Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Сцена четвертая
Праздник

1947 год. Рабочий день близится к концу. Все заняты делом. Мари и Жизель, посмотрев на часы, встают со своих мест и принимаются двигать мебель, высвобождая пространство для предстоящего торжества.

Жизель (остальным мастерицам, которые продолжают работать). Давайте закругляйтесь. (Двигая стол к стене.) Посторонись, пора начинать готовиться!

Мими. Эй, может, позволишь все-таки закончить?

Симона (тоже поднимаясь). Закончишь завтра.

Мими (продолжая работать). Хм, она знакомится в автобусе с первым встречным, а я, видите ли, из-за этого должна запороть вещь!

Мари (со смехом вырывает изделие из рук Мими). Да ладно тебе, бросай трудиться!

Мими. Нет, они меня доконают, эти красавицы… Можно подумать, что это я выхожу замуж.

Тем временем мадам Лоранс встает и, подойдя к вешалке, снимает рабочий халат и надевает пальто.

Мари (подкрашиваясь перед зеркалом). Куда это вы, мадам Лоранс, собрались?

Мадам Лоранс. Домой, дорогуша.

Мари. Вы не остаетесь на…

Мадам Лоранс. К несчастью, я лишена возможности выбирать, с кем работать. Но что касается удовольствий, то тут, я полагаю…

Мими. Что касается удовольствий, у нее тоже вряд ли часто есть выбор.

Жизель (причесываясь). Бросьте, мадам Лоранс, к вам здесь все прекрасно относятся.

Мадам Лоранс. Как же, как же, мне все известно.

Мари. Ради меня останьтесь, мне это было бы так приятно.

Мадам Лоранс. Дорогуша, я от души желаю вам счастья, и прочее и прочее. Но мой рабочий день окончен, и мне надо успеть на электричку.

Мими (тоже прихорашиваясь). Да оставь ты ее в покое: мадам слишком гордая, чтоб с нами выпивать.

Симона (в свою очередь закончив наводить марафет). Такая хорошая возможность со всеми помириться, мадам Лоранс, грешно не воспользоваться!

Жизель. Вот уж, действительно, неподходящий день, чтоб дуться!

Мадам Лоранс. До тех пор, пока за моей спиной будут говорить обо мне гадости… (В нерешительности останавливается в дверях.)

Жизель, Симона и Мари. Да ну что вы! О чем вы говорите? Откуда только такие мысли! Просто ужас!

Мими (обращаясь к мадам Лоранс). Это вы меня, что ли, имеете в виду?

Симона. С чего ты взяла, что именно тебя?

Мими. Так вы кого – меня имели в виду?

Мадам Лоранс. На воре шапка горит…

Мими. Если говорю за твоей спиной, то только из вежливости, представь себе!

Мадам Лоранс. А вы представьте себе, что мне это не нравится, а поскольку мы свиней вместе не пасли, я попросила бы…

Мими (перебивая ее). Пасла ты кого-то или не пасла…

Жизель. Ну все, довольно, пожмите друг другу руки, и забудем об этом.

Мими. Чтоб я ей пожала руку?! Нет, ты за кого меня принимаешь? Я порядочная женщина, между прочим!

Мадам Лоранс. Ну, это опрометчивое заявление…

Мими. Так, понеслось. Значит, хочешь обязательно получить от меня в рожу то, что обычно получала в задницу?

Мадам Лоранс. Вообразите, мне на это сто тысяч раз наплевать, всего доброго.

Мими (не давая ей уйти). Нет уж, постой! Как вам нравится: нагадила, испортила праздник и собирается удалиться с гордо поднятой головой! (Выталкивает ее на середину комнаты.)

Мадам Лоранс (испуганно пятясь, впадая в истерику). Не прикасайтесь ко мне!

Симона. Мими! Мадам Лоранс!

Мими. Хочешь знать, что о тебе думают? Всем осточертели твои манеры, поняла?.. И еще одну штуковину вбей себе в голову: табурет, к которому ты прилипла задницей, ты с ним не родилась!

Мадам Лоранс. О чем она говорит? Я ничего не понимаю! Выпустите меня!

Мими (продолжает «гнуть свое»). Другие круглый год с утра до вечера портят себе глаза, работая при электрическом свете, а мадам, видите ли, получила от Боженьки право восседать у самого окна. Нет, вы только подумайте…

Мадам Лоранс. Это мое место! У меня нет никаких оснований его менять, и я его не поменяю!

