Текст книги "Темный Лорд Устал. Книга XI (СИ)"

Автор книги: Afael

Соавторы: Алексей Сказ
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Да. Она бы могла. Одно её слово, и род в новой системе. Но она его не скажет.

– Почему? Мы же её родители. Игорь, мы же её…

– Потому что мы её похоронили заживо. – Он поднялся из кресла. – Я вычеркнул её из завещания. Ты месяц возила её по менталистам, лечила от «одержимости». Для неё мы умерли раньше, чем Империя. Напиши ей письмо – она его не откроет. И будет права.

Он подошёл к окну и впервые за четыре дня отдёрнул штору. За стеклом стоял серый осенний день, голый парк, прямая аллея до самых ворот. Где-то там новая власть разворачивала свои зелёные пункты, и страна выстраивалась к ним в очередь.

Прямой ход к дочери закрыт. Значит, нужен непрямой.

Игорь Орлов смотрел на аллею, и его голова уже перебирала фигуры новой доски в поисках единственной, к которой у бывшего патриарха ещё мог найтись ключ. И эту фигуру…

…он нашёл к полуночи.

Игорь засел в кабинете, впервые за четыре дня велев подать кофе вместо успокоительного, и методично перетряхнул всё, что приносила в имение служба сплетен – последняя служба старого мира, которая работала исправно. Письма уцелевших знакомых, перехваты болтовни столичных салонов, донесения управляющего, у которого свояк служил во Дворце. Из этого мусора Игорь всю жизнь умел добывать золото.

Золото нашлось в письме старухи Вяземской, дальней кузины. Среди причитаний о реквизированных конюшнях она ядовито сообщала свежую столичную новость: подготовку Большого Совета, на который согнали всю Империю, Лорд-Протектор поручил не министрам и не военным. Распорядителем исторического события назначен его родной дед – «тот самый бесноватый Воронов, друг мой, вы помните его по скандалу на юбилее Шуйских, когда он увёл у патриарха любовницу вместе с каретой?».

Игорь отложил письмо и долго смотрел в стену.

Старика Воронова он помнил. Их поколение его помнило прекрасно – такое не забывается. Картёжник, дуэлянт, гроза чужих жён, человек, которого за полвека выставили из всех приличных домов Империи, причём из некоторых дважды. Клан Вороновых при нём докатился до положения провинциальной шутки. Когда старик исчез куда-то на Восток, высший свет вздохнул с облегчением.

И вот теперь этот человек сидел в центре новой администрации. Распоряжался приёмом, на который съедется вся страна. Внук-Демиург, отгородившийся от мира своими розами, доверил деду парадный фасад новой власти.

Игорь медленно допил остывший кофе.

Расклад вырисовывался ясный. К Дарине хода нет. К Воронову – тем более: с тем же успехом можно писать письма грозовому фронту. Новые функционеры Эдема, все эти инженеры и целители, разговаривают на языке пользы, которого Игорь не знал и выучить уже не успеет. Но дед – дед был из старого теста. Азарт, тщеславие, любовь к красивому жесту, слабость к лести и к хорошему коньяку. Этот язык Игорь Орлов знал прекрасно.

Риск, разумеется, был. Старик непредсказуем, как погода в горах, и вполне способен зачитать письмо Игоря вслух на Совете, для общего веселья. Но Игорь Орлов взвесил всё ещё раз и нашёл, что терять ему, в сущности, нечего. Хуже прошлогодней листвы статуса не бывает.

В дверях кабинета возникла жена – в халате.

– Ты что-то придумал, – сказала она.

– Придумал.

– Это опасно?

– Это унизительно. – Игорь усмехнулся, и усмешка вышла почти живой. – Мне предстоит льстить человеку, которого я давно выставил за порог. И благодарить судьбу, если он соизволит дочитать письмо до конца.

Жена подошла ближе и голос не дрогнул:

– Ради Дарины?

– Ради Дарины.

– Тогда пиши, – просто сказала она. – Гордость я оплачу. У меня её больше не осталось.

