Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Леон. По крайней мере, отработай положенную неделю, там будет видно, мы ведь не дикари, верно? Потом обсудим условия… Все можно уладить… Мне просто нужно время, чтоб обернуться, вот и все…

Гладильщик. Нет… нет… так будет лучше. Прощай, Леон. (Протягивает ему руку.)

Леон (игнорируя его жест). Тебе здесь плохо? Скажи, плохо?

Гладильщик. Да нет, очень хорошо… Ладно, прощай… (Кивает Элен, которая во время монолога Леона успела задремать и теперь не может сообразить, что происходит. Исчезает за дверью.)

Леон (идя за гладильщиком, ему вслед). Меня предупреждали, предупреждали: ни в коем случае, никогда не заводить с вами разговоров на эту тему, потому что вы все чокнутые. Все! Но не воображайте, будто вы одни страдали. Не вы одни, черт побери! Я тоже… был вынужден делать подлости, чтобы выжить… (Возвращается назад, опрокидывает на пол бутылку и чайник, бьет по ним ногами.) Пошли вы все к черту!

Сцена шестая
Конкуренция

1948 год. Первая половина дня. Место за гладильным столом пустует. Жизель, стоя, работает за раскроечным столиком. Мари на последнем сроке беременности.

Жизель (не отрываясь от работы). Я ей сказала: вот выйдешь замуж, тогда делай, что хочешь, а пока еще командую я…

Мари. И что она вам на это ответила?

Жизель (пожимая плечами). Ничего. Она уже была на лестнице. Я даже не уверена, что она слышала.

Мими. Ну уж! Чтоб не услышать твой лай!

Жизель. Ой, а сама-то.

Мари. Вообще, знаете, в ее возрасте все хотят погулять, это естественно. Замужем такой возможности уже не будет…

Мадам Лоранс. А вы что, тоже не прочь погулять в вашем интересном положении?

Мари. Я этого не говорила…

Жизель. «В ее возрасте»… Я в ее возрасте, между прочим, не гуляла!

Мими. И вот, как видишь, результат.

Жизель смотрит на нее непонимающе.

Ты что, хочешь, чтоб твоя дочь стала такой, как ты?

Жизель. А что, я вполне. Есть хуже. Мне грех жаловаться!

Мадам Лоранс. Во всяком случае, вы выглядите моложе своих лет.

Жизель (обиженно). И на этом спасибо. (Пауза. Жизелъ ворчит себе под нос.) Гулять, гулять – у всех одно слово на языке. А я вот люблю сидеть дома, вот так…

Мими. И лаяться с благоверным?

Жизель. Почему? Мы не только лаемся.

Мими. А, понимаю, понимаю: грубые ласки с побоями! (Мурлычет мелодию «Явы».)

Симона (обращаясь к Жизели). А как младшая?

Жизель. О! Тут никаких проблем.

Мими. У этой еще зуд не начался…

Жизель (Мими). Господи, как же ты умеешь все опошлить. Сразу видно, что у самой нет детей… (Обращаясь к Симоне.) Учится она неплохо… ну, в общем… все нормально. Постучим по дереву… Дай Бог, чтоб и дальше так продолжалось…

Мари. А как вы хотите – чтоб ваши девочки куда потом пошли?

Мими (скривив рот, чтоб было слышно только Симоне и Мари). На панель, куда ж еще!

Жизель. Ну как вам сказать, я на свою судьбу в общем не жалуюсь, но все-таки не хотелось бы, чтобы они тоже весь день напролет орудовали иголкой. Вы уж меня извините за откровенность, но, действительно, интересного в такой жизни мало… Нет, для них я бы пожелала совсем другого: чтоб освоили швейную машинку! Это не так утомительно, лучше оплачивается и вообще интересная работа, согласитесь.

Мими напевает куплет «Мама строчит, папа шьет».

Мадам Лоранс. Моторист? Но это ведь мужская профессия?!

Жизель. Там, где я раньше работала, за машинами сидели и мужчины, и женщины.

Мадам Лоранс (упрямо). Это мужская профессия.

Мими. А что, теперь на педаль нажимают яйцами?

