Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Симон. Намекни ей, что пора бы ей уже позабыть об этом.

Лея. Морисетта тоже волнуется, она мне говорила!

Симон. В моей семье волнуются до того, как дают себя обрюхатить, а не после.

Лея. Симон, прошу тебя…

Симон. «Симон, прошу тебя…» Уж если, мадам, вы не можете себя предохранить, то слушайте по ночам радио или играйте в карты, а не трахайтесь; или будьте достаточно благоразумны и избавьтесь от ребенка. Раньше надо было волноваться, а не тогда, когда уже разбухла, как рассохшаяся бочка!

Лея. Ты пьян, Симон!

Симон. Ну вот, «ты пьян, Симон». Тин-тон! Как только Шарль попался, я ей сразу сказал: «Избавься от ребенка!» Сказал или не сказал?

Лея (обрывает его словоизвержение). Теперь, будь добр, помолчи!

Симон. Вот-вот, все время такая политика: «Теперь помолчи». Плакать ночью, улыбаться днем! И так всегда! Разве сейчас подходящее время, чтобы выбрасывать на рынок новых, еще тепленьких жидят? Старых не знаешь, куда девать, и приходится умолять кюре из Корреза, чтобы он соблаговолил взять у нас одного на хранение!

Лея. Будь добр, перестань кричать, ты не один.

Симон. Замечательно, просто замечательно! Кому вы это говорите, мадам, кому? Кому, как не мне, знать, что я не один?! Сначала они сводят тебя с ума своими глупостями: «Симон, что делать, если родится мальчик?» – а потом трясутся и стучат зубами от страха.

Лея (обрывает его). Никто не трясется! Просто здесь есть люди, которым хочется спать, вот и все.

Симон. Люди! Люди! Дерьмо, а не люди… Чтобы добудиться этих твоих людей, мне надо выскочить на улицу, сесть задницей в лужу и выть на луну день и ночь, слышишь ты, день и ночь!

Лея. На улице – пожалуйста, сколько угодно, а здесь спят.

Ложится и поворачивается к Симону спиной. Пауза.

Симон. Вы не знаете, что это такое. (Снова пауза. Лея не реагирует, делает вид, что спит. Симон продолжает.) Вы не знаете, что значит все время таскать стукача в портках, бояться, что какой-нибудь говнюк в фуражке спустит с тебя штаны и увидит неопровержимое доказательство твоей вины, доказательство, которое невозможно ни подделать, ни скрыть… (Новая пауза. Лея продолжает притворяться спящей. Симон наливает себе еще рюмку.) Давайте говорить начистоту, дамочки, коль скоро вы не способны удавить его сразу, как он родится – понимаю, понимаю, понимаю, – дайте ему, по крайней мере, шанс раствориться среди невиновных, чтобы его можно было спокойно подбросить на паперть или в общественный туалет. Пусть они сделают из него полноправного члена своего национального коллектива, священника, жандарма, префекта, главного уполномоченного по еврейскому вопросу, продавца беретов, разве ж я знаю! Все равно, что-нибудь полезное для общества, только бы избавить его от этого клейма!

Лея (не поворачиваясь). Нет, если родится мальчик, он будет, как его отец, как ты, как все евреи на свете. Я все устрою, поговорю с доктором. Спи.

Симон. Спи! Она все устроит! Она поговорит с доктором! Да ты просто оголтелая фанатичка. Честное слово. Я тебе объясняю, объясняю: если бы я только мог снова себе приклеить или хотя бы прикнопить эту штуку, я бы это сделал! Только для того, чтобы быть свободным, свободно передвигаться, как все в этой чертовой стране, чтобы иметь право сидеть на своей лавочке, у двери своего дома, на своем тротуаре, что возле бульвара Барбес!

Лея. Симон, на сей раз правы Шарль и Морисетта, а не ты. Теперь, будь добр, замолчи, пожалуйста: я хочу спать.