Игорь кивнул и подтянул к себе терминал связи. Чистый лист засветился в темноте кабинета, ожидая первых слов – самых дорогих слов в жизни человека, который никогда никого ни о чём не просил.

Время гордости прошло. Наступало время договариваться с самым непредсказуемым пенсионером Империи.

Глава 9

Брусилов не любил кабинет Лорда-Протектора и стыдился этой нелюбви.

Стыдился, потому что человеку, который вытащил его из навоза, полагалось доверять без оговорок, а кабинет всё равно вытягивал из старого генерала холодный пот. Дело было не в обстановке – обстановка как раз успокаивала: простой стол чёрного камня, две голограммы в воздухе, ни трона, ни стражи, ни золота. Дело было в хозяине. Брусилов сорок лет читал людей по лицам, по дыханию, по тому, как человек держит спину, – и об это лицо его чутьё ломалось, как нож о Стену. За столом сидел кто-то, кого нельзя было прочесть. Кто-то, кому ты неинтересен ровно до той секунды, пока не понадобишься.

Год назад этот кто-то скормил его триста танков лесу. Без злобы, без боя – лес просто проглотил стальную лавину, аккуратно вынул экипажи и пропустил внутрь живыми. Брусилов до сих пор помнил, как корни оплетали танковые ряды, которые он отправил на Стену, будто разворачивали подарок. А потом был плен, горячий душ, сытная еда – и должность «главнокомандующего сельскохозяйственного фронта». Полгода генерал, бивший армии, копал пруды для лосося под началом шеф-повара. И за эти полгода понял о новой власти больше, чем за всю войну против неё.

Понял главное: тут не врут и не воруют. Тут каждый росток получает ровно за то, что отдаёт. Поэтому, когда отгремела война и Воронову понадобились руки, чтобы привести в чувство имперскую армию, – Брусилов пошёл служить без раздумий. Не из страха. От усталости по делу, которое имеет смысл.

Сейчас он стоял навытяжку рядом с Захаровым и докладывал, а Лорд слушал вполуха, правя что-то в своей голограмме. Это Брусилова не задевало. Он уже выучил: Воронову можно докладывать хоть стихами, лишь бы по сути и без эпитетов.

– … основные силы под контролем, мой Лорд. – Захаров закончил сводку и щёлкнул каблуками. – Генштаб переформирован, округа присягнули. Сорок два человека из старого командования отстранены, девятнадцать под следствием. Очаги неповиновения остались – гарнизон в Белой Гавани, два полка на юго-западе. Изолированы, снабжение перекрыто. Прогноз: самороспуск в течение месяца.

Воронов кивнул, не отрываясь от схемы. Настал черёд Брусилова, и старый генерал внутренне подобрался, потому что нёс дёготь, а нести дёготь начальству он привык по старым правилам – а старые правила гласили, что гонца с дурной вестью бьют первым.

– Восточный Предел, мой Лорд, – начал он. – На бумаге благолепие: штабы присягнули, рапорты в срок, лояльность подтверждена. По факту – глухая стена. Моих офицеров связи принимают с оркестром, возят по гарнизонам, поят до изумления и не показывают ничего. Численность не сверить, склады не вскрыть. Капитан мой сунулся к рудникам без сопровождения – завернули на третьем посту. Вежливо. С корзиной грибов. – Он перевёл дух и добавил прямо: – Регион живёт сам по себе. Столицу терпит из приличия.

Тут полагалась гроза. Брусилов всем телом, всеми сорока годами службы ждал грозы: вот сейчас хозяин потемнеет лицом, грохнет ладонью по столу, прикажет двинуть на Предел дивизии и вскрыть эту наглость, как консерву. Так реагировал бы любой владыка, какого Брусилов знал. Неповиновение – оскорбление, оскорбление смывают железом. Святая троица: гнев, танки, штурм.

Он даже заготовил ответ – что три дивизии поставит на Предел за две недели.

Воронов перелистнул схему и сказал:

– Восток подождёт.