Мадам Лоранс испускает негодующее «ах!», в то время как остальные мастерицы разражаются смехом.

Мадам Лоранс. До чего же приятно с вами беседовать на серьезные темы. Сразу видно, что именно вас волнует…

Мими. Это вы насчет яиц? Волнует, но не больше, чем все остальное, скорее даже меньше… Просто я вас так поняла…

Мадам Лоранс (сквозь зубы). Вечно какая-то грязь…

Мими. Почему же грязь, мадам Лоранс? Просто их, как и все остальное, требуется время от времени споласкивать, а иначе, конечно, появляется запах. Вы объясните мужу: когда он моет свою задницу, пусть не забывает смочить половые органы.

Все уже буквально рыдают от смеха. Мадам Лоранс в ужасе затыкает уши.

Мадам Лоранс. Пожалуйста, немедленно замолчите, замолчите! Оставьте меня в покое, я жалею, что вообще открыла рот. Бог мой, да что же это такое! Бог мой, Бог мой! (Бросает шитье и бежит к двери.)

Мими. Кстати, он тоже годится в мотористы.

Мадам Лоранс в дверях сталкивается с Леоном. У того под мышкой пиджак.

Жизель (она не разобрала последних слов Мими и выясняет у Симоны и Мари). Что? Что она сказала?

Те не могут говорить: плачут от смеха. Сама же Мими теперь сосредоточенно работает, не реагируя на мольбы Жизели повторить последнюю фразу. Леон с удивлением смотрит на Симону, Мари и Жизель, которые, забросив работу, изо всех сил сморкаются в носовые платки.

Леон (осведомляется). Что у нас тут: смех или слезы?

Мари. Ой, месье Леон, мы уже и сами толком не знаем. (Стонет от смеха.)

Жизель. И то, и другое, что-то вроде коктейля.

Мими (с серьезным выражением лица). Невозможно их утихомирить. Я уж и так и сяк стараюсь, но бывают дни, когда… (Жест, показывающий ее беспомощность.)

Леон (сохраняя несвойственное ему хладнокровие, дожидается, пока не вернется в мастерскую и не водрузится на свой табурет мадам Лоранс, и только тогда приступает). Итак… Дорогие дамы, как, по вашему мнению, на кого мы здесь работаем – на живых или на покойников? (В ответ молчание. Леон разворачивает пиджак, так чтобы все могли оценить убогое качество продукции.) Если мы шьем на покойников, то я готов признать, что это замечательное изделие… Но, между нами, покойник может прекрасно обойтись без одежды, вы согласны? Ему достаточно какого-нибудь лоскута: замотают и… хоп в яму… А можно даже сэкономить на лоскуте и на яме. Такое тоже случалось, верно?.. Но если мы все-таки шьем на живых, надо иметь в виду, что живому неизбежно понадобится проделывать некоторые движения, например шевелить руками, садиться, дышать, вставать, застегиваться, расстегиваться. Я не говорю о военном времени, когда живому, чтоб остаться в живых, нередко приходится поднимать вверх обе руки – и обязательно одновременно! Нет, я говорю о самых обычных жестах, совершаемых в самой обычной жизни и в самой обычной готовой одежде. Взгляните на это изделие. Месье Макс прислал мне его назад с записочкой, которую он подколол к обшлагу. И вот что там написано: «Это сшито на покойника». (Показывает всем записку и продолжает.) Написано крупными буквами!.. Едва покупатель надел этот пиджак… как подкладка на рукаве, да-да, мадам Симона, подкладка на рукаве лопнула. Конечно, я понимаю, это не смертельно, и по этому поводу не надо сразу плакать, такое бывает. Продавец так и сказал покупателю: такое бывает, попалась гнилая нитка, слабая строчка, ну в общем… Но потом, когда покупатель попробовал пиджак… (жестом показывает, что покупатель попробовал его застегнуть)… все пуговицы попадали одна за другой. Тогда покупатель машинально перевел взгляд на петли, да-да, мадам Мими, вы тоже посмотрите на них. Это называется ручная обметка?

Мими. А что в них плохого?

