Текст книги "Божьи безумцы"

Автор книги: Жан-Пьер Шаброль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Как я хотела, чтобы тебя миновало мученье это, бедненький мой, но так уж судил господь, и ведь это еще не конец! До чего ж высоко на небо взбираться, и какой дорогой ценой люди попадают в царство небесное!

А ведь я так и не сказала тебе кое-что, возлюбленный мой! Когда ранили тебя в Темном ущелье, я за тобой ходила, тебе налили в рану крепкой водки, ты сомлел и потому не знаешь, а я не хотела тебе рассказывать, что пуля-то вышла из спины, и была та пуля серебряная. Видишь, всегда все оборачивается против нас.

Нынче посмотрела я на тебя там, наверху, в последний раз. Вижу, сидишь на краю утеса, плечо закутано моим шарфом. Ты меня не видел. Заставила я себя уйти молча, не закричала во весь голос, как я тебя люблю, не завыла, как раненая волчица, не бросилась к тебе. Благодарю тебя, господи, за то, что дал ты мне мужество перенести сие последнее испытание.

На полдороге сюда бросилась я ничком на землю и давай рыдать. Наревелась вволю. Все слезы выплакала, иссякли они, и вдруг я увидела у самых своих глаз травку. Зеленая травка и пахла хорошо, и тут вспомнила я, что растут у нас в горах всякие-всякие травы. Изукрасил создатель красотой великой наши Севенны, так что же у него на небе-то? Вот уж, верно, красота несказанная, Самуил? И как же мы с тобой будем там любить друг друга, еще лучше, чем в той каменной пещере, где мы укрылись тогда, в рождественскую ночь, и там мы во веки вечные не расстанемся.

Уж такой у господа закон, все теперь мне ясно, как божий день: такой закон установлен, что ради родного края надо жечь родной край; ради семьи надо разрушить семью; такой уж закон, что ради блага надо творить зло. Так вот, Самуил, великое счастье нас с тобой ожидает. А я-то пришла сказать тебе прощай! Нет, возлюбленный мой, до свидания, до вечного свидания. Умрем поскорее!

Я согбен и совсем поник, весь день сетуя, хожу;

Ибо чресла мои полны воспалениями,

И нет целого места в плоти моей.

Я изнемог и сокрушен чрезмерно…

Господи! Пред тобою все желания мои,

И воздыхание мое не сокрыто от тебя.

Сердце мое трепещет; оставила ценя сила моя…

На тебя, господи, уповаю я;

Ты услышишь, господи, боже мой…

Вот и не слышу больше повеления, столь властно требовавшего, чтобы я писал. А без его поддержки перо во сто крат тяжелее для моей руки, нежели сабля.

Я возвратился в сушило, где двадцать два месяца тому назад сделал первые шаги по тропе, указанной мне.

Долгие недели не посещало меня вдохновение свыше, лишь теперь по наитию вернулся сюда, – хочу сказать, что задача моя завершается:4 внутренний голос подсказывает мне, что тебе, читатель, остальные события станут известны, – все равно, будешь ли ты жить еще во времена ярости или во времена столь мирные, что я покажусь тебе безумным, а все описанное мною – невероятным.

Да я уж и не знаю больше, что тебе сказать. Ну вот, одного маршала сменил другой маршал, и брат наш Кавалье будто бы вступил с ним в переговоры… Нет тут ничего такого, чего бы тебе не было известно, ибо все это творится уже два века в христианском мире, пожалуй, все сие не покажется тебе занимательным. Будет ли для тебя любопытным, что Жуани не сдастся никогда, что и Роланд принес подобную же клятву, что у нас такая речь ведется: истинные воины, на коих господь бог может положиться, это наши севеннские горцы, худые, как скелеты, и одетые в рубище, а вовсе не те изнеженные щеголи и вертопрахи, которые бряцают саблями в Долине и воспевают красавиц, и что наша правда – одна-единственная… Но разве ты сам того не знаешь с давних пор, друг мой?