Симон (прижимает руку к голове). Простите, меня здесь нет. Кто не прав, кто прав? Ты говоришь, что обычно прав бываю я, – спасибо от всего сердца, что ты наконец это признала. Но на сей раз, в виде исключения, правы они… Ладно! А почему? Я много выпил и, к несчастью, не могу воспользоваться своими бесподобными способностями. Ну так направь меня…

Лея (поворачивается и шепчет). Симон, рожать еврейских детей надо сейчас, именно сейчас.

Симон (помолчав, тоже шепотом). Почему?

Лея (отворачивается). Не знаю, но я это чувствую.

Симон. Невероятно, просто невероятно! Она не знает, она чувствует. Чудо на плато Тысячи Коров. Лея Зильберберг, урожденная Шварц, порывает с эндемическим атеизмом, слегка подкрашенным эмпирическим коммунизмом, и вновь открывает для себя веру своих предков, охваченная чувством единения со всей еврейской нацией! Аллилуйя, аллилуйя! Хайре, еврейка! Ладно, ладно, допустим, дети нужны. Чтобы продолжался весь этот бардак, допустим… Но почему обязательно еврейские дети? Почему, если никто этого не хочет? Зачем настаивать? Так навязываться – это некультурно и опасно для здоровья. Я уже не могу без дрожи видеть букву «ж» в газете… Мне везде мерещится слово «жид». Что это за болезнь, Лея, кто меня от нее вылечит, кто? И почему? Почему они везде лепят ярлык еврея? Нам на документы, на грудь; почему они только об этом и говорят по радио, в газетах? Что они этим хотят сказать, в конце-то концов? Что это должно означать? Вот увидишь, скоро даже куры в курятнике будут справляться, прежде чем снестись: «Куд-куда, куд-куда! Знать, яичко для жида?» И они будут высирать для нас тухлые яйца с выгравированным готическим шрифтом словом «жид» на скорлупе, яйца без белка, без желтка. Яйца с говном, квадратные, не влезающие ни в одну подставку, а всякая деревенщина будет продавать нам их на вес золота.

Лея (укутывается в одеяло, собираясь заснуть). Остальное ты споешь мне завтра. Спокойной ночи.

Симон. Вот-вот, спокойной ночи! (Пауза.) Что значит: «Я поговорю с доктором»?! Ты его знаешь, этого доктора? Ты его знаешь? (Молчание. Лея не реагирует. Симон, допив из горлышка содержимое бутылки, ложится в постель.) Во всяком случае, ты права, нет необходимости будировать проблему крана, пятьдесят процентов из ста, что водопроводчик не понадобится. Это разумная пропорция, или нет? Будем надеяться!

Лея (после паузы, не оборачиваясь). Она сказала, что будет мальчик.

Симон. Кто это сказал? Твоя мать?

Лея. Нет, твоя невестка.

Симон. Моя невестка?

Лея. Невестка Мори.

Симон. Но что она в этом понимает? Что она понимает?

Лея. Она говорит, что если живот весь торчит вперед, как снаряд, – значит, это мальчик.

Симон. Снаряд или не снаряд, у меня один шанс из двух! И пусть никто не дурит мне голову! Мне это, наконец, надоело. Один шанс из двух, и все. Или я больше с вами не играю. (Гасит свет, ворчит.) Мне кажется, Лея, что липовый чай меня возбуждает. Я в таком напряжении, в таком напряжении. И опять не могу заснуть.

Вздыхает. На минуту становится тихо. Потом из-за перегородки раздается голос мадам Шварц. Она напевает колыбельную.

Симон. Нет, нет и нет, черт побери, черт побери! Она нам Морисетту разбудит! Лея, сделай что-нибудь!

Морисетта (из-за перегородки). Я не сплю, Симон, я не сплю.

Лея (встревоженно). Что такое, моя дорогая? Что-то не так?

Морисетта. Я высиживаю. (Пауза.) Я чувствую, как они шевелятся.