Мими. Завтра на этот табурет опустится моя популька. Я тоже имею право время от времени строить глазки консьержу. Скажешь, нет?

Мадам Лоранс. Что?

Входит встревоженный Леон. За ним – празднично одетая и накрашенная Элен.

Леон. Что еще тут происходит?

Мадам Лоранс. Месье Леон, месье Леон, опять начинается то же самое.

Леон. Что то же самое?

Мадам Лоранс (показывая на Мими). Она хочет занять мое место.

Мими. А чего она прописалась у окна? Почему нельзя всем по очереди?

Жизель. А что, неделю одна, неделю другая, так, наверное, было бы правильнее?

Мадам Лоранс. Видите? Видите? Они все заодно.

Леон. Какая разница – у окна, не у окна, к тому же там сквозняк.

Мими. Вот именно, мы боимся, как бы ее не продуло…

Жизель. Нам тоже хочется дышать свежим воздухом.

Мими. И вообще, месье Леон, в вашем задрипанном ателье темень несусветная. Мы портим себе зрение, вы это понимаете? А у мадам – монополия на окно, на дневной свет и на солнце!

Леон. Солнце? Где вы видели солнце? Его тут никогда не бывает, может быть, через пять минут пойдет дождь…

Мими. Просим ее открыть окно, проветрить – мадам холодно. Хотим закрыть – нельзя, у мадам, видите ли, женское недомогание, приливы. К черту, надоело!

Жизель. И потом, из окна ей видно все, что происходит на улице. А она нам никогда ничего не рассказывает. Извиняюсь, может, я что не так сказала, но…

Леон (выглядывая в окно). Но там ничего не происходит, совершенно ничего. Обыкновенный двор…

Мими. Вот именно, мы хотим сами это видеть!

Леон. Хорошо, успокойтесь, я вас понял. Мне говорят: «Мари выходит замуж, будет праздник, закончим пораньше». Я говорю: «Хорошо, почему бы и нет». Я ведь не зверь, у нас демократия. В результате что мы имеем: революцию! Раз так, никакого праздника, все по своим местам, за работу!

Мими (перебивая, старается его перекричать). Мы требуем другого освещения! Хватит портить нам глаза! Долой фавориток, хватит… И ваши гнилые табуреты – тоже долой! Хотим сидеть на стульях, вот!

Мадам Лоранс (тихо Леону). Месье Леон, они меня ненавидят, потому что у меня муж госслужащий. В этом все дело, они мне завидуют!

Жизель. Верно, месье Леон, нужны стулья!

Симона. При чем здесь ваш муж, мадам Лоранс, муж-то при чем?

Мадам Лоранс. Да, мой муж действительно был на государственной службе, и я этим, представьте, горжусь!

Мими (напевает петеновский гимн).

 
Маршал, мы с тобой,
Ты – спаситель Франции.
 

Мадам Лоранс (сжав кулаки, грозно надвигается на Мими). И что? И что дальше?

Короткая пауза. Мими отворачивается от нее, стараясь не расхохотаться.

Леон. Всё, угомонились?

Мими (обращаясь к Жизель). Пусть теперь скажет, что у нее за спиной…

Мадам Лоранс. Без меня вы говорили еще много другого, такого, что не осмелитесь повторить в моем присутствии.

Мими. Че-го?

Леон. Так, ну теперь уже всё, довольно!

Мари (готова расплакаться). Вы злые, в тот самый день, когда у меня такое событие…

Леон. Так тебе и надо, будешь знать, как кривляться и привлекать к себе внимание. И что в результате? Работа стоит, ты ревешь…

Элен и Симона пытаются остановить мадам Лоранс.

Элен. Останьтесь ради девочки, она будет так рада.

Мадам Лоранс. Нет, нет и нет. Когда оскорбляют меня… (Делает жест, означающий, что это ей безразлично.) Но когда оскорбляют моего мужа!

Симона. Да никто о вашем муже и не говорил, Мадам Лоранс. Мы и в глаза-то никогда не видели этого человека…

Мадам Лоранс. Только этого не хватало. (Обращаясь к Элен, тихо.) Он, между прочим, спасал евреев, так что…

Элен. Конечно, конечно…

Мадам Лоранс. И не так, как некоторые, не за деньги.

Симона. Давайте снимите пальто, а то потом на улице продрогнете…

Мадам Лоранс (дает снять с себя пальто, продолжает так же тихо). Он даже кое-кого сам заранее предупреждал.