Леон. А то, что кривые, косые и врастопырку… вот что в них плохого!.. Потом покупатель поднял глаза кверху и увидел себя в зеркале. И тогда он сорвал с себя этот шедевр, выскочил из магазина и сломя голову бросился в магазин напротив – к конкурентам… Может, вы уже слышали про таких – про конкурентов? Это люди, которые делают ту же работу, что и вы, но лучше и продают дешевле, потому что у них меньше накладных расходов… Так вот, когда хозяин магазина увидел, как от него удирает клиент, он всю только что полученную партию товара отправил назад месье Максу – прямо в рожу, вместе с этой записочкой. И точно так же, как его клиент, со всех ног бросился к другому поставщику – конкуренту Макса. Месье Макс получил товар, осмотрел и позвал меня. Я, в свою очередь, тоже осмотрел и вынужден признать, что заказчик прав: работаем на покойников! (Пауза. Леон продолжает все в том же тоне учителя, разговаривающего с учениками.) Должен предупредить: те из вас, кто собирается продолжать обшивать мертвых, будут это делать в другом месте… С этого дня мое ателье обслуживает исключительно здравствующих. А они – вы уж мне поверьте на слово! – сегодня свои денежки зря тратить не желают. Прошли времена, когда можно было всучить им любую халтуру: пальто с двумя левыми рукавами, пиджак с застежкой на спине и прочее. Все, хватит… Война давно окончена. Хотя, впрочем, может, нам так повезет, что скоро начнется новая: в мире, куда ни глянь, сплошная тишь да гладь… Так что вот: мы больше не в послевоенном времени, теперь снова время предвоенное, все вернулось на свои места, все снова покупается и продается, и всему своя цена! Говорят даже, что скоро отменят карточки, так что никаких ограничений… С этого дня я требую от вас минимум добросовестного отношения, слышите, минимум! (Напяливает на себя пиджак, который ему явно велик и висит со всех сторон.)… Любуйтесь, любуйтесь! И это называется полуиндивидуальный пошив! Одно плечо еще в подвале, другое уже на чердаке… Иногда, мадам Лоранс, на работе невредно и за собой последить, а не только за тем, что делают другие…

Жизель. Цвет вам очень к лицу…

Леон. Цвет? Вы что, еще и издеваетесь надо мной?

Жизель. Да нет, месье Леон, я совершенно искренне…

Мари заходится нервным смехом.

Леон (вопит) Хватит, повеселились, каждое изделие буду проверять, проверять и перепроверять! И если стежки будут слишком большие, если напортачите, заставлю все переделывать заново, пока не получу что надо! Шить, а потом распарывать – это, конечно, тоже работа, но денег за нее платят негусто, и вы в этом скоро убедитесь. У вас тут была сладкая жизнь, ничего не скажешь, но этому пришел конец! Слышите, конец! Теперь я сделаю так, что будет каторга, как в других местах, как повсюду, как у конкурентов. А то нашли дурака, понимаешь ли…

Пока он кричал, Симона потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания, отнесла и положила только что законченную вещь на гладильный стол, сняла рабочий халат, надела пальто и теперь, делая немые знаки мастерицам, продвигается к выходу. В последний момент Леон замечает ее маневр.

А это еще что такое? На место! Сейчас же на место! Как прикажете все это понимать? Входят, выходят, когда заблагорассудится. Здесь что, проходной двор?

Симона. Мне тут нужно сбегать по одному делу, сейчас будет обеденное время, я думала воспользоваться…

Леон. Я сам решаю, когда бывает обеденное время и когда не бывает.

Симона. Я предупредила мадам Элен, что мне надо отлучиться. Это очень важно.

Леон. Ничего не желаю знать, здесь командую я, и спрашивать разрешение надо у меня!

Симона. Вас не было, поэтому я сказала вашей жене.

Леон (вопит). У меня, у меня надо спрашивать! У меня! И я говорю «нет»! Если все будут по полдня бегать по своим делам, а потом сидеть на больничном…

Симона (протестуя). Я за три года один раз сидела на больничном – всего неделю. И брала при этом работу на дом!

