Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Сцена восьмая
Собрание

1950 год. В мастерской работа в полном разгаре.

Леон (снимая пиджаки с вешалок-перекладин, расположенных в глубине мастерской и над гладильным столом, обращается к гладильщику Жану). Ты можешь сегодня задержаться подольше?

Жан. Я ухожу в шесть тридцать…

Леон. «В шесть тридцать». Ты что, заделался чиновником?

Жан. Сегодня у нас что, пятница?

Леон. Так точно, пятница, канун субботы.

Жан. По пятницам я всегда ухожу в шесть тридцать: у меня собрание.

Леон. У тебя в пятницу вечером собрание, а мне в субботу утром нужно доставить готовую продукцию!

Жан невозмутимо продолжает работать. Леон пожимает плечами и направляется к выходу. В дверях, будто спохватившись, осведомляется.

Свою революцию вы когда собираетесь делать: сегодня вечером, на собрании?

Жан. Вряд ли.

Леон (вздыхая). Жаль… А то бы у меня завтра утром было хорошее оправдание, почему задержал заказ… Жаль, жаль… Значит, на собрании будут пока только обсуждать будущие действия, готовиться, правильно я понимаю? Так, может, они один раз обсудят без тебя, а?

Жан. Нет!

Леон. Ты у них, выходит, большой начальник, если они даже ничего обсудить без тебя не могут…

Жан (резким движением ставя утюг). Если вам нужен гладильщик, который, чтоб вам доставить удовольствие, готов работать день и ночь напролет…

Леон. Здесь никто не работает, чтоб доставить мне удовольствие…

Жан. Меня здесь ничего не держит. Могу хоть завтра найти себе другую работу…

Леон (приглашая мастериц в свидетели). Да это просто эпидемия какая-то: все гладильщики бегут отсюда! Может, гладильный стол неудобный, кособокий, может, утюг чересчур тяжелый, или изволите, чтоб вам чайку к пяти часам подавали, или я сам – недостаточно улыбчивая обезьяна?

Делает зверскую гримасу, мастерицы возражают и угощают «обезьяну» воображаемыми бананами.

Жан. По пятницам – каждую пятницу – у меня собрание. И я ухожу в половине седьмого.

Леон. Уходи, уходи себе на здоровье, и хранит тебя Бог! А знаешь что, давай мы с тобой поделим обязанности: ты отправишься на свое собрание и займешься подготовкой счастья для человечества, а я останусь здесь на ночь, все переглажу и утром обеспечу доставку товара заказчику. Тебя это устроит? Хочу только тебе любезно заметить одну вещь. Каждую субботу, не важно, что там – собрание, революция или еще какие-то дела, – я должен поставлять свою продукцию. И я ее поставляю. А вы – сколько лет подряд всё собираетесь и всё говорите про будущие перемены, про счастье – а я пока так ничего и не вижу… Сколько ни смотрю… где оно, счастье, где они, перемены?

Жан. Смотрите не туда, в этом все дело.

Леон. Так разверни меня в нужную сторону, чтоб я наконец увидел что-то в своей жизни. Или хотя бы назови дату: такого-то числа мне будут доставлены перемены, а остальная часть заказа – справедливость, счастье и прочее – в течение последующих тридцати дней.

Жан. Месье Леон…

Леон. «Месье», ай-ай-ай, это как-то не по-революционному..

Жан. Уже то, что я каждую пятницу хожу на свое собрание и что вы не можете помешать мне это делать, это ведь уже большое счастье для меня и маленькая перемена для вас. Разве не так?

Леон. Допустим!.. Во всяком случае, не забудь им там сказать, что я каждый год регулярно покупаю у тебя «Рабоче-крестьянский альманах» и виньетки на праздник «Юманите», хотя никогда туда не хожу, потому что там вечно идет дождь…

Жан. Можете не волноваться, я позабочусь, чтоб вас расстреляли в числе последних!

Леон. И мою жену – тоже!

Жан. И вашу жену тоже.