Брусилов моргнул. Захаров рядом удержал лицо, но плечи у него дрогнули – он тоже ждал грозы и тоже не получил.

– Мой Лорд, при всём уважении… – начал Брусилов и осёкся, не зная, как возразить против такого спокойствия.

– Регион никуда не денется. – Воронов наконец поднял глаза. – Считай, он уже мой, просто пока не знает. Его судьба решается в других кабинетах, не трать на него мыслей. У меня для вас есть кое-что поинтереснее.

Брусилов промолчал, переваривая. За этим коротким «решается в других кабинетах» стояло что-то, чего генералу не показывали, и он впервые поймал себя на странном чувстве: не на обиде, что не посвящают, а на спокойствии. Раз Лорд сказал, что Восток уже его, – значит, так и есть. Лес тоже проглотил триста танков молча, без объявления.

– Слушаю, мой Лорд.

Воронов отодвинул голограмму.

* * *

– С сегодняшнего дня начинаете экстренную подготовку воздушно-десантных дивизий. Все четыре. Программу доучивания Фея сбросит в штаб к вечеру. Сроки сжатые – отсев не жалеть. Кто не тянет, в резерв без сантиментов.

Брусилов слушал, и где-то под рёбрами начало теплеть.

– Вооружение менять под ноль. Старьё на склады, дивизии насытить по высшему разряду: адаптивная броня, рельсовые комплексы, штурмовые платформы. «Центурионов» придать по две роты на дивизию, машины с последних линий, усиленная серия.

– «Центурионов» – десанту? – переспросил Захаров, и в голосе его прорезалось что-то жадное.

– Десанту.

Брусилов стоял молча, но внутри у него уже шла своя работа. Он складывал услышанное, как складывал всю жизнь, по-штабному, и сумма выходила одна. Экстренные сроки. Полная замена вооружения. Тяжёлые экзоскелеты – не пехоте поддержки, а воздушному десанту, силе прорыва, острию. Это не оборона. Обороне не нужна скорость и не нужен сброс с неба. Так готовят только одно – молниеносный удар. Далеко, быстро и всей мощью сразу.

Усталость, копившаяся в нём месяцами – бумаги, присяги, кадровые чистки, тоска штабной крысы, – слетела разом, будто кто-то содрал старую кожу. Он распрямился. Где-то в глубине, под сединой и больными коленями, шевельнулся молодой Брусилов – тот, что водил «Минотавров» в Разломы и жил ради этой вот секунды перед прыжком.

Краем глаза он видел Захарова. С тем творилось то же самое: десантник весь подобрался, как пёс на стойке, и в глазах зажёгся сухой жёлтый огонёк, какой Брусилов знал по другим войнам. По эту сторону фронта это означало, что кому-то очень скоро придётся плохо.

– Разрешите вопрос, мой Лорд. – Захаров честно старался согнать с лица улыбку, и честно проигрывал. – Экстренная подготовка – это сроки. Сроки – это цель. Нам нужна диспозиция. Куда сброс?

Воронов выдвинул ящик стола и достал кинжал.

Чёрный, изогнутый, с зелёной вязью рун по лезвию. Руны слабо светились. Он положил клинок на стол остриём к генералам.

– Полюбуйтесь. Прислали с курьером. – Воронов повернул кинжал, чтобы было видно обоим. – Шейх Аль-Рахим, южный Халифат. Клинок Кровного Долга – по тамошним обычаям официальное объявление вендетты. Шейх обещает вырезать мою семью. Передовую разведку его ассасинов Аудитор выловил в порту три дня назад.

Брусилов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

Не от вида кинжала – кинжалов он навидался. От наглости. Какой-то надушенный царёк с другого конца света грозит резнёй семье человека, который вытащил Брусилова из навоза, который поднял на ноги целую Столицу за одну ночь, который скормил лесу триста танков и даже не вспотел. Этот песчаный шейх не понимал, на что замахнулся, – а Брусилов понимал, и от этого непонимания врага его трясло.