И другое тебе уже известно (ежели сие обстоятельство внимание твое привлекло, а ежели не привлекло, ты и думать о том не станешь), что из всех, с кем перо мое познакомило тебя, старики перемерли, да и молодые тоже почти все за несколько недель поумирали, ибо весна нынче очень робко поднималась вверх по течению нашей речки Люэк.

В прошлом месяце мы в горах сняли со стены в папистской часовне, которую позабыли сжечь, распятие, грубо вырезанное из каштанового дерева. Наверно, сделал его резчик– самоучка в долгие зимние вечера, обтесав сначала древесину топором, а потом работая острым ножиком, – словом, поделка в часы досуга молодого горца, который в простоте душевной придал Христу сходство с каким-нибудь своим старшим родственником.

Изваяние сие мы от креста отковырнули, поснимали надпись и всякие украшения и храним у себя. Мы говорим, что Это уже не Христос, а кто-то из наших страдальцев: Пужуле, или пастух Горластый, или еще кто.

Мой крестный долго смотрел на севеннского Иисуса, и вдруг сорвались с его уст слова: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому».

Удивились мы, что старик Поплатятся вспомнил такую заповедь, но тут же он, как будто храня верность заветам своей долгой жизни, вздохнув, добавил:

– Нет, погоди! Иисус-то, слышь, не был кривой…

Но мы уж не знали, с кем он говорит – с нами или с давним своим приятелем, покойным Спасигосподи, возобновив всегдашний их спор.

Вчера Самуил Ребуль, мой крестный отец, отвел меня в сторону и долго говорил со мною, и в словах его были и как будто благодарность, и завещание мне, ибо старик сказал, как он рад, что может наконец спокойно предаться смерти.

Чернила у меня кончаются, и я хочу, чтобы последними их каплями мое перо запечатлело исполненные здравого смысла последние слова старика Поплатятся, душа которого скоро вознесется на небо:

– Слушай-ка, в горах наших люди в чем счастье видели? Семья – отец, мать, дети, да еще старики родители, родня, и чтобы все здоровы были, понятно. Так-то! В семье чтобы был мир и лад, кровля над головой, очаг, трапеза, тепло чтоб в доме было и во всем порядок: в свое время работай, в свое время за еду садись, в свое время спать ложись и про посиделки не забывай, вот так-то! Да чтоб слово у тебя было крепкое, а совесть чистая. Вот и счастлив был человек, больше ничего и не требовал, пусть, мол, до лучшей-то жизни все так и остается, и уж трудов своих не жалел! Так-то! Но вот Дверь накинулся на наш малый край, страшный зверь, с когтями, с клыками острыми, с адским огнем, пышущей пастью. Враги всего нас лишили, все с лица земли стерли, отняли у нас все, что было для нас счастьем: застолье семейное, очаг, тепло очага, запах его, жилище и все добро; чистоту совести, потом крепость слова, потом семью, потом разрушили сами устои семейные. Все отняли. Но кое-что осталось, забыл я про то сказать, – памяти нет в старой башке! Все, говорю тебе, они отняли у нас, кроме нашей веры! И чем сильнее старались они изничтожить ее, тем больше она возрастала и крепла. Зверь все у нас отнял, что ему не очень-то и нужно было, но не мог взять то единственное, на что целился все злее да злее, потому как он тем временем окривел, одного ока лишился! Вот беда-то!

Бедное мое иссохшее перо, скажи еще читателю, который совсем не знал нашего старика Поплатятся, читателю, который родится в конце долгой цепи поколений, непременно родится, скажи ему:

«Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит…»

И напиши еще так: пусть знает он, что я напраслину возвел на весну нынешнюю, ибо она благоухает лучше, чем другие весны, и смело хозяйничает в моей Долине.

Скажи ему также, что каштаны выстояли…

Конец записям.