Леон. Вот спасибо! До чего приятно чувствовать себя под надежной защитой! Симона, останешься со мной вечером пришивать пуговицы, у тебя-то, по крайней мере, нет собрания. (Выходит, не дожидаясь ответа.)

Мими (Симоне). Ты сдурела? Зачем соглашаешься? Послала бы его куда подальше…

Жизель. Мог бы попросить свою жену…

Мими. Что ты! У нее лак на ногтях потрескается!

Симона продолжает шить с безучастным видом.

Жизель. А как же твои парни?

Симона. Если они видят, что я задерживаюсь, они выходят меня встречать.

Мими. Ну раз тебя это устраивает, тогда все прекрасно…

Жан. Ей насрут на голову, а она еще спасибо скажет… У вас есть права, а вы о них даже не знаете. Как вы хотите, чтобы вас уважали?

Молчание. Все заняты работой. Неожиданно Симона роняет голову на стол и отчаянно рыдает.

Мими. Ну вот, опять начинается…

Мари. Эй, Симона, ты чего?

Жизель (обнимая Симону за плечи). Да он это так, не со зла…

Мадам Лоранс (Жану). Что вы вмешиваетесь, я вот не вмешиваюсь… «Права», тоже мне…

Жан. Да я ничего такого не сказал…

Мадам Лоранс. Ну это вы бросьте, мы тут не глухие.

Симона (сквозь рыдания, качая головой). При чем здесь это…

Мими. Что с тобой, из-за чего ты опять ревешь? Ну, хочешь, я пойду и скажу ему, скажу нашей обезьяне, что ты сегодня не останешься. Со мной все пройдет как по маслу.

Симона отрицательно мотает головой.

Мадам Лоранс (вставая). Идите сядьте на мое место, Симона, это вас отвлечет, и потом, здесь хоть есть чем дышать. Сегодня такая жара, а тут еще эти зимние пиджаки…

Симона благодарит жестом руки, но остается сидеть на своем табурете.

Мими (тихо). У тебя что, дела?

Симона отрицательно мотает головой.

(Еще тише.) Ты, наверное, подумала о твоем…

Симона (продолжая отчаянно мотать головой). Ни о чем я не думала. Ни о чем!

Мими. На черта тебе сдалось их пособие? Можно и без него прекрасно прожить, ей-богу… Не стоит того, чтоб убиваться… Пусть они подавятся этим пособием!

Симона снова качает головой, желая сказать, что не в пособии дело.

Жизель. Это тебя твои парни допекли. Небось снова вчера поругались… Вот я, например, моя дорогая, если мои девицы выводят меня из себя, я предпочитаю лучше их заставить реветь, чем плакать самой… И поверь, мне это удается… Тут на днях прихожу домой: старшая успела где-то извозюкать школьный фартук. Чистый был, только раз надеванный, и снова надо стирать… Ах так, говорю, неряха, вот теперь сама и стирай… Ну, тут, конечно, ее папуля кинулся ее защищать. И такой гвалт стоял… Я потом всю ночь напролет проревела… Так и не смогла заснуть… Ой, клянусь, бывают дни… (Шмыгает носом – тоже вот-вот разревется.)

Мими (сквозь зубы, грозя Жизелъ пальцем). Ты можешь заткнуться, а?

Жизель (сразу приходя в чувство). Что еще не так? Уж и рассказать ничего нельзя? (Делает вид, что просто сморкается, хотя на самом деле всхлипывает.)

Симона (стуча кулаками по столу). Ну почему, почему я реву? Сама не знаю…

Мими. Тогда прекрати и посмейся!

Симона. Не могу, не могу остановиться…

Мими. Пощекочи себя под мышками!

Симона рыдает. Остальные молчат.

Ну, раз так, старушка, давай, сливай все до конца, пи́сать меньше будешь.

Симона смеется сквозь слезы.

Ну вот, уже смеешься… Слушай, хочешь неприличный анекдот про горбуна…

Симона мотает головой и рыдает пуще прежнего.