Симон (в ужасе, обращаясь к Лее). Что она несет? Что это с ней?

Морисетта. Близнецы, Симон, я надеюсь, что будут близнецы!..

Темно. Колыбельная звучит все громче и громче. Раздается детский плач. Потом снова наступает тишина.

Сцена пятая

Зловещее дребезжание будильника в темноте сопровождается всхлипами и иканием грудного ребенка. Симон ворочается в постели, потом садится на край.

Симон. Она похожа на тебя, Лея. Не успела родиться, а уже чувствует, что ночью надо плакать, хотя и не знает почему. (За стенкой кто-то встает, берет ребенка на руки, ласково успокаивает. Симон прислушивается.) Вот, немножко тепленького молочка, больше не бо-бо, баю-бай, маленькая.

Встает и начинает поспешно одеваться.

Лея. Что ты делаешь?

Симон. (спешит). Мерзну. (Подходит к окну и открывает ставень. Слабый утренний свет проникает в комнату.) Светает.

Мы видим, что через всю комнату протянута веревка, на которой сохнут пеленки. На столе стопка белья. Около рюкзака сложена какая-то одежда. Симон скрывается за пеленками, шарит на плите, потом идет к раковине умываться. Лея на какое-то время теряет его из виду. Лежа в постели, она молча наблюдает за действиями Симона, потом тоже встает.

Симон. Ты что?

Лея. Заварю тебе липовый чай.

Симон. Брось, брось. Сейчас папаша Мори придет.

Лея (ставя воду греться). Я не отпущу тебя, если у тебя в животе не будет чего-нибудь горячего. (Симон сосредоточенно умывается. Лея отодвигает лежащее на столе белье, ставит два стакана и спрашивает.) Симон, ты уверен, что поступаешь правильно?

Симон. Не знаю. (Пауза.) Это моя первая война, Лея, где я играю роль дяди и козла отпущения. (Она машинально укладывает в рюкзак какую-то одежду, оставшуюся складывает в чемодан.) Я ведь отвечаю за него, да или нет?

Лея (после паузы). Ты мне говорил, что там за ним хотя бы присмотрят.

Симон. Он сбежал во время игры в следопытов. А потом, интернат, пусть и религиозный, – это не тюрьма, как считаешь?

Лея. А если еще немного подождать?

Симон (смотрит на нее). Чего? Чего подождать? Что ты там делаешь?

Лея. Укладываю твои вещи.

Симон. Оставь, я сам.

Лея продолжает укладывать вещи.

Лея. А если дать объявление о розыске?

Симон. О чьем розыске? Рири Жирара Мори Шварца Зильберберга? И не суй мне рубашки с потертым воротником!

Лея. Других нет.

Симон. Хорошо, хорошо… Тогда суй…

Лея. Можно было бы выполнить все требования закона здесь и…

Симон (обрывает ее, появившись среди пеленок с намыленным лицом и бритвой в руках). Все требования? Все требования? Чьи требования? Лея, жандармы превратились в воров. Тебе не дают работать, передвигаться, ты словно в глухом лесу, тебя обкрадывают именем закона, Лея, именем закона! Маршал ля-ля-ля дарит себя Франции, а закон о евреях – жидам… И каждый божий день специалисты по еврейскому вопросу мозги себе выворачивают, как бы это половчее достать тебя… Я никогда больше не буду выполнять их требований, Лея, никогда. (На минуту исчезает, затем появляется снова, размахивая бритвой.) Это им когда-нибудь придется выполнить наши требования, если мы, конечно, выкарабкаемся. Им, а не нам! (Исчезает опять, и почти сразу раздается крик.) Черт, дай мне пеленку, я порезался! Выполнять требования! (Вытирает лицо пеленкой, потом бросает ее.) Отец того, другого парня тоже хотел все сделать по закону, подать жалобу, как он говорил, из принципа…

Лея. Много денег он у него взял?