Элен. Кто сегодня об этом вспоминает, мадам Лоранс? Кто вспоминает…

Мадам Лоранс. Он очень рисковал, очень…

Леон. Элен, а почему мотористы не идут?

Мими. Ну уж нет, пожалуйста, без мужиков. Мужикам вход запрещен.

Леон. А как же я?

Мими. Вы не мужчина, вы обезьяна. Эй, Жако, бананом угостить?

Леон. Ах, ах, ах! А гладильщик, он тоже не мужчина?

Гладильщик ироническим жестом просит извинить его за вынужденное присутствие.

Мими. Какой же гарем без евнуха…

Входят Мотористы.

Мотористы. Где здесь пьянствуют? Кто угощает?

Леон. Мари выходит замуж. Так что…

Элен. Ой, новенькая гладильщица уже ушла, забыли ее предупредить…

Мотористы, обступив Мари, продолжают.

Мотористы. Единственный стоящий кадр, и ту забирают… Так где ты прячешь своего альфонса, Мари?

Жизель и Мари достают бутылки. Тем временем Симона сбегала в соседнюю комнату и возвратилась оттуда с подарком.

Симона (дождавшись тишины). От имени всех, кто с тобой здесь работает…

Мари рыдает и обнимает Симону.

Мари. Ну зачем, не надо было.

Симона (тоже сквозь слезы, обнимая и крепко целуя Мари). Будь счастлива, будь счастлива…

Мими. Ну все, прорвало: бурный поток! Музыку, где музыка, черт побери!

Поет. Все по очереди целуют Мари, которая держит в руках распакованный сверток с подарком и заливается слезами.

Мадам Лоранс (уже в пальто, сухо). Я тоже участвовала в подарке, так что примите, деточка, мои поздравления.

Мари (крепко целуя ее). Спасибо, спасибо.

Вбегает Леон. У него в руках патефон и несколько пластинок. Он ставит одну из них – танго на идише.

Мими. Это что еще?

Леон. Танго. Не слышали танго?

Симона (объясняет Мари и Жизель). Нет-нет, это не немецкий, это идиш. (Захлебываясь от смеха, пытается переводить им пошленькие слова песни.)

Жизель. А что это за язык такой – идиш?

Симона. На нем говорят евреи.

Жизель. И ты на нем говоришь?

Симона. Да.

Жизель. Значит, ты еврейка?

Симона. Ну да.

Жизель. Ну да, естественно, глупый вопрос. Но как-то чудно́…

Симона. Что тут чудно́го?

Жизель. Ничего. Про месье Леона я знала, про его жену тоже. Но ты… как-то не представляю… Как-то странно… Как-то… странно… Хотя в общем тут нет ничего… Кстати, может, тогда ты мне объяснишь, что в действительности произошло между вами и немцами во время войны?

Симона потеряла дар речи. Жизель продолжает.

Ну, то есть… вот чем ты объяснишь, что вы, евреи, и они, немцы… ведь между вами… Я извиняюсь… ну, как бы это сказать?.. Между вами столько… столько… общего… ты согласна? У нас тут на днях с моим шурином как раз вышел разговор на эту тему. Он мне говорит: «До войны немцы и евреи – это было два сапога пара…»

Симона не произносит ни слова, только смотрит на Жизель.

Леон (танцуя с Мари, подталкивает гладильщика к Симоне). Ты разве не танцуешь?

Гладильщик. Кто, я?

Леон (пихнув его прямо в объятия к Симоне). Не теряйся, приглашай. У нее всего два ребенка и трехкомнатная квартира.

Две парочки кружатся по комнате. Остальные перебрасываются шутками, чокаются. В углу, зажав в руке бокал, в пальто и с сумкой на коленях сидит мадам Лоранс. Гладильщик молча, сосредоточенно, боясь сбиться с такта, ведет Симону, явно взволнованную танцем. Леон что-то нашептывает на ухо Мари, та краснеет и хихикает. Низенький моторист бойко подхватил Мими и повел ее в стиле «мюзет», обжимая и рассказывая какие-то байки по-польски. Та подмигивает Симоне, давая понять, что вот, мол, как надо танцевать с мужчиной. Танго кончилось. Леон кидается к патефону, чтобы перевернуть пластинку.

Элен (она стоит рядом с патефоном). У тебя есть что-нибудь другое?