Жан (одеваясь). Оставь ты ее со своими идиотскими анекдотами, ей и без того тошно.

Мими. А ты не суй нос не в свои дела…

Жан. Если бы вы все вместе потребовали от него почасовой оплаты, он бы подумал, прежде чем заставлять вас работать сверхурочно. Надо уметь поставить себя так, чтоб тебя уважали, а иначе…

Жизель. Лично я предпочитаю работать сдельно…

Жан. При почасовой системе ты отсидишь положенное время, а потом за каждый час переработки будешь получать дополнительно.

Жизель. Но зато, наверное, будешь чувствовать себя не так свободно…

Мими. Особенно если, как ты, каждые пять минут бегать пи́сать…

Жизель. Я писаю каждые пять минут?

Мадам Лоранс. Тут абсолютно нечего стыдиться, право же…

Жизель. Стыдиться, может, нечего, просто я туда вообще никогда не хожу, вот и все…

Мадам Лоранс. Да никто вас в этом и не думал упрекать…

Жизель. Не хожу. Никогда туда не хожу…

Мими. Тогда куда же ты выходишь?

Жизель. Никуда я не выхожу, это другие выходят…

Мадам Лоранс. Кошмар, можно подумать, будто вас обвинили Бог весть в чем…

Жан (после небольшой паузы). Да… в головках у вас действительно теплая водица вместо мозгов.

Мими (показывая ему на часы). Поторапливайся, коммуняшка, а то опоздаешь и схлопочешь выговор…

Жан, хлопнув дверью, выходит.

(Обращаясь к Симоне, которая продолжает плакать.) Теперь тут все свои, можешь излить душу…

Симона рыдает.

Мари. Так и задохнуться недолго…

Жизель. Может, тебе прилечь на гладильный стол?

Симона (встряхивает голову, делает глубокий вдох, стараясь одолеть икоту). Сейчас пройдет… Сейчас пройдет…

Мими (Симоне). Хочешь совет?

Жизель. Отстань от нее…

Мими. Время от времени – хорошенькая прочистка дымохода, снизу доверху, и никаких тебе тараканов и мрачных мыслей.

Жизель. Ну уж, тоже мне, удовольствие… Мало у нее других забот… Мужик в постели – только лишняя постирушка. А она и так до полуночи обстирывает своих парней…

Мими. А прачечные для кого существуют?

Жизель. Говорю тебе, не нужно ей это.

Мими (Симоне). Ты ее не слушай… Давай я свожу тебя в воскресенье на танцы. Оторвешь там себе… мальчоночку…

Жизель. До чего ж ты бываешь омерзительна… Ей-богу, бывают дни…

Мари. Нет, ей нужен такой человек, который бы действительно помогал, поддерживал…

Мими (поет куплет популярной песенки Мориса Шевалье про сутенера).

 
Проспер, уп-ля-бум…
Он – хозяин тротуара…
 

Мари (перебивает ее, раздражаясь). Я совершенно другое имею в виду: что-то постоянное, крепкое…

Мими. Вот это правильно: чем крепче, тем приятней… Когда мягкое и дряблое – это не годится…

Все фыркают.

Мадам Лоранс (она одна не смеется). Вам получше, Симона?

Симона (вытирая глаза и улыбаясь). Не знаю, что со мной случилось. Все было нормально, и вдруг – подкатил к горлу комок и стал душить…

Мими (продолжая развивать свою тему и захлебываясь смехом). Это точно, долгое воздержание душит…

Жизель. Закрой фонтан, дай ей выговориться… Мне тоже иной раз ну до того хочется… хочется… и, ну никак, ну никак… и такое ощущение, будто… (Ищет и не находит нужных слов.)

Мими. Будто что, детка?

Жизель. Будто там вата. (Бьет себя в грудь. Симоне.) Правда же? Правда? Будто ватный ком?

Симона неопределенно пожимает плечами.