Симон. Можешь себе представить! К тому же он стянул еще продовольственные карточки и удостоверение французского скаута. Теперь его зовут Матье Леррон, уроженец Тюля, и ему шестнадцать лет.

Лея. Рири – шестнадцать?

Симон. Ты совсем тупая, что ли? Так написано в документах, которые он стащил. К счастью, директор смог уговорить этого господина, Леррона-отца, и предупредить папашу Мори, который возместил все убытки, вот так-то. С тех пор мы все ждем, и мне надоело, Лея, серьезно, надоело ждать. Понимаешь?

Молчание.

Лея (тихо). А если его схватили при переходе демаркационной линии?

Симон. Мальчишек не хватают, Лея. Все же прекрасно видят, что это мальчишка и что ему нет шестнадцати. Нет-нет, он в Париже, и я привезу его тебе, клянусь своей шкурой.

Лея. Симон, не будь с ним слишком строг…

Симон. «Не будь слишком строг…» Лея, этот мальчишка камнем висит у меня на шее вот уже много месяцев. «Не будь слишком строг»! Я отвечаю за него или нет? Да или нет? (В комнате рядом снова плачет младенец. Симон, уткнувшись в пеленку, служащую ему полотенцем, шепчет.) Боже, что я тебе сделал, за что меня преследуют чужие дети? В чем я провинился?

Появляется Морисетта; она везет коляску, в которой вертится и кричит ребенок. Она ходит с коляской по сцене, спокойная и сосредоточенная, и тихим голосом успокаивает ребенка.

Лея (наливает Симону чай). Пей, пей, пока горячий.

Симон уже оделся, натягивает тяжелое городское пальто, которым в первой сцене укрывался Рири. На голову надевает фетровую шляпу с опущенными полями. Становится перед Леей и Морисеттой и спрашивает:

Симон. Как я выгляжу?

Лея (неуверенно). Хорошо.

Морисетта. Не хватает только тросточки и перчаток – и будешь похож на господина Модника.

Лея. И хобота, чтобы быть похожим на господина Слона. (Вздыхает.) Надеюсь, там, в Париже, ты всех навестишь?

Симон. Всех. Я нормально выгляжу, да?

Морисетта. Да, нормально.

Симон. Как гой! Я похож на гоя?

Лея. Ты взял фальшивые документы, которые дал Мори?

Симон (проверяет, машинально щупая нагрудный карман). Да, да. (Поворачивается.) Ну, как по-вашему, так сойдет? Здесь даже зеркала нет посмотреться. (С улицы слышен свист.) Мори!.. (Целует Морисетту, надевает с помощью Леи маленький рюкзак. Спрашивает.) Ты все положила? (Лея кивает. Он обнимает ее и шепчет.) Мы еще вспомним эту жизнь, Лея, вспомним ее… в Банье, когда нас аккуратно сложат в кучку в глубине склепа Братского будущего сыновей и дочерей Галисии…

Лея. Навести бабушку Рейзл, и дядю Изю тоже.

На улице свистят громче.

Симон (отвечает всем сразу). Да, да…

Морисетта. Постарайся узнать что-нибудь о Шарле и об остальных…

Симон (от двери). Я поймаю Рири за ухо и вытяну это ухо так, что досюда достанет, вот и все…

Лея. Иди, иди уж. (Снова целует его. Он выбегает, потом возвращается и быстро наклоняется над детской коляской; ребенок тут же начинает плакать.) Симон!

Симон (поднимает голову и с горечью констатирует). Ну вот!..

Снова устремляется к двери, останавливается, судорожно роется в карманах.

Лея. Ты что-то забыл?

Симон. У меня нет носового платка.

Лея (протягивает ему пеленку). На, возьми.

Симон. Ты широко смотришь на вещи, впрочем, сгодится и это, спасибо.

Вытирает глаза, сует пеленку в карман и выходит. Слышно, как он окликает Мори. Морисетта кричит ему вслед.

Морисетта. Купи мне соку в табачной лавке на углу улицы Лаба, около деревянного человечка возле магазина на бульваре Барбес!