Леон. Что именно?

Элен. Не знаю. Что-нибудь более нормальное.

Леон. Не понимаю, что ты хочешь сказать.

Элен. Некстати это здесь, непонятно?

Леон. Что некстати?

Элен пожимает плечами. Леон старается сдержаться.

Что некстати?

Элен пожимает плечами, отходит от него. Леон идет за ней. Тем временем зазвучала новая мелодия в ритме вальса, тоже на идише.

Что некстати?

Элен. Я ничего не говорила, я ничего не говорила, всё очень кстати. Всё!

Леон. Нет, ты говорила, говорила!

Жизель (целуя Мари.) Мне пора бежать. Тебя тоже это ждет в скором времени: задержишься на десять минут, дома уже скандал.

Мадам Лоранс (встает, слегка навеселе). Я иду с вами… (Мари.) Надо его, дорогуша, дрессировать, непременно дрессировать, иначе…

Симона (гладильщику). Пойдем еще?

Гладильщик. А под это можно?

Симона. Это вальс.

Гладильщик. Не уверен, что у меня получится…

Симона. Надо просто кружиться, и всё.

Гладильщик. Вам это нравится?

Симона. Что, танцы?

Гладильщик. Нет, идиш.

Мими (по-прежнему; кружась в объятьях низенького моториста). Эй, парочка, как там у вас, все на мази?

Гладильщик (обнимая Симону). Рискнем?

Симона. Рискнем.

Гладильщик отчаянно, невпопад, крутит Симону. Они едва не падают. Симона весело смеется, гладильщик извиняется. В сторонке Леон и Элен продолжают переругиваться.

Сцена пятая
Ночь

1947 год. Ателье погружено в полумрак. При свечах (или при свете керосиновой лампы) работает Симона. Дожидаясь, когда она закончит, гладильщик сидит без дела на гладильном столе.

Симона. Мне осталось совсем недолго…

Гладильщик (ворчливо). Мне что, меня никто не ждет… (Пауза.)

Симона. Они до сих пор не выдают свидетельство о смерти. Одной женщине, она мне рассказала, они ответили, что достаточно справки, что пропал без вести. Но ведь это смотря для чего… Чтоб получать пособие, недостаточно… Каждый раз заставляют заполнять какие-то новые бумаги. Никто толком не знает, у кого какие права… Полная неразбериха. Только и делают, что гоняют из кабинета в кабинет. (Пауза.) Повсюду очереди. Пока отстоишь, со всеми перезнакомишься, поговоришь, наслушаешься… Чего только люди не рассказывают. Есть такие – ну всегда всё знают. Хуже всего матерям, разыскивающим детей… Вы тоже небось через отель «Лютеция» прошли, туда ведь всех лагерных свозили.

Гладильщик кивает утвердительно.

Мне вначале посоветовали искать сведения там: может, кто-то из вернувшихся где-то его видел, может, кто узнает на фото… Короче, сами знаете, как это происходило… Я сходила один раз. Но не могла решиться к ним подойти… Одна несчастная вцепилась мне в руку, насильно приставила к глазам фотокарточку – вроде тех, что делают в школе, по случаю окончания учебного года. У меня до сих пор стоит перед глазами этот мальчик, примерно ровесник моему старшему. В коротких штанишках, с галстуком, под мышкой книжка – награда за отличную учебу. Она кричала: «Он первый в классе! Он всегда был отличником!..» Никак не хотела выпускать мою руку и все повторяла: «Что вы плачете, что вы плачете, смотрите, они возвращаются, они все вернутся, так пожелал Господь». Тогда другая женщина стала на нее страшно орать, толкнула ее… Им бесполезно объяснять, что если дети, то никакой надежды. Они все равно приходят, ищут, ждут, говорят… Потом я ее встречала еще много раз в разных учреждениях, вид у нее становился все безумнее… А еще одна была – ее я тоже видела повсюду, – та все норовила без очереди, чтоб ее обязательно обслужили первой. Я ей как-то сказала: «Напрасно вы, мадам стараетесь пролезть вперед других. Мы все здесь равны, горя всегда хватает на всех…» А в префектуре я познакомилась с женщиной по фамилии Леви. Очень симпатичный, хороший человек. Вот уж кому действительно не повезло. Ее мужа тоже взяли в сорок третьем, но он даже не был евреем, представляете? У него просто была фамилия такая – Леви… С тех пор она только и делает, что ходит по инстанциям. Сначала, когда война еще не кончилась, все доказывала, что он… (Ищет подходящее слово.)

