Текст книги "Атрак (СИ)"

Автор книги: 1ex0

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)

Часть 2

Ещё в те далёкие времена, когда Дракалес только учился у великого Коадира, первейшего из учителей своих, наставник научил своего ученика кузнечному ремеслу. У ратардов оно многим отлично от привычного всякому ремеслу ковки и закалки. Однако это отличие и является причиной столь высокого качества атракских доспехов. В глубоких лавовых озёрах достают чёрные воители особую руду, которая имеет ярко-красный цвет, а после этого из неё и создаются дивные и непробиваемые ни мечом, ни магией доспехи. Но более того, ратарды обладали одной технологией, которая позволяла им быстро и удобно снимать с себя своё обмундирование и таким же образом его надевать. Хотя, конечно, никто из обитателей Атрака никогда не ходил разоблачённым, всё же ратарды научились скрывать весь комплект в одной латной перчатке. Так, если кто захочет походить без доспехов, стоит ему активировать тайный механизм, сокрытый где-то меж металлических складок перчатки, как весь латный комплект в мгновение укладывается в ней. Это также запускает и обратный процесс, когда доспех уже сложен. Коадир рассказал: «Могучий Ксариор обучил нас этому ремеслу, и мы несём частицу его замыслов в нашем облачении». Ксариора Дракалес не видел никогда. Однако ж считал его не менее великим, чем своего отца. Таким образом, тарелон сковал себе свои доспехи и сделал левую латную перчатку вместилищем для всего комплекта. Из той же красной руды выковал будущий томелон себе оружия, с которыми потом учился управляться у могучего Уара. Но те оружия были просто оружиями, безмолвным металлом в руках могучего воителя. Каждый же воитель, умудрённый в боевом ремесле, ведает, что оружие должно стать другом и союзником. «Однако, – осёкся Уар, – Стоит помнить и о том, что превозносить его не стоит, ведь, почуяв власть, клинок вонзится, скорее, в твоё сердце, нежели во вражье. Уважай его, но не ставь выше себя, сражай им врага, но не упивайся этим. Дай ему имя, которое будет его именем, но не твоим или кого-то, кто выше тебя». Таким образом, в тот миг, как Дракалес понял, что меч будет его союзником, молодой воин, именовал своё оружие Óрхом, прокладывателем смертного пути. А в тот самый миг, как понял Дракалес, что два оружия будут более эффективны в сражении, будущий томелон избрал себе второго союзника, кого назвал Гóром, убийцей ненавистных врагов. И таким образом родились два брата-близнеца, готовые всякий раз к бою. Орхом Дракалес наносил всегда первый удар. Был он точен и быстр. Но если попадётся враг, настолько искусный, что у него получится отбить первый выпад Дракалеса, то Гор непременно нанесёт сокрушительный.

Теперь же ваурд шагал по миру безоружный – его руки не сжимали рукояти Орха и Гора. И это было понятно – бог войны ринулся сюда, в мир безмятежности, чтобы учиться смирению и покорять себя, поняв, как можно добиться чего-то, не приложив к этому своей силы. Однако Дракалес мог призвать свои клинки, как призывает владыка на подмогу своё воинство. Не раз уже говорилось, что ваурды и ратарды наделены своего рода магией, которую они таковой не считают. Магия эта имеет множество воплощений, и одно из них – вызывать своё оружие. Стоит Дракалесу позвать близнецов, как тут же явятся клинки к нему в руки, и таким образом из безоружного путника он обратится в могучего воителя. Но пока в этом не было нужды, и воитель в красном шагал безоружным.

Начали опускаться сумерки. И весь мир стал наполняться ещё большим покоем. Дух безмятежности оплетал ещё сильнее. Но ваурду он был ни по чём, потому что пламень войны, пылающий в его сердце, был велик. Настолько велик, что вырывался наружу и не позволял этому духу покоя владычествовать тут. Учителя рассказывали ему, что ночью все существа из обычных миров отягощаются сонливостью. Их силы истощаются, и они вынуждены терять бдительность, вынуждены укладывать свои тела, как будто бы терпят поражение перед невидимым противником, и лежат таким образом очень долго, словно побеждённые. И это нужно было для того, чтобы за это время их силы восполнились, и они все могли с рассветом нового дня продолжить заниматься своими бесполезными делами. И вот, Дракалес видит, как это происходит, как все живые терпят поражение перед ночью и преклоняются перед ней. Однако ж его дух войны был настолько силён, что не позволял этому случиться. А потому все звери, которых одолевала ночь, вынуждены были бодрствовать и бежать прочь от могучей поступи Победоносца. И так прошло три заката и три восхода.