Лея закрывает дверь. Наступает тишина.

Лея (разочарованно замечает). Он даже чаю не выпил.

Морисетта ходит с коляской по комнате, стараясь успокоить ребенка.

Внезапно в комнату влетают Мори и Симон.

Мори (орет). Кто всучил мне этого недоумка? (Обращаясь к Лее.) Вы что, на бал его отправили? Давай снимай… Если тебе хочется, чтобы тебя волки съели, валяй, сразу превращайся в козу! Быстрей, быстрее же…

Он помогает Симону снять рюкзак и пальто, срывает с себя куртку и отдает ее Симону; тот отказывается.

Симон. Я все-таки в Париж еду, а не сено косить.

Мори. Деревенщина и есть деревенщина, даже в Париже. Наденьте куртку, пожалуйста, наденьте! Прошу вас! (Симон надевает. Мори вырывает у него из рук шляпу и напяливает на него свой берет.) Вот так. Совсем нашенский парень, настоящий Мори из Шато-Понсак. Иначе зачем мне было лезть из кожи вон, чтобы вписать в ваши бумаги предков-крестьян?

Симон (взволнованно спрашивает у Леи и Морисетты). Как я выгляжу?

Мори. Скорее, скорее. Автобус сейчас уйдет. Теперь придется идти напрямик через поле. (Мори надевает черное пальто Симона, на голову – шляпу. Церемонно поворачивается к женщинам и говорит подчеркнуто по-городскому.) Доброе утро, мое почтение, дамы… Ну, выкатываемся…

Симон (вынимает из кармана куртки маленькую бутылку). Возьмите, это ваше.

Мори. Спасибо. (Роется в карманах пальто и достает пеленку.) А это ваше?

Симон (смущенно). Спасибо.

Мори выталкивает Симона из дома.

Лея (кричит с порога). Ты не выпил ничего горячего! (Видно, как мужчины с трудом взбираются по склону.) Они не выпили горячего!

Морисетта. Мори, наверное, уже принял.

Молчание. Лея закрывает дверь и садится к столу выпить липового чаю. Затем переводит взгляд на Морисетту.

Лея. Хочешь? (Морисетта кивает. Лея наливает ей чай и замечает.) Через поле… Он промочит ноги.

На пороге соседней комнаты появляется мадам Шварц.

Мать. Симон уехал?

Лея. Да. Он сказал тебе «до свидания».

Мать. Он мне ничего не сказал, он про меня забыл.

Лея. Он просил передать, что не хотел тебя будить.

Молчание. Лея наливает матери чаю.

Мать. Он уехал и оставил тебя одну?

Морисетта. Мама, прошу тебя…

Лея. Он вернется, скоро вернется, он уехал ненадолго.

Мать (пьет). Я бы тоже с удовольствием уехала, особенно надолго.

Морисетта. Мама…

Мать. Что мне здесь делать, а?

Морисетта. Ты прячешься, как все.

Мать. Я прячусь? В честь чего это я прячусь? Ваш отец никогда не позволил бы мне прятаться…

Морисетта, скрытая пеленками, суетится у плиты, ребенок снова начинает плакать.

Морисетта пытается успокоить младенца, наклоняется над коляской и сюсюкает.

На улице начинается петушиная перекличка. Ребенок плачет все громче.

Мать. Ну вот, началась серенада. Мои дочери никогда не плакали, никогда. Мой сын – да. Поначалу сыновья плачут больше, чем дочери. А Рири? Рири – сын моего сына? Или нет?

Лея (устало). Да, мама, да.

Мать. Почему же тогда он меня не навещает? Должны внуки иногда навещать бабушек или нет?

Лея. Да, мама. Мама…

Мать. Что?

Лея. Постарайся больше не говорить на идише.

Мать (пристально на нее смотрит). Твой псих ненормальный уехал, чего же ты боишься, дорогая Лея, чего ты боишься?

