Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Симон. Великолепно, но при условии, что здешние свиньи не антисемиты. Ложись, не валяй дурака. Я больше не шелохнусь и буду молчать. Впрочем, я и так ничего не говорил. Да и что я мог сказать?

Лея (идет к кровати, яростно крича). Чего ты хочешь? Что я, по-твоему, должна с ней сделать? Что?

Симон. Зачем так кричать? О чем это ты?

Лея. По-твоему, я должна была уехать в свободную зону со своим милым муженьком…

Симон. Благодарю.

Лея. …а ее оставить в Париже? Или бросить в Бон-ла-Роланде или Питивере?

Симон (напевает).

 
Все хорошо, прекрасная маркиза,
Все хорошо, все хорошо.
Но вам скажу, конечно, из каприза,
Что там прекрасно слышно все.
 

Лея (сидя на кровати). Значит, по-твоему, она больше не имеет права говорить, не имеет права дышать, права жить?

Симон. Разве я в этом виноват? (Лея пинает ногой пакеты и узлы, разбрасывает их по комнате, пытаясь отыскать шаль и теплые ботинки. Симон, приподнявшись на кровати, наблюдает за ней, потом спрашивает.) Что ты там делаешь? У тебя нервный тик, пляска святого Витта?

Лея. Порядок навожу.

Симон (тихо). Между нами говоря, неужели надо непрерывно стенать и читать лекции на идише каждому встречному гою в униформе?

Лея. Не надо, согласна, не надо! (Она наконец нашла, что искала, закуталась в шаль и собралась выйти.)

Симон. Лея! Не забудь взять у портье визитную карточку отеля. Если заблудишься, у тебя хотя бы будет адрес гостиницы!

Лея (с порога). Послушай, мне глубоко наплевать на то, что ты скажешь, плевать на все твои слова…

Симон. На обратном пути обязательно возьми такси.

Лея выходит.

Рири (в то время как Симон гасит свет). Что это с ней, папа-дядя?

Симон. Чего? Ничего, спи… «Папа-дядя!»

Рири. Мне нужно…

Симон. Ну, и что мне прикажешь делать?

Мальчик садится, заспанный.

Анри. Где сортир?

Симон. Там, за дверью – всюду, где захочешь.

Анри. А горшка нет?

Симон. Коврика у кровати тоже. (Анри встает и на ощупь идет к двери.) Анри, надень ботинки. Еще воспаление легких схватишь. (Но Рири уже вышел босиком, а на пороге другой комнаты с лампой в руке появляется Морисетта.) И ты туда же! У вас что, эпидемия? Прямо, мадам, дамская половина свободна.

Морисетта (пересекает комнату). Не могли бы вы грызться тоном ниже, вы разбудили маму.

Симон. Идите прямо, не сворачивайте. Туда все идут, так что вы не заблудитесь.

Морисетта. Я уже несколько часов терплю, боялась вас потревожить.

Симон. Ну и глупо. Он возьмет и родится перепончатолапым. Давай иди…

Морисетта (замечает, что Леи нет в комнате). А где Лея?

Симон. В парикмахерской. Ей сказали, что ночью здесь цены ниже. Ты же ее знаешь…

Выходя, Морисетта сталкивается с Анри; она целует мальчика. Анри, стуча зубами, торопливо забирается под пальто.

Анри. Там мокро.

Симон (ворчливо). В сортире всегда так, особенно в деревне.

Рири (сворачивается клубочком под пальто). Лея мне сказала, что это роса.

Симон. Чего?

Рири. Знаешь, дядечка, Лея там ревет.

Симон. Не говори «Лея», говори «тетя Лея».

Рири. Тетя Лея там ревет, дядечка!

Симон. Не обращай внимания. Это ее художественная натура наслаждается красотами природы. Ты пописал?

Рири. Да, дядечка.

Симон. Полегчало?

Рири (сдерживает смех). Да, дядечка.

Симон. Пока пипи в порядке – все в порядке. Спи, мой мальчик, спи.

За окном начинают кричать петухи. В соседней комнате – снова колыбельная на идише. Симон укрывается с головой. Темно.