И вначале третьего дня лес расступился, открывая взору бога войны равнину, на которой располагалось поселение людское. Ваурд не сбавлял хода и шёл к тому месту, предвкушая, сколь холоден будет приём к нему. Вспоминая уроки Лиера, Дракалес предполагал, что люди будут с изумлением взирать на него, стоя в первозданных позициях, отбросив все свои ничего не значащие дела, разинув рты и вперив в него взоры. С человеком связано лицеприятие. Что для них ново, то непременно враждебно. Ваурд, ступивший в их земли с благими намерениями, будет встречен как подобает возможному противнику. И если бы Дракалес пришёл в мир этот не для покорения самого себя, то в таком случае нужно было бы опасаться его прихода. Но люд ничего не ведает о том, кто идёт перед ними – это так же Лиер ему поведал, а потому человек станет страшиться попусту.

И вот, светило пересекло уже зенит. Дракалес входит в город. Горделивый взор, статный вид, спокойный шаг. Человек тут же утерял интерес к своим делам. И сотни глаз впились в незнакомца. Во взорах тех застыло изумление, смешанное со страхом. Он вошёл в поселение, уподобившись в том господину, вошедшему в свой дом: широкий шаг, зоркий глаз, целеустремлённый лик. Люди пред ним – ничто, пустота. Ваурд не одарил их даже и мгновением своего взора, потому что глядел он на сам город: низкие деревянные дома, частоколы ростом со взрослого человека, отсутствие врат или каких-либо иных ограждений в том месте. Глаза Дракалеса превращались из горделивого взора завоевателя в презренный укор. «Что это за место? – изумлялся пришелец, – Облик загона для скота в моём сознании рисовался более благородным местом, нежели то, что видится мною». Несомненно, привыкший к боевой обстановке томелон видел многое из того, что являлось противоположностью боевому укреплению в этом людском обиталище. И это было мерзко в его глазах, подтверждая, что человек делает вид воинственности, когда как сам низок в понимании этого. Глядел воитель на деревянные избы и полнился мерзостью также к ним, ведь лишь одной горящей стрелы, пущенной в это место, хватит, чтобы наплодить тут пламя, которое со временем обратится во всепожирающий пожар, и это станет причиной поражения этих людей. Война состоит из множества событий и манёвров. Так, вознамерившиеся сражаться люди будут выстраивать воинства, оглашая округу боевыми приказами, вести переговоры и, не придя к единому мнению, зачнут войну. И та война будет кровопролитной, великой, несущей разрушение и смерть. Тысячи тысяч людей, сотни машин, горечь потери, плач несправедливости, вопли о помощи. Вот война. Но одна горящая стрела, которая станет причиной гибели целого людского поселения… Разве это достойное поражение? Мерзость это – не более! Посмотрел ваурд на частокол и удивлялся, что это за конструкция. Лиер рассказывал ему, что человек ограждает себя неприступной стеной от бед и несчастий, которые поджидают его за гранью поселения, и в голове Дракалеса рисовалась величественная каменная стена невероятных размеров, массивная крепость, которая способна выдержать любой натиск, будь то хоть стихия, бедствие иль человек. Но что видит он сейчас?! Как это можно назвать оградительным сооружением, если даже хищное животное, вознамерившееся отведать человечины, сможет беспрепятственно пересечь это ограждение и, проникнув в город, пожрать любого, попавшегося у него на пути? Также у мудрого ратарда выведал Дракалес, что человечья натура построена по принципу, который дословно звучит так: «Разделяй и властвуй» – что не может человек иметь общие земли и общие дома, что стремится он к разделению и выделению своей доли из общей. Так, получается, что этим частоколом человек лишь определил границы своего города, дав понять другим людям или, быть может, даже животным, что тут берёт начало иная земля. Таким же образом по соображениям ваурда можно было лишь прочертить ту самую границу.