Эпилог

Наконец Людовик XIV отправил беднягу маршала де Монревеля в Бордо «играть в подкидные дурачки», призвал к себе прославленного маршала де Виллара, героя Зарейнской кампании, победителя турок и солдат Священной римской империи, и дал ему понять, что покончить с этим несчастным восстанием камизаров «важнее, чем выиграть четыре сражения».^{115}

– Если вы, ваше величество, сие дозволите, я постараюсь покончить мягкостью с бедствиями, где суровость, во всем проявляемая, по-моему, не только бесполезна, но и противоречит здравому смыслу.

Прибыв на место 21 апреля 1704 года, новый командующий войсками в Лангедоке сам собирает сведения о положении дел, затем вступает в переговоры с наиболее блестящим вождем восставших Жаном Кавалье. Виллару приходилось на своем веку договариваться и с левантинцами, и с австрияками, он метил правильно: бывший подмастерье пекаря, ослепленный честью разговаривать на равной ноге с маршалом Франции, подписал 28 мая мирный договор, получив на словах амнистию для всех участников восстания, а самому ему был обещан чин полковника и командование полком камизаров, каковой будет зачислен на королевскую службу. Но, когда Кавалье скомандовал своим людям следовать за ним под королевские знамена, он услышал в ответ: «Ты уже не можешь отдавать нам приказаний! Мы тебя сделали своим генералом, а тебя разжаловали в полковники).

Послушайте, что говорит камизар Бонбону:

«Сразу позабыв, что он нами командовал и что мы повиновались ему почти как отцу нашему небесному, мы повернулись к нему спиной и, двинувшись под водительством Раванеля, вышли на дорогу к Севеннам, решив присоединиться к Роланду, и возглашали при том: «Слава мечу господню! Нантский эдикт или смерть!»^{116}

* * *

Ролланд по-прежнему вел ожесточенную борьбу за свободу совести. В середине августа его сразила вражеская пуля, когда он ночью шел на свидание с женой, назначенное между Алесом и Сен-Шаптом. По приказу властей его тело набальзамировали и возили из деревни в деревню, укрепив над ним вывеску: «Вот труп знаменитого Роланда».

Тем временем Жана Кавалье выпроваживают в Версаль. Патент на чин полковника все не дают. Бывший генерал детей божьих понял наконец, что его надули, и бежал в Швейцарию.^{117}

А Жуани все сражается. Он едва было не расстрелял некоего Понса, дерзнувшего явиться к нему с предложением заключить мир и получить за это чин полковника королевских войск (опять!) и вдобавок живого пастора на предмет произнесения проповедей перед гугенотами…

Первого октября женолакский гончар все-таки сдался и получил тогда красивый мундир, пенсию в триста ливров, патент на чин лейтенанта и подорожную в Испанию. Но у подножия Пиренеев он тайком повернул к своему родному Лозеру, был за то арестован и заключен в крепость города Монпелье, Там Жуани провел пять лет в оковах, а в 1710 году, в ночь с десятого па одиннадцатое октября, он вместе с Маршаном, начальником кавалерии Роланда, и двумя заключенными-уголовниками вырвался из тюрьмы, они разбили свои оковы, разобрали стену и, оказавшись в подвале губернатора, выломали дверь. Жуани спустился в крепостной ров по веревке, сплетенной им из простынь, и бежал…

Мессир де Бавиль вновь предложил ему прощение. Жуани удостоил занять должность в соляном акцизе города Агд. Он даже принял особо оговоренное условие: не приближаться к Лозеру. Но он не мог выдержать: в одно прекрасное весеннее утро 1711 года гончар из деревни Пло уходит в свои горы, укрывается в лесах, выше Женолака. Его снова схватили, а когда солдаты мессира де ля Вашера повели его в Монпелье, он за околицей родной деревни, проходя по мосту, вдруг вырвался из рук конвоиров и бросился в реку; две пули сразили его насмерть в ледяной бурлящей воде.