Гладильщик (подсказывает). Невиновен?

Симона кивает в знак согласия.

Симона. А теперь уже как и мы – просто пытается выяснить, что с ним сделали. И может, заодно выхлопотать маленькую пенсию. Осталась одна, с тремя детьми, без профессии…

Пауза. Гладильщик смотрит на нее. Оба молчат. Потом Симона продолжает.

Да, самое тяжелое – не знать. Думаешь: а вдруг он жив, но потерял память? Даже имени своего не помнит, забыл обо мне, о детях… Да-да, такое ведь случается, и со временем это излечивается. Думаешь, да пусть хоть так, лишь бы… Тут на днях выхожу с рынка и вижу со спины мужчину с кошелкой в руках. Сама не знаю почему, но вдруг, на какую-то долю секунды, показалось: он… Это с кошелкой-то, вот смех! Его даже за хлебом невозможно было отправить. Терпеть не мог ходить по магазинам… Это я к тому, что иной раз такое напридумаешь… (Пауза.) Все-таки, если они там в префектуре не хотят выдавать свидетельства о смерти, значит, у них есть еще какая-то надежда, значит, даже они не уверены до конца, правильно? Иначе они были бы рады-радешеньки поскорее оформить все документы, закрыть все дела и больше к этому никогда не возвращаться… Ну вот, кажется, готово.

Протягивает ему изделие. Гладильщик зажигает фонарик над своим столом и принимается утюжить.

Гладильщик (продолжая гладить). Недавно с меня потребовали мои довоенные расчетные квитанции по зарплате. Я им говорю, что взял их с собой, когда уезжал, а вернулся без них… Женщина в окошке сделала большие глаза, потом велела сделать копии… А как можно сделать копии, если нет оригиналов?.. Тогда она посоветовала мне сходить к моим бывшим хозяевам и попросить дубликаты… Я ее поблагодарил и ушел… Я не решился ей сказать, что все мои бывшие хозяева уехали вместе со мной и что, кроме всего прочего, они были не из тех, кто выдает расчетные квитанции по зарплате…

Гладильщик энергично шлепает утюгом по обшлагу пиджака, придавая ему правильную форму. В его движениях нет ничего лишнего, однако кажется, что они исполнены ярости. Входит Леон. Он весел и возбужден.

Леон. Что, трудитесь в потемках? Рамадье прогнал коммуняк из правительства, и вот вам пожалуйста: вся Франция без света. Хорошо еще, газ нам оставили.

Гладильщик (протягивая Леону пиджак). Готово.

Леон складывает ладони в форме плечиков, осторожно «вешает» на них готовый пиджак и, поднеся его к свету, крутит в разные стороны.

Леон. Еще одна «новая» модель: с карманами, обшлагами, рукавами… Но если им так нравится, если заказывают, мне не жалко… (Выходя, бросает небрежно.) Я ненадолго, только отдам так называемую новую модель так называемому представителю фирмы, который мне совсем несимпатичен. Какой-то…

Делает жест, будто туго затягивает галстук на шее. Симона, не прореагировав на его приход, продолжает сидеть неподвижно, с застывшим взглядом. Гладильщик подходит к ней и садится рядом. Молчат.

Гладильщик (с трудом). Его отправили когда?

Симона. В сорок третьем.

Гладильщик. В конце сорок третьего?

Симона (отрицательно качает головой). В акте об исчезновении сказано: «Покинул Дранси в марте 1943 года…» (Пауза.)

Гладильщик. А куда переведен, не сказано?

Симона. Люблин, Майданек… в том направлении… (Пауза.)

Гладильщик. Сколько ему было?

Симона. Тридцать восемь. Он поздно женился, у нас десять лет разницы.

Гладильщик. А на вид ему было больше или меньше?

Симона не понимает.

Ну, он выглядел моложе своих лет или старше?

Симона (по-прежнему не глядя на него). В тот момент, когда они его взяли, возможно, немного старше: еще не оклемался до конца. Он в самом начале войны в Компьене попал к немцам в плен и тяжело заболел. Чтоб не возиться, они его отпустили, и он, как только добрался до Парижа, сразу отправился в Союз иммигрантов оформлять свои документы. Смешно, столько лет прожил во Франции без паспорта, а тут захотел во что бы то ни стало по всем правилам. В союзе ему выдали что-то вроде вида на жительство – он ведь еще продолжал числиться румыном, а не французским гражданином, точнее, апатридом румынского происхождения. Они так и написали…

Гладильщик (рассеянно, думая о чем-то своем). Он носил очки?