Взглянул владыка войны на людей. Вот, стоят они нагими и неподготовленными: руки опущены, тела не облачены в броню, взоры сосредоточены, разумы оплетены изумлением. Призови бы в этот миг Дракалес Орха и Гора, эти никчёмные существа не сдвинулись бы с места, не потянулись бы к спасению и защите. Ошеломление стало их поражением. Они изумлялись, глядя на великого незнакомца, и это чувство заставляло их позабыть обо всём, оторваться ото всех дум и сосредоточиться на одной цели – созерцании Дракалеса. Что таилось в этой лихорадочной процедуре разглядывания незнакомца, когда человек самозабвенно отдаёт в жертву своё внимание, не ведая причин тому? Каков смысл вложен в это занятие? Быть может, человек ожидает внезапного откровения, что, наглядевшись на нового гостя достаточно долго, они познают его и душам их откроется таинство бытия этого могучего некто? Но бог войны знал, что человечьи отродья лишены способностей, даруемых душой, которые помогают распознавать негласные речи, глядеть в душу и вычерпывать из неё таинства, сокрытые от самого существа. Слабы, глупы, слепы, глухи. Разве может могучий победитель поднять меч на тех, кто повержен с самого рождения? «Увы, – заключил завоеватель, – В этих землях я не отведаю достойного отпора. Стало быть, здесь я лишь проложу дорогу к самообузданию, нежели к своему величию». Конечно, ваурд смог бы обучить этих бездарных созданий боевому ремеслу, чтобы сделать из них отборных бойцов, а далее покорить их, потешив себя своим величием. Но в ином вопрос состоит – достойны ли они почести стать учениками самого Дракалеса? Столь мерзкие и никчёмные создания, которые только и умеют, как беспомощные букашки, барахтаться по земле и вершить совсем бессмысленные деяния, потешая себя осмысленностью своего бытия. «Если найдётся кто, достойнее этого сброда, – пообещал сам себе ваурд, – Тот и станет моим учеником»

Дракалес продолжал шагать по пыльной дороге, собирая на себе всё больше и больше изумлённых взоров. Всякий, увидевший или услышавший о приходе диковинного существа в их земли, норовил поглядеть воочию на чёрного воителя в красных доспехах. Даже первоначальный шум людской толпы, зародившийся, казалось бы, раньше самого человека, стих и застыл в ожидании того, что должно свершиться вскоре. И в тот миг Дракалес отметил для себя странность одну – человек не страшится духа побед, что несёт бог войны за собой – он чувствовал это. Если смотрел люд на исполина с изумлением, то лишь потому как в диковину было видеть ваурда. Именно видеть, а не ощущать его могущество. Боевая аура предвестника войны не имела над ними власти. Она касалась их тел, проникала в их души, вселялась в их сердцах, но ничего не происходило. «Что это за сила, которая не позволяет гнетущей ауре победы довлеть над ними? – недоумевал бог войны, – Быть может, люди не так уж и никчёмны, – но после этого нашёл иное объяснение тому, – Нет же, люди просто ничтожны и не способны внутренним взором отделить угрозу от ничтожности. Их же сопротивляемость моему величию есть итог их слепоты – не видят во мне угрозы, покуда не начну сокрушать» И тут к грозному воителю из толпы выбежало человеческое дитя. Крошечный мальчик предстал перед ликом высокомерного ваурда и без какого-либо страха глядел в оранжевые глаза войны. Материнский шёпот непрестанно призывал несносного мальчишку вернуться, однако несмышлёныш имел интерес к незнакомцу и потому, невзирая на упрёки, спросил: «А как тебя зовут?»

Дети. Лиер ведал Дракалесу и о них. Дети есть воплощение людей, которые зовутся родителями. Объединившись в союз, именуемый семьёй, два человека порождают на свет дитя, которое будет носить признаки внешности и поведения первого и второго родителя. Дракалесу было открыто, что дети слабы и трусливы, неопытны и глупы, потому в сознании его рисовался образ ничтожного человека, ещё более ничтожного, нежели взрослый человек. Неспособно дитя поднять меч, не способно выдержать тяготы и невзгоды войны, не ведает тактик и манёвров, бежит от опасности и вовсе ещё пребывает на стадии развития и познания. Но ныне пред ним предстал мальчик. Дракалес без проблем прозрел его душу, увидел его сердце и выведал намерения. Возможно, Лиер ошибался. А, возможно, этот ребёнок был уникален. Но что видел ваурд теперь? Ни капли страха, ни намёка на бегство – только любопытство, которое этот малыш поспешил утолить. Любое бы иное дитя непременно было бы изничтожено в тот же миг, как предстало пред грозным ликом, но ваурд проникся толикой уважения к нему.