Гюк-Мазель из Сальзеда, пророк в отряде Жуани, в 1704 году отправился в Женеву обучаться наукам, но вскоре вернулся, нисколько не научившись там благоразумию, и продолжал бродить по Севеннам со своими пламенными проповедями. Женевский синод 30 сентября 1719 года торжественно осудил его. Не обращая на это никакого внимания, Гюк не унимался, рьяно проповедовал, и его сторонники встретили дубинками кроткого Пьера Кортеза, явившегося к пророку с умилительными увещеваниями. Лишь в 1723 году Гюка схватили в Сен-Поль-Лакост солдаты королевских войск, отвезли его в Монпелье, и 5 мая того же года он был там повешен.

Вейрак и Винь, соратники Жуани, были арестованы в феврале 1706 года, когда они переправлялись через Рону, и 3 марта их обоих казнили в Монпелье.

Грозного волопаса Абдиаса Мореля, именуемого Катина, и Раванеля в апреле 1705 года сожгли на костре, привязав их к одному и тому же столбу; Соломон Кудерк сожжен на костре 3 марта 1706 года, Жан Кудерк колесован 28 января 1707 года, Пьер Клари колесован в октябре 1710 года, итак далее, и так далее… Мари Долговязую после пыток повесили 6 марта 1704 года, Мари Планк (жену Кастане), Лукрецию из Виварэ, по прозвищу Крепкая, и других пророчиц и прачек заключили в Башню Постоянства в Эг-Морте, где Мари Дюран в течение тридцати восьми лет отказывалась отречься от своей веры…

* * *

У прелатов, офицеров и знатных особ вызвали любопытство эти мятежники, которых травили и хватали поодиночке с тех пор, как удалось их расколоть.

«Я видел их, – пишет маркиз д’Арзелье. – Это люди без всякого образования и без опыта, по большей части неказистые, и мне трудно понять, как могли они оказывать нам сопротивление и продержаться так долго…»

«Люди грубые, нескладные и свирепые…» – замечает епископ Пима, монсеньор Флешье, член Французской Академии («искусный оратор, отличавшийся изысканным слогом», – как сообщается о нем в «Малом словаре Ларусса»).

«И однако ж эти безумцы, эти нищие, эти евангелисты, эти проповедники, эти пророки больше двух лет сопротивлялись двадцатитысячному корпусу регулярных войск и сорокатысячному городскому ополчению, заключали договора с маршалом Франции», – пишет немного позднее в местах восстания молодой Антуан Кур и сообщает, что «на эшафоте неукротимый Кастане с яростью оттолкнул аббата Тремонди, настоятеля церкви Нотр-Дам, и аббата Пломе, каноника кафедрального собора в Монпелье: «Убирайтесь вы, саранча адова! Зачем прилезли сюда, проклятые искусители!»^{118}

* * *

Аврааму Мазелю, который первый поднял знамя восстания, суждено было остаться последним из мятежников.

Этот гугенот, покаравший аббата Шайла, стал узником Башни Постоянства в январе 1705 года. В ночь на 24 июня того же года он совершил из этой темницы побег вместе с семнадцатью заключенными собратьями, – самый удивительный из всех побегов, какие случались в действительности или па страницах романов. Троих бежавших поймали, восемь сдались, но, конечно, Мазеля не было среди них. Он направился к Мариону в Пон-Сент-Эспри, и оттуда им удалось пробраться в «обетованную» Женеву.

Встретили их в этом «Убежище» тепло, но радушия хватило ненадолго. Укрывшиеся в Женеве «пасторы, бросившие бедных искалеченных, замученных овец на растерзание волкам, – писал Марион, – искали страну тучную, где царят мир и изобилие… сердца их обросли жиром, уши заложило, и глаза не видят ничего…»

Два наших крестьянина-мятежника без стеснения говорят «зажиревшим» швейцарцам:

«Вы щедро платите людям, именующим себя камизарами, хотя на деле они дезертиры, паписты, боровшиеся против пас в Севеннах; а нам, едва избежавшим колесования или сожжения на костре, вы отказываете даже в скудном пропитании…»

В результате их выгнали: «Мы оказались на улице, не зная, где преклонить голову, почти все стали врагами нашими…»

Тогда они едут в Лондон. А там французы, пасторы англиканской церкви, возбуждают против них население. Наших двух горцев чуть было не линчевали.^{119}

И вот Авраам Мазель возвращается в Севенны.