Симона. Носил, но не постоянно.

Гладильщик. А волосы?

Симона смотрит на него непонимающе. Он поясняет.

Он не был лысоват?

Симона. Слегка. Но это ему очень шло.

Гладильщик. До концлагеря он-таки не добрался, усвой это… (Короткая пауза.) Тех, кто не подох в дороге, по прибытии состава всегда распределяли по двум группам… В первой – те, кого направляют в лагерь, во второй – остальные. Группа, где был я, двинулась пешком, и мы тогда очень завидовали тем, другим, которых посадили в грузовики, – их было гораздо больше, чем нас… (Замолкает.) Грузовики доставляли их прямым ходом в души… Им не давали времени на то, чтоб догадаться, их даже не завозили в лагерь… (Пауза.) Вы слышали про души?

Симона. Почему вы так уверены?

Гладильщик не отвечает.

Все же говорят, что они еще будут возвращаться, что их еще много остается в Австрии, в Польше, в России, что их там подлечивают, подкармливают, прежде чем отправить домой!

Гладильщик молча качает головой.

Ему было тридцать восемь лет! Тридцать восемь – это же не старый человек! Совсем не старый! Да, со стариками они поступали, как вы рассказываете. Со стариками, с теми, кто уже был не в состоянии работать, с женщинами, с детьми… Это всем известно, но…

Появление Леона заставляет Симону прерваться на полуслове. Леон входит с подносом, на котором бутылка фруктовой водки, чай и печенье. Симона быстро встает, накидывает пальто поверх рабочего халата и направляется к двери, на ходу коснувшись рукой плеча гладильщика. Тот застыл в неподвижной позе.

Леон (ошеломленный). Ну дает! (С воплями устремляется вдогонку.) Выпей хотя бы рюмочку! Да подожди, не езжай одна, мы тебя проводим… (Возвращается.) Ушла… Она что, свихнулась? В чем дело? Не хотела оставаться, так бы и сказала… Вот и проси их поработать сверхурочно. Уж если соглашаешься, делай с душой, верно? Проще было бы самому сшить этот несчастный пиджак. Нет, но как тебе это нравится? Нахалка. Она с тобой о чем-нибудь говорила?

Гладильщик. Это я с ней говорил.

Леон. Вот как! Ясно, ясно… Чай будешь или это? (Показывает на бутылку.)

Гладильщик (не двигаясь). Я тоже сейчас пойду.

Леон (наливая ему водки). Нет, нет, без угощения не отпущу. Так что тебе налить, рюмочку этого…

Гладильщик не реагирует. Леон наливает себе.

Ты правильно поступил. Совершенно правильно. Я тоже давно собирался с ней поговорить, но…

Гладильщик (как бы сам с собой). Если б можно было проглотить язык.

Леон. Да, да, ты прав: «Если б можно было проглотить язык!» (Вдруг кричит, будто задыхаясь.) Элен! Элен! (Гладильщику.) Но чего ты хочешь? Чтобы жить, нужно иметь хоть немного энергии… (Кивая в сторону табурета, где только что сидела Симона.) А у нее как раз этого нет. Поэтому она, естественно… (Подыскивает слова.) Естественно…

Гладильщик (поднимаясь). Я пошел.

Леон. Ни в коем случае, ни в коем случае. Надо выпить вместе. Иначе… (Неопределенный жест. Наливает ему и себе.)

Входит Элен – ненакрашенная, простоволосая, в халате, наброшенном поверх ночной рубашки.

Элен. Что, Симона ушла?

Леон. Ушла. (Тихо, показывая на гладильщика.) Он с ней говорил…

Элен молча смотрит на гладильщика. Леон поднимает свою рюмку, другую протягивает гладильщику. Тот машинально берет ее.

Ну, давай.

Оба пьют.

Я сам собирался с ней поговорить. Да, собирался, только… Я боюсь своих слов. Боюсь! Готовлю в голове хорошую фразу, полную здравого смысла и человеческого сочувствия. А открываю рот, и выходит какая-то мерзость. Какой-то словесный понос… Ужасно. И так всегда… (Плюется. Обращаясь к Элен.) Что, неправда?.. Правда, я себя знаю, я себя знаю…

Элен. Прошу тебя, хватит пить.