«Дракалес – имя мне, – отвечал ему громогласно ваурд, так что грохот его слов ещё долго оглашал округу своим могучим эхом, – И здесь я для того, чтобы пройти путь познания себя» Ребёнок убрал ладони с ушей и убежал обратно к матери, ведь гром напугал его. Люд же проникся уважением и трепетом перед огромным воителем, ведь кто из них сможет так громогласно высказать своё слово? Ваурд чуял, как трепетал буквально каждый. Словно загнанный в угол враг, ожидающий своей кончины, словно обессиливший беглец, готовящийся к смерти. Руки Дракалеса сжимались в кулаки, в них будущий томелон уже ощущал присутствие своих оружий. Осталось лишь призвать их – и всё, бога войны не остановить, война будет продолжаться, покуда воитель не ощутит себя победителем. Но кулаки разжались, оранжевое пламя, вспыхнувшее в глазах, вновь сделалось тлеющим угольком зрачка, расставленные ноги сошлись вместе – первое испытание Дракалес выдержал. Вражду в сердце бога войны может покорить лишь сам бог, и теперь он познал самообладание, понял, когда нужно воевать, а когда стоит повременить с этим. Возвысил голос во второй раз ваурд и громогласно сказал: «Держу я путь в столицу вашу. А потому спросить желаю, в каком направлении стоит мне путь держать, чтобы в скором времени прибыть туда?» Унялось эхо могучего голоса, но никто ответ дать не осмелился. Трепетали пред его величием все, и даже дети, которые были бесстрашны вначале, стали затыкать уши ладонями, чтобы не пугаться слов громких. Поняв же, что ответ здесь не прозвучит, путник ринулся далее. Люд, держась на безопасном расстоянии, следовал за ним.

Вскоре страх, источаемый людьми, изгладился, и всякий смотрел на ваурда уже с интересом. Однако стоило Дракалесу заговорить с ними, как они вновь прыгали в объятья этого гнусного чувства и не смели разомкнуть уст. И тут к нему подошла женщина. Страх неимоверный испускало её сердце, однако она возымела в себе силы, чтобы заговорить с незнакомцем: «Прошу прощение, великий и могучий Дракалес, но не могли бы Вы потише говорить? А то мой сын боится Вашего голоса»

Женщины. Ещё один вид человеков. Лиер рассказывал о них, сравнивая с детьми – что так же слабы, подобно этим невыросшим людям, однако они не являются на стадии развития, но считаются полноценными людьми. Однако видел Дракалес – стоит ветру дунуть в её сторону, как упадёт она. Такова сущность женская – что им не доступно ремесло мужчин, однако ж, с охотой занимаются иными делами, не требующими физической силы. Даже средь людей бытует такое высказывание – «слабый пол», нарекая таким образом женщин и указывая на их относительную слабость пред мужчиной. Это в мире людском не считается унижением и принимается как подобает обычаю.

«Да будет так» – ответствовал тише прежнего ваурд, однако голос его всё же был громок, на что женщина сказала: «Простите ещё раз, но Ваш голос всё равно громкий» И Дракалес ответствовал ей, понизив его ещё сильнее: «Так что же, мне вовсе шептать?» После чего женщина отошла от него.

Прибыл бог войны в центр городской, там, где более прочего собрались люди. Шум в этом месте был велик, ведь на то он и центр, что людей там собралось множество, и вели речи они, потребные им. В суть их слов было вложено недавнее громыхание, недоумевая, какая гроза может свершиться в этот ясный час. В тот миг, как Дракалес появился там, люд поутих и стал взирать на незнакомца, перешёптываясь и делясь удивлениями. Тарелон озирался вокруг, ощущая отовсюду бешеное сердцебиение. И лишь от одного человека он не улавливал ритм страха и трепета. Это была старуха, сидящая посреди той самой площади.