Прибыв 12 мая 1709 года в Виварэ, он призывает к восстанию, увлекает за собой человек сто и отправляет на тот свет некоего полковника. 7 июля его ранили двумя пулями. 8 июля происходит схватка под Бати-де-Крюссолем; Авраам Мазель окружен, но отряд в сто шестнадцать повстанцев, которым умело руководил старик гугенот, твердо держался против всех гренадеров Керси, наступавших под командой самого интенданта Бавиля. Собрав уцелевших в сражении, Авраам Мазель отошел. Десять дней спустя оп снова был окружен и должен был отбиваться от превосходящих сил противника – на них напали сто пятьдесят пеших драгун, три эскадрона конных драгун, сто гренадеров и все ирландские роты; повстанцы убили трех офицеров, многих солдат, но потеряли еще пятьдесят человек.

В живых осталось всего пятнадцать человек, но в сентябре Авраам Мазель снова решает выступить в поход. Пьеру Кортезу с трудом удалось умерить его пыл и уговорить подождать до лета.

Осенью 1710 года Аврааму Мазелю удалось поднять две тысячи человек. Оп доверил командование некоему горожанину Юзеса – Арману Соссииу, и тот предал Мазеля. 14 октября 1710 года Авраам Мазель укрылся на уединенном Ножевом хуторе, был окружен, но, прежде чем пасть от вражеских пуль, старый мятежник из Пон-де-Монвера разрядил свой пистолет в лейтенанта…

После смерти Людовика XIV, ко времени отставки интенданта мессира де Бавиля, случившейся в 1718 году, больше не оставалось камизаров, но Пьер Кортез, Бонбону и Антуан Кур все еще скитались по долинам и в сумерках находили оставленную для них пищу на тех же самых плоских камнях, где некогда оставляли ее для Бруссона и Бивала, а там, где побывали проповедники, Севенны охватывал огонь заступничества за «религию, именуемую реформатской».

Долго еще не прекращались преследования гугенотов. Людовик XV продолжал вешать «сих еретиков, исповедующих религию, именуемую реформатской», и отрубать им головы; последних сосланных на каторгу за принадлежность к протестантской церкви освободили только в 1775 году;^{120} законность браков, заключенных протестантами, признана была лишь в 1787 году.

Камизары победили только в 1789 году.

"Никого нельзя беспокоить за его мнения, хотя бы религиозные… Свободное сообщение другим мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека» (Декларация Прав человека и гражданина, принятая 26 августа 1789 года). Так Французская революция воздала мятежникам-горцам за то, чем она была им обязана, за то, что позаимствовала у них."

Итак, мы ввели сюда Историю^[9]. Но некоторые действующие лица, быть может, плод воображения: такими в мечтах видел своих предков современный уроженец Севенн, пытаясь установить свою родословную, – он вертится вокруг да около нее, но вместо торжественного генеалогического древа находит лишь вековые каштаны, а простая их древесина идет на бедные гробы…

РОМАН ЖАНА-ПЬЕРА ШАБРОЛЯ О КАМИЗАРАХ

I

Религиозные войны во Франции волновали умы многих писателей. Бальзак оставил нам незаконченную книгу «О Екатерине Медичи», Проспер Мериме – «Хронику времен Карла IX», Александр Дюма – «Королеву Марго», Генрих Манн – «Юность и зрелость короля Генриха IV». События ожесточенной войны католиков и кальвинистов запечатлены в «Трагических поэмах» участника этих войн гугенота Агриппы д’Обинье. На протяжении более чем двух веков лилась кровь французов, горели города, опустошались поля. То была гражданская война, в которой принимали участие все сословия общества – дворяне и духовенство, торговцы и владельцы мануфактур, горожане-ремесленники и крестьяне, – они поднимали оружие в защиту своих интересов, прав, привилегий. Под религиозные знамена становились люди различного имущественного состояния, и цели, которые они преследовали, были различны. Для феодально-аристократических кругов религиозные войны служили средством обуздания центральной королевской власти средством междоусобной борьбы; горожане стремились покончить с феодальными ограничениями; крестьяне выступали против тяжелого гнета феодалов-помещиков.