Леон. Чепуха! Если не в состоянии вкалывать, нечего тут занимать табурет. Каждое рабочее место на вес золота, от желающих наняться отбоя нет, работа не переводится круглый год, никаких «мертвых сезонов». Или надо выдавать продукцию, или увольняться… Тут не место для стонов, слез, походов по личным делам, тут не богадельня и не Красный Крест… От вас требуется работать, и работать так, чтобы из-под ваших рук выходили безупречные изделия, которые можно спокойно поставлять заказчику, не боясь, что тебе их швырнут назад, в зубы… Кто заплатит за партию брака, которую сейчас вернули Максу? Я, кто же еще!.. Чтоб я больше не слышал ни смеха, ни крика, ни рыданий, ни песен! Начиная с сегодняшнего дня никто не имеет права отлучиться ни на час. Ни на час, вы слышали? Даже если ваши дети подыхают, даже если ваши старики загнивают, даже если ваших мужей разорвало на мелкие кусочки! Меня это больше не интересует, ясно? Чтоб заниматься личными делами, у вас есть вторая половина субботы и все воскресенье.

Симона (в сердцах, с трудом сдерживая слезы). Но все учреждения по выходным бывают закрыты!

Мими (Симоне). Да что ты, дура, с ним споришь, думаешь, это что-то даст? Беги скорей куда надо и не боись, я тебе потом расскажу конец…

Симона оглядывается на Леона, тот отворачивается. Тогда она выходит. Леон опускается на ее табурет, некоторое время сидит опустошенный, не говоря ни слова. Мастерицы молча принимаются за работу.

Леон (обращаясь к Мими). Умеешь брать глоткой, да?

Мими. Спасибо, стараюсь, как могу… (Пауза.)

Леон. В таком случае, постарайся, со своей глоткой, объяснить, что ей это даст: бегать вот так, теряя здоровье, из конторы в контору?

Мими. Она что, не должна добиваться права на пособие – одинокая, с двумя детьми?

Леон. Ее пособие здесь. Здесь! (Стучит по столу.) Будет вечером оставаться сверхурочно на один час, прекратит весь день носиться, высунув язык, и заработает себе свое пособие. Что, разве не так?

Жизель. Она не может оставаться вечером.

Леон. Почему? Кому это мешает? Подъезд не запирается… Я же остаюсь…

Мими. Но вы-то, когда возвращаетесь домой, спокойненько ставите свои копытца под стол, а на столе вас уже дожидается рагу – с пылу, с жару. А ей надо еще бежать в магазин и жратву готовить мальчишкам.

Леон (качая головой). При желании можно все успеть… Нужно только уяснить для себя, что имеет смысл, а что нет. Ну с какой стати ей вдруг дадут пособие, в честь чего?

Жизель. Так ведь ее муж был депортирован, правильно?

Леон. Ну и что? Он, мадам, даже не был французом. Французом даже не был. У нее нет никаких прав. Ни на что! Пособие дают французам, а не апатридам румынского происхождения! Кто это будет за него платить? Французы? С какой стати? Румыны? Да они его и знать не знают, ему было двенадцать лет, когда он уехал из Румынии, им на него плевать. Может, такие же апатриды, как и он сам? Что-то не похоже. Всех апатридов упекли в лагеря вместе с ним, а те, которые уцелели и вернулись, они все чокнутые, вроде нашего бывшего гладильщика, помните?.. И вообще, кому сегодня до этого еще есть дело? Растут новые лагеря, не успели расплатиться за старые, как уже растут новые.

Мими. Она ходила к этому, ну, как его, адвокату-защитнику, он должен ей посоветовать…

Леон. Во-во, к «адвокату-защитнику», он «посоветует».. Тьфу…

Делает жест, который должен означать: «С кем я разговариваю?» Встает, подбирает злополучный пиджак, раздумывает, как с ним поступить, в конце концов комкает его и зашвыривает под гладильный стол. Выходит. Мастерицы все это время продолжают работать, избегая смотреть в его сторону.