– Щенок, – выдавил он. – Мой Лорд, да мы его в порошок…

Воронов поднял руку, и генерал умолк.

– Сам по себе жест меня не занимает. – Тон Лорда не изменился ни на йоту, и от этого ровного спокойствия Брусилову вдруг стало холоднее, чем от любого гнева. – Букашка из пустыни объявила мне войну. Прикажете оскорбиться? Я не оскорбляюсь на насекомых и на погоду. Я бы выловил его убийц, вернул по частям и забыл к ужину.

Он отложил кинжал.

– Но Фея покопалась в финансах его солнцеподобия. Суверенные фонды шейха – та самая чёрная дыра, куда десять лет утекали украденные имперские деньги. Львиная доля всего, что ваша бывшая элита вывезла из страны, лежит у него в банках. Триллионы. Деньги этой земли, на которые ей теперь отстраиваться.

Воронов помолчал секунду.

– Мы их вернём – все до монеты. А шейха накажем за глупость – так, чтобы запомнили и другие.

Дальше он ничего не объяснял, и Брусилову объяснять было не нужно. Деньги, месть, чистая цель – для генерала этого хватало с лихвой. Но в самой будничности, с какой Лорд произнёс «накажем, чтобы запомнили другие», Брусилов расслышал второе дно. Он не понял его до конца – куда ему, – но почуял спиной: речь не о шейхе. Шейх тут случайный, первый подвернувшийся. Речь о том, чтобы весь мир, который сейчас затаив дыхание смотрит на Эдем и прикидывает, можно ли его щупать, – получил ответ. Один раз. Наглядный. На века.

Воронов смотрел на дальнюю стену, и на миг генералу показалось, что хозяин кабинета думает не о Халифате, а о чём-то куда большем, на что у Брусилова не хватало ни карты, ни воображения.

– Вопросы? – спросил Воронов, возвращаясь в комнату.

Генералы переглянулись. И Брусилов увидел на лице Захарова то же, что чувствовал сам, – не ярость уже, не штабную серость, а чистый восторг человека, которому после года бумажной каторги вручили работу мечты. Пересечь полмира, вскрыть оборону древнего богатого царства новейшим железом, забрать назад казну целой страны и проучить зарвавшегося владыку – о таком приказе старые псы не смели и грезить.

– Никак нет вопросов, мой Лорд! – Захаров вытянулся в струну. – Разрешите приступать?

– Приступайте. Готовность доложите через неделю.

Они отдали честь – слаженно, с оттяжкой, по-парадному, как не козыряли уже давно, – и развернулись к выходу едва не строевым.

– И вот ещё, – сказал Воронов им в спину.

Генералы обернулись. Лорд взял со стола кинжал и неторопливо провернул его в пальцах, разглядывая светящиеся руны.

– Прежде чем начнём – мы этой букашке позвоним. – Уголок его рта едва заметно дрогнул. – Лично. Поинтересуемся, как он вообще до такого додумался.

* * *

В коридоре, отойдя от дверей кабинета шагов на двадцать, Захаров наконец дал себе волю и выдохнул сквозь зубы – длинно, как выпускают пар.

– Слыхал? – Он повернулся к Брусилову, и улыбка наконец прорвалась на волю во всю ширь. – Все четыре дивизии. Под ноль перевооружить. «Центурионы» десанту. Старик, да я о таком в самых сладких снах не просил.

– Слыхал, – отозвался Брусилов.

Он шёл медленнее десантника – колени, будь они неладны, к перемене погоды ныли особенно, – но внутри у него тоже всё гудело, как провод под током. Сорок лет службы. Три войны, два десятка Разломов, плен, навоз, пруды для лосося. Старый генерал думал, что отвоевал своё, что огонёк внутри потух навсегда, залитый предательством и грязью. А огонёк, оказывается, просто ждал достойного дела.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал он. – Сорок лет служу. Под тремя императорами, под Долгоруким, под чёртом лысым. И всякий раз, как объявляли войну, у меня внутри холодело. Думал о вдовах, о похоронках, о том, сколько мальчишек не довезу обратно. А сейчас стою и понимаю – не терпится. Первый раз в жизни не терпится на войну. Стыдно даже.