Леон (возмущенно). С чего ты взяла? Я не пил… (Становится лицом к табурету Симоны и вдруг кричит истошным голосом.) У немецких домохозяек на кухонных полках, где они хранят запасы черного мыла, – вот он где, вот где надо ей его искать. А не в конторах, не в папках, не в списках…

Элен (встает и старается силой усадить мужа). Хватит, уймись, ты что, с ума сошел?

Леон натужно смеется и, как бы приглашая сидящего с безучастным видом гладильщика в свидетели, тычет пальцем в Элен.

Леон. Ха-ха-ха!.. У нее никогда не было ни малейшего чувства юмора. Никогда… Чего вы хотите: немецкая еврейка. У каждого народа такие евреи, каких он заслуживает… (Снова смеется.) Шелуха от шелухи, вот что вы такое, мадам. (Делает вид, будто плюет на нее.)

Элен (пожимает плечами, шепчет). Польский юмор, очень тонко… (Зевает.)

Гладильщик (поднимаясь). Ну, я пошел…

Леон. Не терпится вернуться в свое логово? Побудь немного… Тебе что, плохо здесь?.. (Открывает окно.) Посмотри: темным-темно. Завтра снова забастовки, ты сможешь весь день проваляться в постели… Спасибо, господин Рамадье. Спасибо, господин Торез…

Гладильщик. Я не смогу валяться в постели…

Леон. Почему? У Вейля завтра тоже все бастуют!

Гладильщик. Приобрел такую привычку, не могу утром валяться в постели.

Пауза. Гладильщик наливает себе еще водки.

Леон (собираясь последовать его примеру). Вот, вот, правильно, давай выпьем. (Напевает.) «Выпьем стаканчик, выпьем другой, Бургундии славные парни». (Вздыхает, затем продолжает застольную песню.)

Элен (не двигаясь с места). Что касается меня, то я иду спать. (Зевает, но продолжает сидеть неподвижно.)