Старость. Ещё одно определение, касающееся людей. Лиер рассказывал, что человек отличен от всякого существа, проживающего в разных мирах, тем, что жизнь его ограничена временем. Рождается он, проживает век и увядает, обращаясь из молодого в пожилого. И старость есть признак, что близится день, когда глаза его сомкнутся навечно, и никто никогда уже не пробудит его. Такие люди также приравнивались ратардом к слабым, немощным и ничтожным. И Дракалес видел ту, кому суждено было в скором времени сгинуть со свету.

К той старухе подошёл бог войны и, склонившись, говорил почти что шёпотом: «Имя мне – Дракалес. И здесь я для того, чтобы пройти путь познания себя» Ответом же была безмятежность на женском лице, с которым сидела та до прихода ваурда. Сердце её было спокойно и не выражало никакой тревоги. И тогда обратил внимание бог войны на её глаза – были они сокрыты, как словно она спит. И познал ваурд, что слепа она.

Недуги. Ещё один бич людского бытия. Болезни и лишения поджидают человека на его пути жизни. Одни приобретаются в том путешествии, иные под конец вместе со старостью, третьи в самом его начале, когда человек рождается. Шатко бытие этих существ. И всякая хворь может прилипнуть к их телу иль душе. Невезение иль неосторожность могут послужить тому причиной. И человек, несомненно, страдает от этого. И рок тяготит над их душами и принижает весомость их жизни.

Могущественная рука ваурда коснулась плеча пожилой. Женщина, будто очнувшись ото сна, встрепенулась и заговорила: «Кто здесь, отзовись» Незнакомец повторил: «Имя мне – Дракалес. И здесь я для того, чтобы пройти путь познания себя» На что та отвечала: «Путь познания себя? Это мудрое решение. Тем более с таким голосищем у тебя всё получится, я уверена» – «Именно так. И путь мой пролегает к стольному граду. Укажи мне направление, в котором находится он, чтобы его место нахождения не стало для меня преткновением» – «Вон как разговорился-то. Что ж, такому приятному собеседнику не грех помощь-то оказать. Помоги мне подняться» Старуха потянула в сторону Дракалеса руку. Тот взял её и потянул на себя весьма осторожно. Поднявшись с земли, женщина отвечала: «А теперь поверни-ка меня на юг» Дракалес повернулся так, чтобы светило оставалось по правую руку, и отвечал: «Теперь мы смотрим на юг» А далее задумался: «Если же там стольный град, то, получается, я шёл в противоположную сторону» Женщина же рассмеялась, говоря: «Нам туда не надо, – развернувшись, она продолжила, – На севере он» И, поблагодарив наводчицу, ваурд двинулся туда.

Люд перестал идти за Дракалесом, когда тот пересёк границу их города. Провожая его своими взорами, они толпились на месте. Каждый из них задавался вопросом в тот миг: для чего же этот диковинный чудак явился к ним? Никто не мог поверить, что ваурд и в самом деле только искал путь к столице. Дневное светило уже клонилось к западу.

Шагает пара ног, обутых в латы, по пыльному пути. Словно пожар, неспешно шествующий по дороге, предназначенной для хождения по ней людей, двигался воитель в красных доспехах. Дневное светило уже затерялось за горизонтом, и над миром сгущались сумерки, хотя на западе небеса ещё синели. В этот час настиг Дракалес одного человека. Это был пожилой мужчина. Увидев издалека путника, он подозвал незнакомца и попросил помощи. Ваурд приблизился к нему. В сумерках было не понятно, кем является тарелон, потому, не заприметив ничего необычного, человек заговорил: «Помоги, прошу, добрый путник. Золота у меня немного, но сколько могу дам» Ваурд, научившись мирным речам, заговорил, а старик ничего вновь не заподозрил: «Так скажи мне, в чём помощь нужна тебе» Указал мужчина на повозку свою, что лежала полу боком, и отвечал ему так: «Колесо поломалось у меня. Никак домой добраться не могу. Жена там ждёт меня. Снеди везу. А скоро настанет время лихое, воры да мародёры зашагают по дорогам – вовсе не вернусь домой, погибну тут. Помоги, прошу, славный путник. Мужчина ты крепкий, как я погляжу. Подтащи чуток мою повозку. До деревни ближайшей» Ваурд не привык протягивать руку свою, чтобы избавить нуждающегося от беды, ведь научен был так, что от бед нужно избавляться самому, и это весьма мудро. Учил его Коадир: «Если случится так, что останешься ты один, то кто сможет помочь тебе? Учись видеть ситуацию во всех аспектах, чтобы, попав в объятья лиха, ты смог выйти из него самостоятельно, не зависимо оттого, есть ли рядом с тобой союзник иль ты в одиночку вершил свой путь» И в этот бы миг в самую пору пройти мимо, не обратив внимания на происходящее. Но вспомнил воитель, что этот путь есть путь самообуздания. Должен он смирять свои боевые настрои и реагировать на обстоятельства так, как это бы сделал человек. Утихомирил свою беспечность могучий ваурд и прибавил шагу, чтобы поспеть вовремя. И это была вторая победа молодого тарелона над самим собой. Склонился Дракалес над проблемой человечьей и дивился, как же просто решается она. Взял колесо, а далее вдел его в ось. Стало как новым оно. А старик дивился тому, отвечая: «Вот чудо расчудесное-то! Не всякий кузнец способен своими руками вставить колесо на место. Ты же одним движением так легко сделал дело за двоих! Силён ты, добрый молодец. Пусть Озин’Валл даст тебе век прожить и ещё столько же после. Вот, возьми эти десять монет. Был бы богаче я, не поскупился» На что Дракалес ему отвечал: «Оставь, старик, себе свои деньги. В них нужды я не имею. Но буду благодарен тебе, если ты скажешь мне, правильным ли я путём иду, чтобы попасть в столицу?» – «Не сомневайся в дороге, указанной тебе, добрый человек. Иди по ней. И в поселении, что располагается дальше по пути, ты сможешь узнать, как пройти к столице» И Дракалес оставил путника.