Мими (Жизели). Но у тебя-то с какой стати? Ты в полном порядке. Муженек имеется, квартиренка имеется, детки имеются… Полное счастье…

Жизель. Конечно, в общем-то, конечно…

Симона. У меня тоже все в порядке. Мальчики растут хорошие, в школе у них все путем, и у меня – работа не переводится, простоев не случается…

Мими. Тебе просто не хватает…

Жизель. Отстань от нее.

Мими. Пошли, пошли со мной в воскресенье на танцы. Моему Мики я навру, что должна съездить к матери. Он ее на дух не переносит, так что…

Симона. Чудачка, куда ж я ребят дену?

Мими. Неужели даже в воскресенье они не могут от тебя отлипнуть? Ну знаешь, девушка, у тебя мало воображения. Отправь их… играть в футбол или в поход…

Жизель. Спасибочки… Чтоб они там простудились…

Симона. Воскресенье всегда принадлежит им. Мы ходим вместе в кино…

Мими. Каждое воскресенье?!

Симона. Нет, почему, если хорошая погода, просто гуляем. Ближе к вечеру идем навещать моего отца…

Мари. В приют для стариков?

Симона утвердительно кивает.

С детьми?

Симона. А как иначе?

Мими. Нечего сказать, весело проводишь время… И потом еще удивляешься… Где же ты в таком случае можешь отвлечься от мрачных мыслей?

Короткая пауза.

Симона. Здесь, с вами…

Сцена девятая
Устроить жизнь заново

1951 год. Летний вечер. В мастерской настежь распахнуто окно. У окна, на том месте, где обычно сидит мадам Лоранс, работает Симона – пришивает пуговицы к изделию. За отдельным столиком Элен укладывает в коробку готовую одежду, стараясь ее не помять. Это не удается, и она раздражается.

Элен. Все равно будут жеваные…

Симона. Далеко отправляете?

Элен. В Бельгию…

Входит Леон, садится за стол рядом с Симоной и без видимой причины смеется.

Ну как, управился?

Леон. Угадай, что мне досталось?

Элен. Ты о чем?

Леон. Получаю три туза, черного короля и красную даму. Прошу две карты, сбрасываю короля и даму, и как ты думаешь, что мне после этого идет?

Элен. Два туза?

Леон. Два туза!! Их же всего в колоде четыре. Три у меня на руках. Я получаю четвертого!

Элен. Я в этом все равно ничего не понимаю… Почему эту партию мы отправляем не через Макса?

Леон (Симоне). Вы играете в карты?

Симона. В подкидного с мальчишками…

Леон. Четыре туза – впервые в жизни! И надо же, чтоб так легло, когда играю с моими мотористами… Всё, завязал: если хотят играть, то надо играть всерьез, а не на пуговицы, вышли из этого возраста. Даже пуговицы – и те мои собственные. Совсем уж ничем не рискуют мои работнички…

Элен. Нет, я больше не могу! Коробка мала, ничего не умещается!

Леон. Оставь, оставь, я сам уложу… Я все здесь должен делать сам, ясное дело…

Элен. Ну как же, разумеется… Так почему не через Макса?

Леон. Имею право выходить на клиентов напрямую, без посредничества месье Макса. Я ж не привязан к месье Максу пожизненно?

Элен. Ты, по крайней мере, уверен, что тебе заплатят?

Леон. А с чего ты взяла, что не заплатят?

Элен. Да нет, я просто спрашиваю…

Леон. Если два-три раза попадались неплательщики, зачем из этого сразу делать вывод, что…

Встает и помогает Элен упаковывать коробку. Симона закончила с одним изделием и, повесив его на вешалку, принялась за другое. Леон обращается к Симоне.

От детей что-нибудь есть?

Симона. Пришла открытка.

Леон. Как там у них, все в порядке?

Симона. Да, спасибо.

Леон. Я забыл, где они?

Симона. В ГДР.

Элен. Ты помогаешь мне или беседуешь?