Лея. Мама, не надо говорить на идише, особенно на людях. Никогда, понимаешь, никогда не говори при людях на идише. Мы можем говорить между собой, ладно, но только не на людях. Понимаешь?

Мать. На людях? Каких людях?

Лея. Просто на людях, мама.

Мать (помолчав). У нас в Польше мы тоже ходили в деревню за яйцами, маслом и… разве ж я помню, за чем еще… Но на день или на два, и никогда дольше, никогда. Тамошняя деревня – это ужасно, Лея, ужасно, как здесь.

Лея. Мама, оденься, ты простудишься.

Мать. Если бы простуда могла одолеть меня… Здесь нет ни кафе, ни тротуаров, ни одной лавочки. Если бы беда могла унести меня и пощадить остальных, то беды бы и не было, а… (Поворачивается к Лее.) Ты плачешь?

Лея (вытирая глаза). Нет, смеюсь.

Мать. Почему ты плачешь, скажи, глупая?

Лея (помолчав). Мне не хватает этого психа, мама. Мне жутко хочется кричать, а не на кого… Мне нельзя было отпускать его… нельзя было отдавать Рири святошам. Ни за что. Я должна была помешать… (Закрывает лицо руками.)

Мать (подумав). Это было до того?

Лея. До чего, мама?

Мать (напряженно думает, потом повторяет). До того?

Лея. Да, мама, это было до того.

Мадам Шварц неожиданно бодро спрашивает.

Мать. Который час?

Морисетта (проходя мимо с коляской). Семь часов.

Мать (удивленно). Уже? Да, такова жизнь, время уходит, а мы остаемся, день окончен, скучно, кто-то уезжает, а мы остаемся.

Морисетта. Сейчас семь часов утра, мама, семь утра!

Мать. Думаешь, я глухая? (Встает.) «Семь утра…» Это что, повод кричать на мать? (Уходит в соседнюю комнату; слышно, как она ложится и бормочет.) «Семь утра, семь утра!..»

Лея сидит за столом. Рядом с ней Морисетта качает ребенка, тихо спящего в коляске. На некоторое время все замирает. Потом наступает темнота.

Сцена шестая

Полдень. В комнате беспорядок, пеленки исчезли. Лея сидит за столом лицом к двери и шьет. Морисетта сидит спиной к двери и строчит на ручной швейной машинке. Этой машинке уже добрых полвека. Она стоит на какой-то подставке. Мадам Шварц в другой комнате. Слышно, как она ходит; возможно, укачивает ребенка. В этой сцене она может время от времени появляться на пороге комнаты. Через приоткрытую дверь входит Апфельбаум; он в городском костюме, в шляпе и с зонтиком. Род его занятий выдает только пустая черная корзина, грязные башмаки и черные руки. Он запыхался, взгляд блуждает. Лея, поглощенная работой, не смотрит на него. Во время бессвязного монолога Апфельбаума она будет сосредоточенно шить. Морисетта тоже останется сидеть к Апфельбауму спиной и продолжать строчить. На столе разбросаны рубашки – готовая работа сестер. В комнате царит дружеское согласие. На плите может греться утюг. Лея или Морисетта могут гладить. В конце сцены в комнату может войти мадам Шварц – посмотреть, как работают дочери.

Апфельбаум (входит). Мадам Лея, здравствуйте.

Лея. Здравствуйте.

Апфельбаум (в спину Морисетте). Мадам…

Лея (Морисетте). Это господин Апфельбаум.

Морисетта (не переставая строчить). Здравствуйте, здравствуйте…

Молчание. Слышен только звук работающей швейной машинки.