Снова этот мир начал постепенно засыпать. Но засыпал только светлый мир. Тёмный же пробуждался. Помнил Дракалес про то, как Лиер рассказывал ему о том, что мир людей есть два мира, но не один. Днём города наполняются честным и трудолюбивым людом. Стоит ночи опуститься над миром, как наступает власть иных людей. Ненавидят они свет и страшатся чужих взоров. Но вершат свои дела под покровом мрака, и дела эти не считаются благородными ни в глазах бога войны, ни в глазах самих людей. Разбойники и убийцы, грабители и насильники шествуют по путям тёмным. Смысл их – напасть сзади и убить. Поступки эти ненавистны богу войны, ведь война не такова: она не подкрадывается, словно скользкий змей, чтобы нанести удар в спину; смысл её состоит не в том, чтобы поживиться чужим добром иль получить выгоду. Потому, если кто из лихого люда встретится на пути владыки Атрака, он будет тут же изничтожен – не успеет и слова сказать. Нет более низкого деяния, нежели нанести удар в спину. И вот издали послушался женский визг. Это означает, что кто-то из представительниц слабого пола попала в беду и нуждается в помощи.

Идя на крики, Дракалес вступил в лесную чащобу. Теперь женский визг выражал не столько страх, сколько радость. А настигнув это место, он вовсе лицезрел нечто странное. Хоть и могуч был наследник Датарола, всё же умел он быть незаметным, когда того требуют обстоятельства. Мог затаиться так, что мимо прошедший человек иль иное какое существо, не сможет и заподозрить чего неладного. Так сделал Дракалес и в этот миг – встав среди дерев, он незримо наблюдал за тем, что творится в том месте. Было там четыре человека, одним из которых была женщина, трое же были мужчинами. И то, что они вершили, походило, скорее, на детскую игру, нежели на истинный разбой. Мужчины как бы пытались её поймать, женщина же нарекала их убийцами и насильниками. И по тому, как всё это происходило так нелепо и неестественно, стало понятно, что всё это лишь спектакль. «Мерзость какая, – заключил в сердце ваурд, – Играют, словно они ещё дети. Изничтожить их – вот мой долг. Однако стоит помнить мне, что этот путь нужно пройти мне без кровопролитий» Подумав так, Дракалес устремился далее на север, идя по дороге.