Творческое воображение писателей, обращавшихся к эпохе религиозных войн, было приковано главным образом к первому их периоду, ко времени Варфоломеевской ночи – резне, учиненной католиками, и последующим за ней событиям, вплоть до принятия Нантского эдикта, гарантировавшего свободу вероисповеданий.

Как живой документ истории читаем мы сейчас мемуары Агриппы д’Обинье. И сегодня нас волнуют строфы его «Трагических поэм». Участник религиозных войн, д’Обинье бичует двор Екатерины Медичи, католическое духовенство, корыстное дворянство, легко меняющее свои убеждения. Со скорбью глядит он на разоренную войною Францию, сочувствует страданиям народа. В романе Шаброля невежественные крестьяне с волнением слушают его стихи, с благоговением вспоминают знаменитого деятеля гугенотского движения – воина и порта. Сын знатного аристократа, приближенный Генриха Наваррского, дипломат и полководец Агриппа д’Обинье поднялся над религиозными предрассудками и показал жестокие страдания простого народа, который занимает столь небольшое место в романах и пьесах писателей, живших после него.

Книга Бальзака о Екатерине Медичи посвящена проблеме власти, проблеме исторически оправданного насилия. Ее герои – государственные деятели, обладавшие сильным и целеустремленным характером. Бальзак сводил счеты с ненавистным ему буржуазным общественным строем. Победа буржуазии, по его мнению, принесла обществу войну всех против всех, развязала чудовищный Эгоизм и индивидуализм!. Не видя новой общественной силы, которая могла бы изменить буржуазный правопорядок, он мечтал о возрождении абсолютной монархии. Обращаясь к далекому прошлому, Бальзак усматривал в действиях Екатерины Медичи стремление создать сильное государство, сдержать центробежные силы феодального общества.

По-иному подошел ж решению этой темы Проспер Мериме. В историческом романе «Хроника времен Карла IX» Мериме осуждает и феодально-католическую реакцию и протестантов. Оба враждующих лагеря отстаивают узкокорыстные интересы, забыв о нуждах народа. Жертвой религиозного фанатизма оказывается бедный дворянин Жорж де Мержи. Втянутый в ход событий, он сохраняет в себе религиозную терпимость, человечность, и в ртом его трагедия. Религиозный фанатизм враждебен человеку, естественным человеческим чувствам и порывам. Роман Мериме был направлен против дворянско-клерикальной реакции 20-х годов и так же, как книга Бальзака, обращен к его современникам, к волнующим событиям дня.

Уже в наше время Генрих Манн создал произведение, в котором фашистскому варварству противопоставляется гуманизм эпохи Возрождения. Идеализируя Генриха IV, он наделяет его чертами мудрого, широко образованного человека, гуманиста, заботящегося о благе государства и народа. Генрих IV закладывал основы абсолютистской монархии и в этих целях стремился к объединению Франции, к урегулированию споров между католиками и гугенотами. Он перешел в католичество, но вместе с тем подарил гугенотам Нантский эдикт. И не случайно в памяти севеннских крестьян и через сто лет за ним сохранилась слава «нашего доброго короля». Произведение Генриха Манна, отстаивающее идеи гуманизма, прозвучало накануне второй мировой войны как призыв к борьбе с фашизмом.