Леон. Помогаю и беседую. Умею делать два дела одновременно. У меня же не руки-крюки, в отличие от тебя…

Элен (понаблюдав за его работой). Ну, так-то каждый умеет. Пока доедет, все станет жеваным, неужели не ясно?.. Тогда уж лучше сразу скатывай в ком – это у тебя получится…

Леон. Они что там в Бельгии – не умеют гладить?

Элен. Ладно, ступай отсюда, ты меня так раздражаешь, что проще одной…

Леон (Симоне). ГДР? Это разве не та же Германия?

Элен. Там чудный воздух.

Леон. Да, да, я слышал…

Симона. Они очень довольны.

Леон. Вы их, по крайней мере, подготовили?

Элен. Леон, прекрати, пожалуйста…

Леон. В чем дело? Я еще ничего не сказал…

Элен. Вот и не говори.

Леон. Ужас: она знает заранее, что я… А впрочем…

Симона (обращаясь к Элен). Сначала я не хотела их туда отправлять. Но потом подумала: в конце концов, раз это организует федерация бывших узников…

Элен. Вы абсолютно правильно сделали: там очень здоровый климат…

Леон. Да уж, да уж…

Симона. Старший пишет, что их возили на автобусе на экскурсию в Равенсбрюк…

Леон (вдруг набрасывается на Элен). Какого черта ты заранее упаковываешь? Хочешь, чтобы вещи мялись целую ночь?

Элен. Но ты мне сам сказал, что отправлять надо завтра рано утром… Я специально из-за этого оставила Симону…

Симона повесила на вешалку только что законченное изделие и теперь собирается уходить домой.

Леон (Элен). Ладно, завтра я сам все доделаю, иди.

Элен. Но завтра у нас уже не хватит времени!

Леон. Говорю тебе, иди!

Элен. Нет, раз уж я начала, то закончу!

Леон (обращаясь к Симоне). Вот упрямая, а?.. Отправляетесь бай-бай?

Симона. Да. То есть… иду домой…

Леон. Не хотите, значит, пока дети на каникулах, немного попользоваться…

Элен. Леон!

Леон. Ну что еще?

Элен. Может, хватит?

Леон. Ну, что я такого сказал? Она же взрослая… Почему надо с ней об этом говорить, как с невинной барышней?

Симона улыбается.

Симона. Вы знаете, по вечерам у меня всегда дома находятся дела… И потом… потом… (Смеется.)

Элен. Конечно, конечно… просто они этого не в состоянии понять…

Леон. Кто не в состоянии понять? Это вы не в состоянии понять… (Симоне.) Если вы не воспользуетесь тем, что детей пока нет, не станете ходить в гости, бывать на людях, знакомиться, то как, интересно, вы устроите заново свою жизнь? Как, хотел бы я знать?

Симона. А я и не собираюсь устраивать свою жизнь заново, месье Леон. Мне и так хорошо. Очень даже хорошо…

Леон (тоном наставника). Присядьте-ка на минутку… (Сам садится рядом с Симоной.) Вы знаете кафе «Термометр» на углу бульвара Вольтера и площади Республики? Большое такое кафе… Там по воскресеньям, с утра, бывает мадам Фанни – очень любезная дама, которая занимается как раз тем, что помогает людям заново устраивать свою жизнь… Вы подойдете к ней от моего имени, все ей про себя расскажете, и, если, кто знает… если у нее есть на примете кто-то подходящий, она вас познакомит… Вас это абсолютно ни к чему не обяжет: понравится – хорошо, не понравится – спасибо, до свиданья, хозяин – барин, вход свободный, выход – тоже. В общем, вы все поняли…

Молчание. Элен смотрит на Симону. У той вдруг начинается приступ смеха. Леон взывает к Элен.

В чем дело? Что смешного я сказал? Зачем оставаться одинокой, если можно еще кого-то осчастливить? На свете столько мужчин, которые страдали и которые теперь одиноки… Она нормальная женщина и имеет право жить нормально… в чем дело? И потом, даже если бы она была страшней войны, с трехкомнатной квартирой можно всегда кого-то заинтересовать…

Симона хохочет пуще прежнего.