– А чего стыдного. – Захаров пожал плечами. – Раньше тебя в мясорубку гнали за чужую жадность. Помнишь, как твоих «Минотавров» положили, чтобы клановый сынок ноги унёс? Вот за то и холодело. А сейчас – за дело. За своего, который ни одного нашего зря не положит. Это другое.

Брусилов промолчал. Он вспомнил лес, проглотивший его танки и вернувший экипажи живыми, до единого человека. Вспомнил Лорда, которому проще было пропустить тысячу двести пленных внутрь, чем потерять их в бою. Воронов не разменивал людей. Ни своих, ни чужих, если без того можно обойтись. Странное чувство для того, кого все звали чудовищем.

– За своего, – повторил он наконец. – Это да. За своего и помирать не страшно.

– Помирать рано. – Захаров хлопнул его по плечу, и от хлопка у старого генерала екнули колени. – Сначала надо одному пустынному царьку объяснить географию. Пойдём, дед. Нам теперь четыре дивизии будить, а времени – неделя.

Они свернули к лифтам – два старых пса, которых система ломала всю жизнь, а потом нашёлся хозяин, давший им и оружие, и цель, и право снова чувствовать себя молодыми.

За их спинами в кабинете Лорд-Протектор уже отложил кинжал и вернулся к схеме энергоузлов на южной ветке. Звонок надушенному солнцеподобию мог подождать до завтра.

Сначала – розы.

Глава 10

Шейх Аль-Рахим возлежал на горе шёлковых подушек и смотрел на то, как мир в обычном порядке работает на него.

Тронный зал плавился от роскоши. С потолка свисали золочёные клетки с певчими птицами, по стенам струились фонтаны, подкрашенные розовым и пахнущие лепестками. В курильницах тлели смолы, сизый дым лениво полз под сводами вместе с дымом его кальяна. У ног, на коврах ценою с небольшой город, дремали наложницы. Аль-Рахим затянулся, выпустил струю к потолку и в который раз подумал, что родился правильным человеком в правильном месте.

Мир был устроен просто, и разгадал он его ещё мальчишкой. Правят две вещи: деньги и древняя кровь. У него имелось и то и другое. Золота – больше, чем у иных континентов. Кровь – древнее самой Империи, его род тянулся к первым халифам пустыни. Всё прочее – армии, законы, пышные речи о чести – служило этим двум истинам лишь украшением, как шёлк украшает голое тело.

На Северную Империю Аль-Рахим смотрел сверху вниз, словно на богатого покойника. Тысячелетняя громада, что веками пугала пустыню своими легионами, сгнила изнутри и теперь разваливалась на куски. И самое сладкое – разваливалась прямо ему в карман. Последние десять лет имперские князья, губернаторы, генералы, вся эта свора надменных шакалов, что прежде брезговала смотреть в его сторону, крадучись несли к нему ворованное золото. Триллион за триллионом. Они умоляли спрятать их состояния в его банках, подальше от собственного тонущего корабля, и целовали ему руку за эту милость. Половина украденной казны Империи лежала теперь в его подвалах. Он стал банкиром воров, пауком, в чьей паутине запуталось богатство целого государства.

Одно лишь имя могло согнать с его лица эту сытую улыбку – Вороновы.

При мысли о роде Вороновых Аль-Рахим скривился, и сладкий дым показался горьким. Старый Воронов, дед нынешнего лесного выскочки, не так давно нанёс ему оскорбление, которое не смывается ничем, кроме крови. Старик навестил его в качестве гостя и обокрал, прихватив его любимый «Солнечный янтарь» – сердце всего дворца. Унёс нагло, средь бела дня. Разнёс ворота, угнал личный автомобиль и смел сбежать. С тех пор половина пустынных дворов посмеивалась за спиной шейха. Такое не прощают.