II

Роман Жана-Пьера Шаброля «Божьи безумцы», как и произведения его предшественников, обращавшихся к теме религиозных войн во Франции, всем своим содержанием обращен к современной писателю действительности, к нашему сегодняшнему дню; однако Шаброль по-иному подошел к решению этой темы. Шаброль взял для своей книги не начальный, а заключительный период длительного спора между католиками и протестантами, тот период, когда простой народ, разоренный бесконечными войнами, поборами и налогами, доведенный до отчаяния религиозным террором, с оружием в руках поднялся против своих угнетателей. Среди героев писателя нет государственных деятелей, знатных дворян, его внимание пе привлекает жизнь придворных, политические интриги католиков и гугенотов. Роман Шаброля посвящен жизни и борьбе народа. И это не является случайностью.

Имя Шаброля хорошо известно советскому читателю по его роману «Гиблая слобода». В нем он рассказал о рабочих парнях современной Франции, об их несладкой жизни и незатейливом досуге, об их борьбе за человеческие права и человеческое достоинство. Это книга о сегодняшнем дне французской рабочей молодежи, молодежи парижских окраин, которые так хорошо изучил писатель.

Жан-Пьер Шаброль родился в 1925 году, в годы второй мировой войны активно участвовал в движении Сопротивления. Несколько лет журналистской работы в газете «Юманите» оказались отличной школой для будущего писателя. Шаброль пишет очерки, пробует свои силы в драматургии (пьеса «Амерлоки») и наконец обращается к роману. До «Божьих безумцев» им создано пять романов: «Последний патрон» (1952), «Гиблая свобода» (1955), «Колючие цветы» (1957), «Один лишний» (1958), «Жертвы Марса» (1959).

Действия романов Шаброля протекают в Индокитае, в Париже, на Корсике, в оккупированной Франции, в Германии, их герои – молодые люди, наши современники. Он берет, по его собственным словам, «кусок жизни», хорошо знакомые ему характеры и, проявляя большую наблюдательность, воссоздает волнующие эпизоды современной жизни. Что же побудило Шаброля взяться за исторический сюжет из эпохи религиозных войн? Конечно, не только то, что писатель родился в Шамбориго, учился в Алесе, партизанил в районе Бужеса – в тех самых краях, где некогда вели неравную героическую борьбу севеннские крестьяне, его предки.

Для того чтобы понять глубокие причины, заставившие писателя обратиться к этому далекому прошлому, искать в нем связь с настоящим, надо вернуться к истории.

III

В марте 1562 года Франциск Гиз и его свита напали на молитвенное собрание гугенотов у местечка Васси. Эта дата и является официальным началом распрей между католиками и гугенотами. Сейчас мы знаем, что в основе этой распри было отсутствие единства среди феодально-аристократических кругов в их борьбе с королевской властью. Но в те далекие времена непосвященные народные массы думали иначе и, жертвуя жизнями, верили, что их вожди – убежденные идейные люди, воюющие за различные религиозные принципы.

В 1572 году разыгралась трагедия Варфоломеевской ночи, и с Этого времени столкновения католиков и гугенотов стали особенно ожесточенными. Католический лагерь создает мощные лиги, гугеноты – не менее мощную федерацию. Народные массы порою выходят из повиновения у своих вождей и организуют самостоятельные выступления (в юго-западных провинциях Франции)«В 1594 году признанный вождь гугенотов, Генрих IV, принимает католицизм. Политические и религиозные страсти остывают. Нантский эдикт, обнародованный в 1598 году, предоставляет гугенотам право на свободное вероисповедание, разрешает содержать в юго-западных провинциях 25-тысячную гугенотскую армию и гарнизоны в 100 крепостях. Этот «золотой век» сохранился в памяти героев романа Шаброля.

После убийства Генриха IV (1610 г.) религиозная война возобновляется с новой силой и продолжается до 1621 года. При Ришелье и Мазарини абсолютистская монархия подавляет все оппозиционные элементы общества, многие привилегии, данные Нантским эдиктом, отменяются, хотя за гугенотами и остается право на свободу вероисповедания. Постепенно феодальные смуты затихают (после разгрома Фронды), однако то тут, то там вспыхивают народные восстания.