Ладно, будем считать, что я ничего не говорил…

Симона (успокаиваясь). Простите меня, месье Леон, дело в том, что хоть я и никогда не бывала в «Термометре», но совсем недавно меня познакомили с одним человеком…

Леон. А! А! Вот видишь? Видишь!

Симона снова смеется.

Симона. Он даже приходил к нам домой!

Элен, забросив коробку, подбегает к Симоне и тоже усаживается рядышком.

Элен. Но это же потрясающе! Потрясающе!

Симона. Мои мальчишки устроили ему такой прием, что он сбежал, только я его и видела. Нет, правда, они вели себя с ним отвратительно (Смеется.) И слава Богу, потому что потом женщина, которая нас познакомила, выяснила, что этот тип уже раньше успел жениться второй раз – как раз с помощью той самой мадам Фанни! Но поскольку у новой жены его не очень устраивали жилищные условия, он решил подыскать себе квартиру побольше и таким образом оказался у меня… (Снова смеется.) Знаете, что он сказал, уходя? «Хоть квартира и трехкомнатная, но комнаты маленькие..» Я ни капельки не жалею, мне совершенно этого не хотелось. И даже если бы хотелось, все равно, мне кажется, я просто не смогла бы…

Леон. Это только кажется… Не все такие проходимцы, попадаются порядочные мужчины, которые мечтают встретить…

Симона. Дети уже слишком большие, им было бы тяжело: они привыкли чувствовать себя в доме мужчинами… И потом, вы знаете, ведь когда я выходила за своего мужа, нас тоже сосватали… Надо сказать, мне повезло, я попала на хорошего человека, не на что было жаловаться… Он мне был хорошим мужем… Но если бы сейчас начинать сначала, хотелось бы все иначе. Или уж лучше вообще никак… Когда этот тип явился к нам в дом – до этого я его только один раз встречала у той самой своей знакомой, – когда он явился…

Элен. А что он из себя представлял?

Симона. Физиономия у него была какая-то… перекошенная, а вообще довольно интересный. Это человек, у которого в жизни были несчастья. Много несчастий… Когда он уходил, мне стоило большого труда не расхохотаться ему прямо в лицо… Едва за ним захлопнулась дверь, как у нас у всех троих начался настоящий приступ смеха. Младший стал его изображать: как он осматривает квартиру, какие при этом отпускает замечания… У него был небольшой еврейский акцент, и сын очень точно его уловил. Ой, как же мы смеялись… Да нет, все это слишком сложно, и потом… знаете, меня вполне устраивает все как есть, я свободна… я бы уже не смогла… А, ладно… До свидания… (Выходит.)

Элен. Всего доброго. До завтра…

Пауза.

Леон. Вот видишь, я же говорил…

Элен. Зачем тебе это надо…

Пауза.

Леон. Бог с ней, пошли спать.

Элен (показывая на коробку). Завтра доделаешь?

Леон. Завтра доделаю…

Элен. Надо бы взять коробку побольше…

Леон. Да нет, и эта сгодится…

Элен. А письмо?

Леон. Какое письмо?

Элен. Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю…

Леон. Завтра…

Элен. А завтра ты скажешь – послезавтра, а послезавтра – послепослезавтра…

Леон. У меня нет подходящей бумаги.

Элен. Сделай черновик, я перепишу начисто…

Леон. Карандаш у тебя найдется?

Элен протягивает ему карандаш.

(Задумывается.) Так как писать?

Элен. Я тебя умоляю! Мы же обсуждали это тысячу раз…

Леон. Я спрашиваю, как начать, как к ним обращаться? Они-то сами как к нам обращаются?

Элен. «Дорогие кузены».

Леон. Значит, «дорогие кузены и кузины», так?

Элен. Можно так…

Леон. «Дорогие кузены и кузины, а также троюродные племянники и племянницы»?

Элен. Пропусти пока обращение, я потом придумаю что-нибудь сама…

Леон. Может, ты сама все и напишешь?