Но Аль-Рахим не из тех, кто глотает обиды. Старого вора было не достать – тот укрылся в северном логове своего внука. Зато сам внук, этот мальчишка, ответит сполна. И за деда, и за «Янтарь», и за саму дерзость существовать.

Не так давно шейх отправил в Эдем Клинок Кровного Долга – чёрный кинжал, что по обычаям пустыни означал вендетту до седьмого колена. Следом, тенью за клинком, в северный город ушёл отряд лучших ассасинов гильдии. Сейчас они уже там, среди серых улиц, ждут лишь сигнала, чтобы вырезать весь род Вороновых под корень.

Аль-Рахим улыбнулся и снова потянулся к мундштуку. Он живо рисовал себе в воображении, что творится сейчас в далёком Эдеме. Юный Лорд наверняка получил кинжал и побледнел. Узнал про ассасинов и не спит ночами, вздрагивая от каждой тени. Прикидывает свои жалкие силы против мощи Халифата и понимает, что обречён. Скоро, совсем скоро мальчишка приползёт на коленях – звонить, торговаться, вымаливать пощаду, предлагать вернуть «Янтарь» да золотые горы впридачу. И тогда шейх насладится каждой секундой его унижения.

Словно подслушав его мысли, в зал торопливо вошёл помощник, согнулся в поклоне и замер, не смея поднять глаз.

– О Солнцеликий, – выдохнул он. – Вызов из империи. Вызывают по защищённому каналу. Сам новый Лорд.

Улыбка Аль-Рахима стала шире. Он не ошибся. Мальчишка не выдержал и недели.

Шейх не шелохнулся. Выдержал долгую, ленивую паузу, ровно такую, чтобы там, на другом конце канала, почувствовали, кто кого здесь заставляет ждать. Затем небрежно махнул унизанной перстнями рукой.

– Выведи на большой экран. И пусть запомнит: к Солнцеликому не врываются. К нему просятся.

Он поудобнее устроился в подушках, согнал ленивым жестом наложниц и приготовился насладиться зрелищем. Сейчас посреди зала появится бледный мальчишка с трясущимися губами. Будет лебезить, юлить, набивать цену своему жалкому прощению. Аль-Рахим выслушает, поморщится – и заставит щенка ползать подольше, прежде чем смилостивится.

Воздух посреди зала дрогнул, и развернулась голограмма.

Бледного мальчишки в ней не было.

В кресле, вполоборота к камере, сидел человек и спокойно пил чай. Молодой, да, но в этом спокойствии не нашлось ни капли той дрожи, что шейх себе предвкушал. Лорд даже не смотрел в его сторону. Он разглядывал что-то за кадром, неспешно отпивал из чашки и всем своим видом показывал, что вызов в далёкий Халифат занимает его примерно как погода за окном.

За спиной Лорда, не шевелясь, возвышались две громадные фигуры в тёмных мундирах. Лица каменные, взгляды пустые и тяжёлые. Они выглядели так, будто давно сбились со счёта убитым. Просто стояли – и от их неподвижности по залу словно протянуло сквозняком.

На один удар сердца Аль-Рахим растерялся. Картинка не складывалась с той, что он рисовал себе минуту назад. Растерянность, впрочем, была недолгой: гордыня тут же затопила её, подсунув удобное объяснение. Мальчишка строит из себя невозмутимого. Расслабленная поза, скользящий мимо взгляд – дешёвый трюк, бравада зверька, загнанного в угол. Тем слаще будет смотреть, как эта маска затрещит по швам и проступит настоящее лицо.

Аль-Рахим поднялся с подушек – впервые за всё утро – и шагнул в самый центр проекции, чтобы его фигура нависла над сидящим Лордом. Так-то лучше. Так каждый увидит, кто здесь гора, а кто песчинка.

– Так-так. Сам соизволил позвонить, – начал он, смакуя каждое слово. – Что, припекло, северный выскочка? Решил на коленях вымолить пощаду, пока я не стёр твою нору с лица земли?