Мими (не отрывая глаз от шитья). Дело не в отделке, а в крое. Кроит-то он как? Одной левой… Можно подумать, что мои петли виноваты в том, что пиджак криво сидит или что рукава перекручиваются… Да вы только посмотрите на мои петли, где еще вы найдете такой класс? Если бы устроили конкурс на лучшую петельщицу, я бы точно стала чемпионкой мира… Нет, нет, вы глядите внимательно, я на полном серьезе. Они ж как живые, мои петельки, они ж своими глазенками на вас смотрят, вот-вот заговорят. И ведь откуда что берется? Шелковой тесьмы не дают, нитки гнилые, рвутся, путаются… Нет, честное слово… Бывают дни… Думаешь: на кой черт я вообще работаю?.. Наверняка только потому, что это сейчас модно… Хозяин орет на меня… у меня нет ничего… ничего… чулок нет… комбинации нет… мыла хорошего нет… Ничего! И вообще, я хочу шоколада! Да, хочу шоколада!

Жизель. Ты чего это, Мими, с цепи сорвалась?

Мари. У тебя столько желаний?

Мими. А по-твоему, я не права? «Никаких ограничений»… Для них – да, но только не для нас. Что у нас есть? Даже бумаги в клозете нет, нечем подтереться…

Вошла Элен. Мадам Лоранс и Жизель покашливанием пытаются предупредить Мими. Та замечает ее, однако продолжает.

Ну и что? Чего мне стесняться, могу и при мадам Элен повторить: мои петли ни при чем, виноват покрой…

Элен продолжает развешивать на высокой перекладине пиджаки. Скорее всего, те самые, которые только что вернул Макс.

Сцена седьмая
Свидетельство о смерти

1949 год. Вторая половина дня. За общим столом работают Мими, Жизель и мадам Лоранс. За отдельным столиком – Элен. У гладильного стола – новый гладильщик Жан. Входит Симона, торопливо снимает пальто и надевает рабочий халат.

Элен (Симоне). Получили?

Симона кивает утвердительно.

Покажите.

Симона достает из большого конверта лист и бережно протягивает его Элен. Садится за стол и принимается за работу. Элен негромко читает.

«Свидетельство о смерти… Решение гражданского суда департамента Сена… Суд имеет основание заявить, что господин… скончался в Дранси, департамент Сена». Скончался в Дранси? Почему они написали «в Дранси»?

Симона (не поднимая головы от шитья). Так у них принято.

Элен (невольно повышая голос). Что значит принято?

Симона, не отвечая, сосредоточенно шьет. Элен продолжает читать.

«…скончался в Дранси, департамент Сена, 3 марта 1943 года»… Нет, как это понимать? Он что, шел по городу Дранси, подвернул ногу на тротуаре и умер?

К ним подходит гладильщик Жан, берет документ и тоже читает, Элен старается взять себя в руки. Симона работает с безучастным видом.

Жан (изучив содержание, принимается объяснять). Они в свидетельстве ставят последнее зафиксированное местопребывание покойного… Тут указаны дата и место его отправки… Это чтоб все выглядело… более… (Подыскивает слово.) Более легально.

Элен (перебивая). Дата отправки куда? Куда? Они же не пишут, что это дата отправки, они пишут «скончался в Дранси, департамент Сена», и точка.

Жан, ничего не ответив, возвращается к своему рабочему месту. Молчание. Элен нервно мерит шагами мастерскую, снова подходит к Симоне.

Разве раньше, в свидетельстве о том, что пропал без вести, не было сказано: «3 марта 1943 года отбыл из Дранси в направлении Люблин – Майданек»? Или мне это приснилось? Почему тогда здесь они не написали точно так же? Хотя бы так же?

Симона (после паузы). В свидетельстве о смерти нельзя написать «отбыл в направлении»…

Элен. Почему нельзя?

Симона. Нужно, чтоб было точнее.

Элен. Почему?

Симона не отвечает, только еще быстрее работает иглой. Пауза. Элен вдруг надрывно кричит.

Надо было отказаться! Надо было отказаться! Нельзя в довершение ко всему соглашаться еще с этим!

Леон (вбегает с ножницами в руках). Что происходит? Что тут еще происходит? Что она натворила?

Элен. Читай! (Протягивает ему документ.)

Леон. Это еще что?