Элен. Нет, это твой кузен, ты и пиши…

Леон. Мой кузен… Какой он мне кузен – десятая вода на киселе. А ее я вообще ни разу не видел. Да и его я видел от силы два раза в жизни – в детстве, даже лицо не могу вспомнить… Так что…

Элен вздыхает и ничего не говорит в ответ.

Ну хорошо, поехали! «Дорогие дальние кузены и дальние кузины!» Нет, лучше: «Дорогие дальние родственники»… Написал. Что дальше?

Элен (диктует). «Если вы не передумали сюда ехать…»

Леон. Тише, тише, не так быстро… Ты не считаешь, что следовало бы их предупредить, что здесь им тоже придется трудно, еще как трудно. Что надо будет работать?.. Вообще, я не понимаю: на что они рассчитывают, зачем хотят оттуда уезжать?

Элен. Сколько можно об этом говорить? Хотят, потому что там они жить больше не в состоянии…

Леон (качая головой). Не в состоянии… И это серьезное основание для того, чтобы все бросить и явиться к почти незнакомым людям в почти незнакомую страну?

Элен. Ты не хочешь, чтоб они приезжали? Тогда так и напиши, что не хочешь их принять, и точка. Только не морочь мне больше этим голову. Все уже обсуждено тысячу раз!

Леон. Я просто спрашиваю, не следует ли их предупредить, вот и все… Чтоб они представляли, что здесь тоже не мед, что надо работать, не жалея горба. Главное, чтоб они не строили иллюзий…

Элен. Почему ты решил, что они строят иллюзии?

Леон. Ну, я не знаю… может, они считают, что здесь деньги под ногами валяются, достаточно нагнуться, чтоб подобрать…

Элен (вставая). Пиши что хочешь. Я пошла спать.

Леон. Нет, интересно: сама же велишь мне писать, а когда я берусь за карандаш, отправляешься спать.

Элен. Ну хорошо. Пиши: «Дорогие кузены! Добро пожаловать к нам. Мы вас ждем. До скорой встречи. Элен и Леон».

Леон. Если это все, ты можешь обойтись без меня.

Элен. Я хочу, чтобы это было написано твоей рукой!

Леон. Почему?

Элен. Потому что слишком хорошо тебя знаю…

Леон (вздыхая). Ладно. «Дорогие дальние кузены, приезжайте, мы вас ждем…» Нет, не так: «Если вы не передумали приезжать, напишите, когда именно вы планируете здесь быть. Мы постараемся заранее сорганизоваться, чтобы первое время вы смогли пожить у нас…» Так тебя устраивает?

Элен не отвечает.

Тебе не нравится «первое время»?

Элен. Все понятно: ты не хочешь, чтоб они приезжали. Так и напиши: «Не приезжайте»… У меня болит голова…

Леон. Сказать «Не приезжай» моему кузену, который зовет на помощь? После всего, что им пришлось испытать?.. Просто я хочу, чтобы… Мы же берем на себя ответственность, правильно? Что там у них в голове? Почему они хотят уехать из Польши? Почему хотят ехать именно сюда, а не в другое место – мало ли, в Израиль, например?.. Может, они вообразили, что у нас тут огромная фабрика и мы ходим в золоте и бриллиантах…

Элен (выходя из себя). Они коммунисты. Им наплевать на золото и бриллианты, в Израиле у них никого нет, их дети говорят по-французски! Они хотят приехать сюда, во Францию, жить во Франции, работать во Франции!

Леон. Если они коммунисты, почему не остаются у себя: там же сейчас как раз все коммунисты?

Элен. Все, я иду спать.

Леон. Что, разве нельзя спокойно обсудить? Я просто пытаюсь…

Элен (оборвав его). Обсуждай со стенами, а я слишком устала, у меня болит голова, это твои родственники, поступай, как считаешь нужным, пиши, что считаешь нужным…

Леон согласно кивает головой, Элен, плача, выходит.

Леон. Нет, интересно: что я такого сказал? Что я такого сказал? Я что, виноват? Я виноват, да? Я виноват, что везде дерьмово?