Воронов не ответил. Он даже не поднял глаз – отпил из чашки, поставил её обратно, и пар над ней качнулся в ленивом воздухе.

Молчание только раззадорило шейха. Конечно. Что мальчишке ответить? Язык присох к нёбу от ужаса. Аль-Рахим расправил плечи, упиваясь моментом.

– Молчишь? Правильно. А теперь слушай, что…

Он не договорил.

Воронов, так и не подняв глаз, потянулся куда-то в сторону и положил на стол перед собой узкий клинок в чёрных ножнах. Длинные пальцы неспешно повернули его в свете, открывая рукоять.

Аль-Рахим осёкся.

Воронов наконец посмотрел на него.

– Твоё? – спросил он со скукой.

– Слушай меня, мальчишка, и слушай внимательно, – раскатился под сводами его голос, привыкший повелевать. – Ваша Империя – гниющий труп. Сидите на падали и воображаете себя владыками.

Он перевёл дыхание, наливаясь яростью пополам с удовольствием.

– Твой дед – вор. Он осквернил мою сокровищницу и унёс то, что принадлежало мне. А ты, его щенок, смеешь носить это имя и дышать со мной одним воздухом. Я уже послал тебе Клинок Кровного Долга – ты знаешь, что это значит. Мои ассасины уже в твоём городе, среди твоих людей, куда ближе, чем ты думаешь.

Шейх раскинул руки, упиваясь каждым словом.

– Но я милостив, как и подобает Солнцеликому. Верни «Солнечный янтарь» и выплати виру за оскорбление – золотом, втрое против украденного. Преклони колено передо мной, на глазах у всего вашего двора. Сделай это сейчас – и, быть может, я оставлю тебе жизнь. Откажешься – мои люди вырежут твой род до седьмого колена, а голову твою я насажу на копьё у самых моих ворот.

Выдав всё это, Аль-Рахим победно умолк и замер в центре проекции, упиваясь моментом.

Теперь он ждал. Ждал, что мальчишка дрогнет, а в его глазах вспыхнет страх. Возможно, он плеснёт ответной угрозой, или дрожащим голосом начнёт торговаться, сулить деньги, молить об отсрочке. Шейху было всё равно, что именно. Любая из этих реакций означала бы одно: удар достиг цели. Его услышали, испугались, приняли всерьёз и это подтвердит, что он, Аль-Рахим, по-прежнему сила, с которой считаются.

Вот только он ничего из этого не сделал.

Воронов выслушал обещание вырезать его род до последнего младенца с тем же выражением, с каким слушают сводку погоды в краю, куда не собираются ехать. Ни тени страха не отразилось на его лице. Ни вспышки гнева или демонстрации оскорблённого достоинства. Шейх не увидел даже простого любопытства. Воронов дослушал, поставил чашку на блюдце – фарфоровый звон долетел даже сюда, через полмира, – и едва заметно повёл плечом, словно стряхивая что-то надоедливое.

Воронов скользнул по нему равнодушным взглядом, каким окидывают пустое место, и отвернулся. Не удостоив шейха ни единым словом, он лениво перевёл глаза на одну из каменных фигур за спиной и едва заметно кивнул.

Что-то надломилось в Аль-Рахиме с почти слышным треском. Он стоял посреди своего тронного зала, в сердце своей роскоши, владыка золота и древней крови. И его перелистнули, как скучную страницу.

В горле у Аль-Рахима пересохло. Да кем этот мальчишка себя возомнил?

Один из двух стоящих людей за спиной Лорда сделал шаг вперёд. Пол под ним, кажется, дрогнул бы, будь это не голограмма. Массивная фигура вдвинулась в самый центр кадра и заслонила собой сидящего Воронова целиком, словно того и не было. Теперь весь экран занимал генерал, что было видно по погонам – обритый наголо, с лицом, по которому будто прошлись наждачкой. Одной руки у него не было и ее заменял высокотехнологичный протез. Шейх не припомнил чтобы подобные вещи вообще производили где бы то ни было.