Сделалось совсем темно. Крики шуток давно затихли, и в безмолвии этом шагал гость по пыльной дороге, размышляя над мерзостями человечьими: «В чём заключается смысл деяний, творимых во мраке? Каково же предназначение этих ничтожных существ? Сгинуть со свету под напором моего нескончаемого воинства? В таком случае их деяния теперь должны быть иными – стоит им взяться за ковку мечей и лат, строительство баррикад и укреплений, вербовку воинов и обучение их боевому ремеслу. А эти… как словно никакой угрозы и нет над ними: веселятся, играют и ничего не хотят ни видеть, ни знать. Иль, быть может, таков их смысл? Не хотят они защищаться, но готовы сдаться в любой миг, а когда этот самый миг придёт, не ведают. Вот и живут, готовые к гибели всякий раз, верша деяния, которые в обычной жизни они никогда бы не вершили» Вспомнились в тот миг ваурду слова, которые Лиер однажды сказал, подчёркивая, что слова эти вновь из людской мудрости взяты: «Будем пить и веселиться, ведь завтра умрём» От осознания этого у Дракалеса сжимались кулаки. Разум уже начинал звать мечей-близнецов. Осталось лишь повторить то, что задумал – и война нагрянет, сокрушит всё вокруг, порадовав тем самым взор повелителя.

Прошло ещё два дня. Всё это время он продолжал наблюдать за этим миром и размышлять о его ничтожности. Однако его измышления были прерваны очередным женским визгом, доносящимся издалека. Дракалес хотел было подумать, что это есть очередная игра и что на неё не стоит обращать внимания, но крики о помощи в тот миг ему показались искренними, потому, прибавив шагу, чёрный исполин направился в ту сторону.

Во второй раз ваурд вступил в лесную чащобу, но теперь Дракалесу пришлось углубиться в неё, чтобы настигнуть место происшествий. И вновь, сделавшись незаметным, он встал в стороне и принялся глядеть за тем, что творилось впереди. Вновь их было четверо: вновь одна дева и трое мужчин. Но то, что отличало настоящее нападение от игры, было сердцебиением. Девичье сердце источало ужас, когда как мужские полнились похоти и мерзости. И того было достаточно, чтобы оставить своё безучастное созерцание и ринуться на помощь. Неслышными шагами ваурд подбирался всё ближе и ближе к тому месту.

Девушка. Совсем ещё молодая. Но взгляд её так мудр и глубок, что, казалось бы, она пережила многие свои поколения и познала старческую мудрость. И всё же то, что она сейчас тут в таких обстоятельствах, заставляет задуматься над тем, что поступки её сродни несмышленой девчушке. Дракалес немного понаблюдал за ней. Своим всепрозревающим взором он разглядывал её сущность. И не мог понять: с одной стороны, в ней было что-то необычное, что выдавало в ней нечеловеческое происхождение, с другой – её сердце трепетало так, что, казалось, оно вот-вот остановится, как это обычно бывает у всех людей. Отчаянье рисовалось на прекрасном лице. Белые волосы словно светились лунным сетом, хотя кроны дерев плотно укрывали небо. Одышка не позволяла ей больше бежать. Сдаваться или сражаться – больше ей ничего не оставалось. Она не слышала насмешливых речей тех троих, что загнали её в угол, как словно она – дикий зверь. Она лишь пыталась придумать, как спасти саму себя. Но вдруг сердце ёкнуло от увиденного – над головой одного из бандитов сияли оранжевые огни. И сердце в тот миг наполнилось радостным биением, как словно она ожидала этого. Почему она не напугалась? Ведь глаза эти намного ужаснее, нежели трое никчёмных убийц, которые жаждут удовлетворить свои низменные желания. Почему?

