у стола и заговорил без вступлений.

– Виктор Палыч, периметр развёрнут. Докладываю по узлам.

Крайнов кивнул, не отрываясь от терминала.

– Связь под нашей рукой целиком. – Серов чеканил слова. – Глушилки стоят кольцом, от внешнего обвода до самой резиденции. По команде гасим эфир разом, во всём центре. Ни один звонок наружу не уйдёт, ни одна радиограмма границу не перескочит.

– Спутники?

– Перекрыты. Излучатели на позициях, орбитальный канал давим в момент. Случись у кого личный маячок – толку с него не будет.

Крайнов снова кивнул. Серов перевёл дух и продолжил.

– Залы резиденции прослушиваются насквозь. Что бы они там ни шептали по закоулкам – ляжет нам в запись до единого слова. Подразделения заняли ключевые точки города. Сидят тихо, в гражданском, повода для шума не подают.

– Охрана гостей?

– По вашей разметке. – Серов позволил себе усмешку, которую тут же согнал с лица. – Группы встречи готовы. Свору заворачиваем на дальних подступах, разоружаем.

– Хорошо. – Крайнов поднялся из-за стола.

Он шагнул к стене, и та по его жесту погасла, обернувшись огромной тактической картой Столицы.

Город лежал перед ним как на ладони, и весь он был накрыт. Каждая точка стояла на своём месте, каждое кольцо смыкалось с соседним, и вместе они складывались в единую конструкцию, какую он выстраивал не одну неделю. Внешний обвод глушил связь. Средний держал дороги и узлы. Внутренний стягивался удавкой вокруг места, где вот-вот соберётся вся гниль державы.

Получилась огромная мышеловка на целый город, выверенная до последнего винтика.

Звери съезжались в неё сами, уверенные, что едут пировать. Они войдут под весенними цветущими сводами, рассядутся в мягких креслах, разложат бумаги, приготовятся торговаться. А вокруг них уже захлопнулись стены, которых они не видят. Ни одна крыса не выскользнет из этого города. Ни один тревожный звонок не дойдёт до тех, кто мог бы прийти на помощь. Пусть раньше они были неуловимы и утекали сквозь пальцы, но не в этот раз…

На столе вспыхнул терминал. Высший приоритет, особый канал, на котором с Крайновым говорил один-единственный человек в державе.

Он шагнул к столу и принял вызов.

Голос Воронова прозвучал в кабинете.

– Виктор. Списки готовы?

Крайнов выпрямился из уважения к Воронову, даже если тот не видит.

– Так точно, мой Лорд. – Голос его был сух и ровен, под стать голосу в трубке. – Собрано на каждого. Зелёных провели, красных ждём. Город закрыт наглухо.

В трубке помолчали. Воронов взвешивал сказанное – Крайнов знал эту паузу и научился её уважать.

– Хорошо, – обронил Лорд. – Начинай.

Связь прервалась.

Крайнов снял с вешалки фуражку и надел её. Взял со стола тонкую папку. В терминале лежало всё, но эту папку он собрал по старинке, на бумаге.

Он оглядел кабинет. Цветущий парк за окном, потухшую карту, опустевший стол. Всё было сделано здесь. Остальное решится там.