Элен. Читай!

Леон быстро пробегает глазами документ и возвращает его Элен.

Леон. Вот и хорошо. Вот и хорошо. Теперь ей не понадобится больше бегать по конторам, глядишь, время от времени и у нас посидит.

Элен (снова протягивая ему свидетельство). Да ты дочитай до конца!

Леон. А я дочитал. Все хорошо, все прекрасно, все печати на своих местах!

Элен. И тебя там ничего не шокирует?

Леон. Меня? Шокирует? Ты думаешь, что я в первый раз вижу свидетельство о смерти? (Хмыкает и качает головой.) Мне бы получить на эту зиму столько заказов, сколько я в своей жизни перевидал таких свидетельств…

Элен (кричит). Скончался в Дранси! Скончался в Дранси!

Леон. Ну и что? В Дранси – не в Дранси, какая разница, это ж всего-навсего бумажка!

Элен. Несчастный болван! «В Дранси – не в Дранси»! Да если это не указано в их документах, со всеми бланками, печатями и официальными подписями… Читай: Суд департамента Сена… Хранитель печати… Судья такой-то… Зарегистрировано такого-то. Засвидетельствовано тем-то… Если здесь ничего не указано, значит, никого туда не отправляли, никого не грузили в вагоны, никого не сжигали в печах. Если они все просто скончались в Дранси, в Компьене, в Питивье, то кто о них вспомнит? Кто о них вспомнит?

Леон (тихо). Вспомнят, вспомнят. Для этого не требуется бумаг. Тем более криков.

Элен. Но зачем они лгут, зачем? Почему не написать все как есть? Почему не написать: «Заживо сожжен»? Почему?

Леон. Бумажка есть бумажка. Ей она нужна, только чтобы попытаться получить пособие, больше ни для чего. Может, ей по этой бумажке и не дадут никакого пособия, скорее всего, у нее на него нет права. Но она хочет попытаться. Она хочет непременно еще побегать по инстанциям. Это сильнее ее. Ей это нравится: заполнять всякие анкеты, карточки, формуляры, водится за ней такой грех… Ничего другого эта бумажка ей не дает… Ровным счетом ничего… Документ, необходимый, чтобы получить другие документы. Только и всего…

Элен. А дети? Как они узнают? Прочтут «скончался в Дранси», и все?

Леон. Узна́ют, узна́ют. Узна́ют больше, чем надо!

Элен. Конечно, по-твоему, чем меньше знаешь, тем лучше спишь…

Леон. Те, кому следовало бы знать, не узнают никогда. А мы – мы и так уже много знаем, слишком много…

Элен. Кому же, по-твоему, следовало бы знать?

Леон (помолчав, сквозь зубы) Другим.

Элен. Каким таким другим?

Леон. Хватит голосить, здесь ателье, здесь люди работают. Работают, а не занимаются философией… (Симоне.) И ты тоже… убери все это… разложила зачем-то свои бумаги… Тут пособий не выдают, тут работают, и точка. И обходятся без свидетельств и разных там выписок!

Элен. Прекрати на нее орать, это я ее попросила показать.

Леон. А ты кто такая? Следователь, поверенный, адвокат, министр по делам ветеранов и жертв войны? Болтаешь языком, будто можешь решить какие-то проблемы. Лучше о моих проблемах подумай, если у тебя есть свободное время, а потом уже чужими занимайся…

Элен. А какие у тебя проблемы?

Леон. У меня? Никаких! Я счастлив! Так счастлив, что просто подыхаю от счастья! «Какие у меня проблемы, какие у меня проблемы»… А кто, по-вашему, мадам, обо мне вспомнит? Кто, по-твоему, вспомнит, а?!

Элен выходит. Леон, тяжело вздохнув, принимается судорожно наводить порядок в мастерской. Все работают в молчании, избегая смотреть друг на друга. На какое-то время Леон замирает посреди комнаты с безвольно опущенными руками. Потом поворачивается к Симоне.

Все нормально?

Симона (пожимает плечами с безучастным видом, будто происходящее здесь ее не касается). Нормально…

Леон. Ну, ну… (Выходит.)