Апфельбаум(обращаясь к Лее). Вы знаете? (Снова молчание. Апфельбаум кивает, как будто Лея угадала.) Они хотят лишить нас подданства… да, да… Помощник мэра… Брат угольщика, у которого я… (Своими черными руками он делает движение, как будто пилит дрова.) «А кем мы будем, господин мэр, когда нас лишат подданства?» – спрашиваю я его так, будто ничего такого не произошло, и продолжаю пилить дерево. «Тем, кем вы были раньше». – «Раньше? Молдаванином, румыном, русским, сербо-хорватом, молдо-валахом, разве ж я помню…» – «Как, вы не знаете, кем вы были?» – «Месье, там, в Карпатах, я готов был отдать глаз и руку, чтобы стать французом, но меня совершенно не интересовало, кем я был, я ничего не дал бы за эти сведения. Мне это было неинтересно и ненужно, а кроме того, с тех пор все изменилось». – «Вам лучше уехать в Ниццу, в итальянскую зону, там было бы безопасней для вас, – сказал он мне. – Итальянцы защищают евреев». А кто защитит итальянцев, кто? (Пауза, во время которой он, глубоко дыша, массирует себе грудь.) А у вас какие новости?

Лея. Никаких, только открытка, где он пишет, что продолжает поиски и не теряет надежды.

Апфельбаум молча кивает, потом присаживается на стул мадам Шварц и шепчет.

Апфельбаум. Вы позволите? (Лея кивает. Молчание.) Они ликвидируют свободную зону, но сохраняют демаркационную линию. Как вы думаете, что это значит?

Лея (пожимает плечами). Да ничего.

Апфельбаум (кивает). Именно так, точно, все точно! (Вздыхает.) Знаете, мне кажется, что они за нас взялись. Но в конце концов, чего они хотят от нас, чего им от нас надо? Чтобы мы работали? А разве мы когда-нибудь отказывались работать? Шестнадцать часов, семнадцать, восемнадцать, при свечах, во время забастовок, в субботу, в воскресенье, в праздники, разве нет? Когда мой управляющий, он же надсмотрщик – чтоб ему подавиться моим тряпьем – вошел ко мне и потребовал, чтобы я немедленно отвел его в контору, я ему сказал: «Какую контору? Вы уже здесь, месье! Все здесь, месье, и главное помещение моей компании, и все ее филиалы – все здесь!» Тогда он потребовал показать ему моих служащих. Я ему сказал: моя жена готовит еду, а сын еще в школе. Тогда он потребовал кассовые книги, баланс, отчет о состоянии склада, картотеки поставщиков и клиентов. Я все подготовил, записал на одном листе, с двух сторон, и показал ему: «Вот здесь все написано. С одной стороны – люди, у которых я покупаю обрезки и остатки, с другой – имена и адреса тех, кому я их перепродаю». Тогда он начал на меня орать, заявил, что это не бухгалтерия, не баланс, не опись, а безобразие, а сам я простой тряпичник. «Это я – тряпичник, месье?» Тогда, значит, я что-то скрываю, но мне это даром не пройдет, он позовет полицию. «Полицию? Пожалуйста, иди, зови!» – «Склад твой где? Где склад?» – «Все здесь, месье». – «А выручка, где твоя выручка?» – «Здесь». (Хлопает себя по животу.) Здесь! Зарабатываем на еду, раз в неделю ходим в кино или в еврейский театр на улице Ланкри. Там, во дворе, для работы стоит автомобиль с ручным управлением, плитка с двумя конфорками на кухне, умывальник, а скоро, Бог даст, хотя я в этом и сомневаюсь, будет душ – вот и вся моя бухгалтерия, месье, вся моя выручка! Как он орал, как орал: Франции нужен текстиль, текстильные предприятия должны работать! Но кто будет работать, спросил я его, кто? Потом он успокоился, и я ему в мельчайших деталях объяснил, как по-настоящему работает текстильное предприятие; он ничего не знал, ничего… А на него ни с того ни с сего – бах, и посыпалось: комиссар, управляющий, организатор, надсмотрщик… Ладно. Я все ему подписал и отдал ключи. С меня хватит! Сидите, сортируйте день и ночь обрезки, измеряйте остатки, таскайте по винтовым лестницам стокилограммовые тюки… (Стонет.) Что будет с моим бедным Даниэлем, если нас, его родителей, лишат подданства? Для него всегда все так сложно, все, даже подобрать кепку по размеру. (Молчание. Вдруг Апфельбаум решительно встает.) Вот, я тут разболтался и совсем забыл, что пора позаботиться о питании. Доставать продукты становится все труднее, правда? Говорят, что жизнь постоянно дорожает, вот только наши жизни все дешевеют, так ведь? (Смеется.) На прошлой неделе я отправился вверх по склону, туда, к Любаку, чуть подальше, в маленькую затерянную деревушку. В первом же доме я спросил, нет ли у них какой-нибудь еды на продажу. «Ничего нет». Я настаиваю: все равно что – каштаны, брюква, топинамбур… Ничего. Потом он говорит мне: «С тех пор как здесь появились евреи, вся еда исчезла, самим уже не хватает; они все скупают, себе отказываем, чтобы им продать». Это из-за них цены подскочили. Понимаете? И тут он мне заявляет, что Лаваль сказал по радио: «Евреи учат французских крестьян воровать». Да, да, именно евреи! Разумеется, потом он пригласил меня зайти и выпить по стаканчику – куда тут денешься? Захожу, пью. Тут он и говорит мне, что у него есть табак и топинамбур, но цена!.. Из-за евреев… Ему даже стыдно называть. Помявшись, он добавил, что у него есть еще копченые сосиски и топленое свиное сало. Тогда я ему сказал: «Но вы же не заставите меня платить еврейскую цену?» – «Нет, нет». (Пауза.) Что вы шьете, мадам Лея?