Леон. Ага, давай – чеши в свободную зону… Вот так она и побежала тогда вслед за своей мамашей, к мужичкам в деревню. А я вот не захотел. Я вот остался. Всю войну в Париже провел, да будет вам известно! Имел даже фальшивые документы, и все такое. На фамилию Ришара. Леон Ришар… Вот так… Ходил куда хотел. Иногда был самим собой и носил желтую звезду, в другие дни был Ришаром, без звезды. Под этой фамилией даже успел поработать – в дамском ателье шестнадцатого округа. Итальянец – ни дать ни взять. Люди говорили мне: «Осторожнее, месье Леон». Но я рассуждал так: ну, допустим, я им попадусь, что они могут мне сделать? Еще одну дырку в заднице?.. Тогда еще никто ничего не знал… Слепота… слепота… Я даже открыто ходил в кафе играть в карты с армянами. А потом – в конце сорок третьего, в начале сорок четвертого – повсюду пошел слух, что нас забирают, чтобы сжигать. Вот тут я по-настоящему заерзал. Перебраться в свободную зону уже было невозможно. Да и зоны уже больше не было… Однажды возвращаюсь домой, а консьерж глазами подает знак: чтоб не поднимался к себе. Они меня там поджидали – три молокососа в беретах. У них был разочарованный вид, когда они ни с чем спускались по лестнице назад… Я видел, как они что-то сказали напоследок консьержу… Он меня после этого устроил в каморке на чердаке, приносил еду и новости. Так я там и просидел взаперти с закрытыми ставнями, как крот… Сидел и ждал… В один прекрасный день: тук-тук. «Кто там?» – «Месье Леон, конец фасолевой похлебке, фрицы драпают!» Во мне что-то взорвалось, это было невероятно! (Пауза.) Я как ненормальный выскочил на улицу. Совершенно безо всякой цели, заметь. Я просто смотрел на людей, особенно на их лица. Конечно, вид у них был счастливый, но… как бы это сказать… (Пауза.) Я переходил с одной баррикады на другую. Один раз мне даже всучили было ружье, но тут же отобрали, объяснив, что держу задом наперед. И вот вдруг я натыкаюсь на скопление людей возле грузовика. Туда залезал очень молодой мужчина в немецкой форме. Руки подняты, ладони на затылке, розовощекий, белокурый. Наши взгляды встретились, и пойди пойми почему, но мне вдруг показалось, что этот говнюк зовет меня на помощь. Партизаны, сажавшие его в грузовик, чтобы выглядеть воинственнее, грубо его подталкивали, женщины отпускали шуточки. А он как будто кричал мне: «Вот ты, да, ты, ты, который все знаешь и имеешь опыт, помоги мне, научи меня!» Внезапно я кидаюсь к нему и ору во всю глотку: «Их бин юде, их бин юде, их бин лебедик!» – «Я еврей, я еврей и я живой!» Он тогда закрыл глаза, отвернулся и полез дальше в грузовик… Поднялась ужасная паника, женщины похватали своих детей и бросились прятаться в подворотни. «Еще один немец, – орут, – в штатском, и при этом злой!» Партизаны окружили меня, их главный приставил мне к груди автомат и все твердил: «Папир, папир…» Я попробовал в ответ рассмеяться, но вместо смеха из меня исторглось какое-то жалкое клокотанье. Совладав с собой, я сказал как можно спокойнее: «Я еврей, господин офицер Сопротивления. Мне хотелось, чтобы немец знал, что я еврей и что я остался жив. Вот я ему это и прокричал. Прошу меня извинить!..» Какой-то момент командир смотрел на меня остолбенело, и в глазах его я отчетливо прочел, что он не понимает, почему я это прокричал. И что наверняка никогда не поймет. Я испугался, что он потребует объяснить, и попятился назад. Наконец он жестом скомандовал, и все партизаны разом вскочили в грузовик. Красиво!.. А люди в толпе по-прежнему продолжали давить меня взглядами. Я разводил руками, я опускал голову. Непроизвольно мое тело, все мое тело извинялось. Я твердил себе, что все позади, что я снова свободный человек, но нет, ничего не помогало… В это время из толпы какой-то голос – типичный голос ветерана Первой мировой – произнес очень громко, чеканя каждое слово: «Здесь, во Франции, к военнопленным относятся уважительно!» Тут мой желудок заклокотал уже совсем громко. Я сделался прозрачным – знаешь, как человек-невидимка в кино, – и покинул общество этих людей, которые уважительно относятся к военнопленным, к Женевским конвенциям, к Гаагским конференциям, к Мюнхенским соглашениям, к германо-советским пактам и к крестам – ко всем на свете крестам… И вернулся к себе домой. Несколько дней спустя вернулась немка… (Движением подбородка указывает на Элен.) И мы уже кроили нашу первую хламиду из какого-то чудовищного материала – смесь картона с промокательной бумагой. В те дни клиенты не были требовательны, все шло нарасхват, как булочки с изюмом. Хорошее было время, не считая отсутствия тканей и фурнитуры… (Пауза.) А с тобой как было? Как они тебя взяли?

Гладильщик (после паузы). Меня-то они взяли!

Леон понимающе кивает головой. Пауза.

Леон (продолжает). Вначале мы всё делали вдвоем. Я сам кроил, утюжил, строчил на машинке. Элен занималась отделкой, на ней лежала вся ручная работа. Потом взяли жену полицая… (Показывает на рабочее место мадам Лоранс.) Потом попалась эта ненормальная. (Кивает на табурет Мими.) Потом наняли моториста, тот привел своего двоюродного брата. Потом… Как говорится, стежок за стежком, не заметил, как очутился в дерьме. (Пауза.)

Гладильщик (поднимается, зевает). Я пошел. (Делает один шаг, останавливается.) Я не приду в понедельник.

Леон. Хорошо, что я могу тебе на это сказать? Хочешь взять отгул в понедельник, бери. Пользуйся ситуацией, как остальные, что, по-твоему, я могу поделать?

Гладильщик (сделав еще один шаг). Тебе надо искать нового гладильщика! (Собирает свои вещи и берется за ручку двери.)

Леон. Что? Что это значит? Что все это значит? Хочешь получить прибавку, так и скажи. Только давай откровенно, без выкрутасов. Со мной ты можешь без выкрутасов! (Он вот-вот расплачется, берет гладильщика за руку и не отпускает.)

Гладильщик. На той неделе зайду за расчетом, приготовь, что мне причитается. (Выкладывает на гладильный пресс свою пачку отрывных талонов.)

Леон. Ты в своем уме? Нет, в самом деле, что такого случилось? Кто-то тебя обидел? Я что-то не то сказал? Тебя довели?

Гладильщик. Да нет, нет, это… (Не договаривает фразу, стоит без движений.)