Последние годы царствования Людовика XIV отмечены кризисом абсолютистской монархии. Франция терпит поражения в неудачных войнах против коалиции европейских государств во главе с Англией и Голландией (об этом упоминается в романе Шаброля). Эти бесконечные войны, так же как и безудержная роскошь Версаля, обескровили страну. Вся тяжесть государственного банкротства легла на плечи главным образом крестьянского населения, задавленного многочисленными поборами и налогами, частично разоренного.

Несколько ранее происходит реакционный поворот к религиозной политике абсолютистской монархии. Людовик XIV в 1685 году отменяет Нантский эдикт особым ордонансом, предписывавшим разрушить все протестантские храмы, изгонявшим из страны протестантских пасторов и запрещавшим всякое отправление протестантских религиозных обрядов. В 1695 году был издан эдикт о церковной юрисдикции, передававший церкви многие функции гражданского судопроизводства. В стране начался настоящий религиозный террор. В ответ на репрессии то тут, то там вспыхивают народные восстания. Так подходим мы к событиям, изображенным в романе «Божьи безумцы».

IV

Слово «камизары» происходит от «camiso», что на севеннском наречии означало «рубашка». По свидетельству одного из вождей восстания, Жана Кавалье, слово это получило всеобщее распространение с весны 1703 года. По-русски слово «камизары» можно перевести словом «рубашечники».

Восстание камизаров происходило в юго-западной провинции Франции – Лангедоке и продолжалось с 1702 по 1704 год. После отмены Нантского эдикта лангедокские кальвинисты подвергались более ожесточенным репрессиям, чем кальвинисты других провинций страны.

Здесь процветала особая форма религиозных преследований – «драгонады», которая отдавала сотни и тысячи гугенотских семей в полное распоряжение драгунских полков, ставившихся на постой в районах, наиболее населенных протестантами. С помощью драгун правительство Людовика XIV насильственно обращало кальвинистов Лангедока в католичество. Королевские интенданты и католические священники без суда и следствия заточали жителей в тюрьмы, ссылали на галеры, конфисковывали имущество, похищали детей. Особенно тиранил Лангедок королевский интендант Бавиль.

Состоятельные кальвинисты Лангедока массами эмигрировали в Женеву и другие протестантские страны. Только за два последних десятилетия XVII века эмигрировало около 40 тысяч человек.

Стихийные восстания против правительства Людовика XIV вспыхивали задолго до движения камизаров. В 1683 году такое восстание произошло в провинциях Лангедок и Дофине. Оно было неожиданным даже для руководителей кальвинистской церкви, которые призывали свою паству к пассивному сопротивлению* Еще более мощное восстание разразилось в 1689 году.

В среде крестьян-кальвинистов появились «проповедники», которые с помощью евангелических текстов предвещали близкое падение «антихриста». Сами выходцы из крестьянской среды, эти «проповедники» поднимали боевой дух крестьян, подготавливая их к активному сопротивлению.

С началом войны за испанское наследство у лангедокских гугенотов появилась надежда на помощь извне, на помощь Англии, Голландии, Женевы. Правительство в свою очередь, желая покончить с беспокойным лангедокским населением, усиливало репрессии. В 1702 году обстановка в юго-западных провинциях страны крайне накалилась. Отвод войск, брошенных против коалиции европейских государств, способствовал более активным выступлениям крестьян. В начале года крестьяне повесили сборщиков податей. 24 июля они расправились с наиболее жестоким своим притеснителем – аббатом Шайла. г)тот католический священник вызывал всеобщую ненависть. Свой дом он превратил в тюрьму, заподозренных в непослушании подвергал пыткам. Шайла, как свидетельствует современник, клещами вырывал у своих жертв волосы из бороды и ресниц, прижигал раскаленным углем руки, зажатые в тиски, накручивал на пальцы вату, пропитанную маслом или салом, поджигал ее и позволял гореть до тех пор, пока у жертвы не обнажались кости.