Лея. Рубашки.

Апфельбаум. Рубашки? Потрясающе! А где вы взяли материю?

Лея. Старые простыни.

Апфельбаум. Старые простыни? Потрясающе, просто потрясающе!

Лея. Я замачиваю их в коричневой краске.

Апфельбаум. В коричневой краске!

Лея. Чтобы немного подкрасить.

Апфельбаум. Потрясающе! Потрясающе! (Трогает лежащую на столе рубашку.) Знаете, мадам Лея, что я больше всего у нас люблю? Не нашу историю, не наших раввинов, не наши законы, не наших мыслителей, не наших писателей и не наших гениев, нет, я люблю вот это: простыни, мадам Лея, и коричневую краску. Этому они и завидуют, мадам Лея, именно этому…

Апфельбаум с чувством прижимает рубашку к сердцу; Лея и Морисетта переглядываются. Появляется месье Мори с кошелкой в руке. Апфельбаум поспешно бросает рубашку обратно на стол, хватает шляпу, корзину, зонтик и кричит:

Мадам Лея, мадам Морисетта, мадам Шварц – до свидания. (Потом уже чуть тише.) Поцелуйте за меня малышку и держите меня в курсе дела, держите меня в курсе!.. (Подходит к дверям.)

Лея. Передавайте привет вашей жене и Даниэлю.

Апфельбаум. Не премину, не премину. (Выходя, он церемонно приветствует Мори.) Месье…

Мори бурчит в ответ невнятное «месье» и провожает его взглядом. Апфельбаум исчезает. Молчание.

Мори (строго, обращаясь к Лее). Месье Симон был бы недоволен.

Лея (резко). Чем?

Мори (показывает на дверь). Зачем сюда шляется этот тип? (Лея пожимает плечами. Снова молчание. Каждый занят своим делом. Мори выкладывает на стол содержимое кошелки.) Надо уметь держать свою дверь на замке. (Лея шьет, Морисетта строчит на машинке. Выложив все из корзины, Мори говорит.) Мясник из Мальмора не отказался бы от такой рубашки.

Морисетта. Какой у него размер?

Мори. Он крупнее меня.

Лея. Какой у него размер воротничка, нам нужен размер воротничка.

Мори кивает. Мадам Шварц садится к столу, с удовольствием ощупывает рубашки и принесенные Мори овощи.