Дракалес ощутил, как полнится нутро тех троих злодеев пьянящим чувством, чувством, что ему, богу войны, знакомо. Это было чувство триумфа, чувство скорой победы. И насколько же сильно проникся мерзостью к этому всему победитель, ведь лишь в одном случае считал правильным испытывать это ощущение – после того, как была одержана победа. А грядущее празднество скверны есть ли победа? Как же яростны были мысли бога войны, которые он в очередной раз похоронил в себе, покорив очередную душевную злобу, которая грозила ему провалом. Один из насильников, поняв, что жертва глядит ему за спину, осторожно обернулся. И, увидев то же, что и белокурая девушка, отпрянул. Его сердце наполнилось трепетом и страхом, которое потом передалось и его сподвижникам. Теперь они стояли напротив высокого незнакомца. Молчание довлело над ними. Три сердца бились бешено от страха, одно радостно. Дракалеса пока что не волновала та пленница, потому что его сознанье заполонила необходимость наказания троих ничтожных людишек, посмевших упиваться триумфом беспричинно. «Ты…кто?» – наконец выдавил один из них, средний. Грозная тень с яркими глазами ему ответила тихо, но тем не менее угрожающе: «Дракалес – имя мне. И здесь я для того, чтобы пройти путь познания себя. Однако ярость полнит моё сердце, и видит Датарол, я изничтожу вас троих, не успеете вы и глазом моргнуть» Предупреждение незнакомца было принято со смехом: вначале засмеялся средний, а далее его подхватили другие два его помощника, делая это не совсем с охотой. Насмеявшись, они угрожающе выхватили из-за поясов свои оружия: средний вынул меч, правый – два кинжала, левый – два топора. Меченосец принялся отвечать на угрозу: «Знаешь, в Каанхóре меня боятся даже стражники. А они, я тебе скажу, ходят в латных доспехах, как раз в таких же, как и у тебя. Но их облачения не защищают от моих точных и хитрых ударов. Так что, красавчик, я бы на твоём месте бежал отсюда, пока мы заняты этой цыпочкой. А то уж больно мне твои светящиеся зенки нравятся. Если не смоешься вовремя, после того как мы закончим с ней, возьмёмся за тебя. И я отвечаю, ты будешь мучиться, пока мы будем вырезать твои глазки» Бог войны засмеялся…впервые в своём существовании Дракалес разразился громогласным смехом, ведь это было действительно достойно того, дабы посмеяться. Человек…ЧЕЛОВЕК вместо того, чтобы, воспользовавшись неприсущей ваурду снисходительностью, уйти послушно и забыть о своём гнусном ремесле разбоя, угрожает в ответ на угрозу. Грабители затрепетали, услыхав нечеловеческий хохот. Девушка же возрадовалась пуще прежнего. Насмеявшись, бог войны снова возвысил голос: «Скажи, человек, по какой же причине ты так глуп, что на угрозу отвечаешь язвительно? Вот, пред тобой стоит гибель твоя, говоря, что ещё не поздно от неё уйти, а ты стоишь и насмехаешься над её словами? Разве достоин ты после всего этого жить? Что ж, быть тому. Приготовьте свои тела и оружия к битве. И дам совет: сражайтесь так, словно битва эта последняя, словно здесь вы сыщете гибель свою. Как только вы примете мысли эти, ваши тела сами станут сражаться за вас, ведь тот, кому терять уже нечего, попытается дорого продать свою жизнь. И, возможно, уцелеет» Немного помолчав, заговорил средний бандит: «Красивые речи говоришь. А ты, случаем, не поэт, что напялил доспехи и почувствовал себя оттого героем. Тогда слушай наши мудрые изречения: дурак остаётся дураком даже тогда, когда он наденет колпак мудреца. А ещё настоящий мужик мало говорит, но много делает» После этих слов они стали окружать Дракалеса. Тот, что был с кинжалами, стал заходить со спины, разбойник с топорами встал справа. Мечник остался спереди. Тактика этих глупцов была предельно ясна: мечник будет высокомерными словами отвлекать сознание ваурда, когда как зашедший сзади попытается приблизиться и нанести удар в спину. Когда все были на местах, Дракалес заговорил первым, дав тем самым понять, что их тактика известна ему: «Изречения, мною сказанные, не есть результат поэтической мысли, но зовутся боевой мудростью. И не напрасно, ведь, воспользовавшись ими, вы бы смогли одолеть меня, а так…» Воитель прервал своё высказывание, обернувшись к подошедшему на расстоянии удара убийце, договаривая: «…а так твои шаги были слишком громкими, что даже делать вид, словно я тебя не замечаю, не имеется смысла» Затем последовал удар кулака, что отправил неосторожного человека далеко назад, так что лишь дерево смогло остановить его полёт. Долгим было ошеломление двоих его сподвижников. Столь могучего удара никто не видел ещё, а слышать о таком могли они лишь из детских сказок. Далее обратил взор своих пылающих глаз ваурд на тех двоих. Сердце одного полнилось трепетом, и ноги его тщились убежать подалее от этого места, когда как более разговорчивый его товарищ полнился злобой и готов был, невзирая на явное преимущество незнакомца над ними троими, кинуться в бой. Удивился тому Дракалес, ведь человеку не присуща столь великая самоотверженность. Но более внимательно воззрился на него своими могучим взором, и вот открылось ему то, что разум его одурманен.