Аль-Рахим задохнулся от возмущения. С ним, владыкой Халифата, потомком первых халифов, вздумал говорить наёмный солдат – прислуга, мясо, которое покупают за горсть монет.

Возмущение, впрочем, длилось недолго. Генерал заговорил.

– Слушай сюда, пустынный шакал. – Голос военного был похож на лязганье траков. – Повторять не стану, так что лови с первого раза. У тебя сорок восемь часов. За это время ты переведёшь каждый украденный рублевый кредит Империи из своих офшоров обратно в Столицу. До последней монеты. Куда и как – инструкции твои банкиры получат через час.

Аль-Рахим наконец обрёл голос. Возмущение выплеснулись наружу.

– Да как ты… Ты понимаешь, с кем говоришь? Кому угрожаешь? У меня армия! Лучшее ПВО, флот, боевые маги! Одно моё слово – и…

– Знаю, – оборвал генерал. Он не повысил голоса, и оттого вышло только страшнее. – Видел сводки по твоим игрушкам.

Захаров чуть подался к камере, и каменное лицо заполнило весь экран.

– Теперь вторая часть, она короче. Если через двое суток на наших счетах не досчитаются хотя бы одной монеты, мои воздушно-десантные дивизии прилетят и объяснят тебе условия капитуляции. Вот в этом самом зале, где ты сейчас стоишь. – Пауза. – Время пошло.

Экран погас.

Они повесили трубку первыми.

Несколько долгих секунд Аль-Рахим тупо смотрел на тёмный прямоугольник там, где только что висела проекция. Зал давил тишиной. Мозг отказывался складывать случившееся во что-то осмысленное, прокручивал последние мгновения снова и снова и всякий раз спотыкался об одно: с ним так не разговаривают. С ним так не разговаривал никто и никогда.

А потом тишину… прорвало.

– Падаль! – Голос сорвался на визг и заметался под сводами. – Снежная падаль с северных пустошей смеет угрожать мне? В моём доме⁈ Грозить мне солдатским сапогом, будто я лавочник, недоплативший пошлину⁈

Аль-Рахим взревел, схватил с подставки нефритовый кувшин, реликвию, что пережила четыре поколения его рода, и с размаху запустил им в стену. Драгоценный камень брызнул крошевом, осыпался к подножию трона сверкающей пылью. Слуги у дверей вжались в стены, боясь дышать.

Он метался по возвышению, задыхаясь. Отдать деньги? Вернуть всё, что годами стекалось в его сундуки, по первому слову выскочки, возомнившего себя непонятно кем? Никогда. Сама мысль была унизительнее смерти! Гордыня, копившаяся в нём поколениями, вскинулась во весь рост и заглушила тонкий голосок благоразумия.

– Собрать Совет! – рявкнул он. – Сюда! Немедленно!

Зал наполнился людьми прежде, чем смолкло эхо. Командующий его наёмными легионами, грузный человек в золочёной броне. Глава гильдии теней, неприметный и тихий. Распорядители, военные чины, советники – все согнулись в поклоне, ловя каждое слово владыки.

– Поднять всё, – голос Аль-Рахима снова налился властью. – Каждую батарею ПВО – в полную готовность. Стянуть войска к столице. Если хоть одна имперская железка войдёт в моё небо, сбивать, не спрашивая.

Он повернулся к тихому человеку в углу.

– А ты сними своих псов с поводка. Мне плевать, сколько их ляжет. Этот… Воронов должен умереть. Сегодня, завтра, как угодно. Принесёшь мне его голову – завалю гильдию золотом по самую крышу!

Он обвёл взглядом склонённые спины, и грудь раздулась от вернувшегося ощущения силы.

– Я утоплю их сад в крови, а голову этого щенка вздёрну на копьё над главными воротами. Пусть весь мир смотрит, что бывает с теми, кто грозит Халифату!

Наконец Аль-Рахим остался один посреди золотого зала, тяжело дыша, упиваясь вернувшимся всемогуществом. Он объявил войну Эдему и был уверен, что нанесет удар первым.