Сцена вторая

Полдень. Яркий дневной свет проникает через приоткрытую дверь, освещая всю комнату и кровать, на которой можно различить Симона, с головой зарывшегося в одеяло. Анри разложил на столе свои тетради и учебники. У стены лежит соломенный матрас, на котором теперь спит мальчик. Рядом с дверью в плетеном кресле дремлет мадам Шварц. Время от времени она просыпается, вскидывает голову, озирается и резко взмахивает рукой, словно прогоняя муху. Анри медленно расхаживает из угла в угол и сосредоточенно, вполголоса повторяет урок, время от времени заглядывая в тетрадь.

Анри. Верцингеторикс, вождь авернов… авернов? (Проверяет.) Арвернов. Вождь арвернов… Первый французский народный герой. Казалось, что победа была уже у него в руках, но в последний момент римская военная машина восторжествовала над плохо организованным войском галлов… Верцингеторикс капитулировал в Алезии в 52 году до нашей эры. «Удача изменила нам, и я готов искупить свою вину за наше поражение, – сказал он своим соратникам, – смягчите гнев римлян и выдайте им меня живым или мертвым». Его выдали живым. Цезарь водил его по Риму, приковав к своей триумфальной колеснице, а потом казнил. Затем, в 450 году, гунны под предводительством Атиллы, прозванного Бичом Божьим, дошли до самой Лютеции, как тогда назывался наш Париж, и были остановлены святой Женевьевой, подготовившей оборону города. Через тридцать лет галлы победили при Толбиаке вестготов и бургундов… бургундов…. Этой победой мы обязаны Хлодвигу, который во исполнение клятвы, данной в разгар битвы, принял крещение в Реймсе из рук святого Реми. Благодаря Женевьеве и Хлодвигу латинский Запад был спасен от гибели, грозившей ему в случае победы варваров. Не менее страшной опасностью для нас были мавры, которые, завоевав Иберийский полуостров, стремились во славу Магомета захватить Галлию. В 732 году Карл Мартелл остановил их у Пуатье и спас тем самым нашу христианскую цивилизацию. В Средние века, в ходе которых крепло единство Франции, король Филипп-Август с боевым кличем «Монжуа и Сен-Дени!» в 1214 году победил в битве при Бувине англичан и их союзников. (Мальчик останавливается и суровым голосом тихо произносит.) «Монжуа и Сен-Дени!» (Он подпрыгивает на месте, нанося колющие и рубящие удары воображаемым мечом, потом снова принимается ходить и бубнить.) Знаменательным событием этой эпохи стала Столетняя война, во время которой мы сражались против англичан, которые хотели, чтобы в нашей стране воцарился их король и установилось их господство… их господство?.. (Пауза. Подумав, он продолжает.) Именно тогда скромная Жанна д’Арк подняла знамя свободы. Благодаря ей в 1429 году был освобожден Орлеан, но англичане при поддержке нескольких изменников предательски захватили Жанну и сожгли ее в Руане в 1431 году. Так на протяжении веков, благодаря самопожертвованию своих сынов и дочерей, Франция выковывала свое единство. Увы, когда оно было достигнуто и королевская власть окрепла, Францию, как никогда ранее, стали терзать братоубийственные войны. И тем не менее всякий раз, когда над государством нависала угроза раскола, французы забывали о внутренних распрях и устремлялись спасать страну. «Сегодня я скорблю вместе с Францией, и дабы предотвратить разгром государства, вручаю себя и ее на милость победителя», – с такими словами 17 июня 1940 года победитель при Вердене маршал Петен обратился к французскому народу. Он принял на себя бремя руководства правительством побежденной Франции, чтобы и в поражении подавать пример истинно рыцарского духа. Так не до́лжно ли нам вспомнить того доблестного вождя авернов… арвернов… который в тот далекий осенний день в Алезии ради спасения единства своего народа решил отдаться на милость победителя?

Анри замолкает, он закончил повторять урок и сейчас стоит лицом к двери. Подняв глаза, он замечает мальчика лет пяти-шести. Малыш тихо вошел несколько минут назад и все это время восхищенно слушал, сидя на корточках у порога. Молчание. Дети разглядывают друг друга.

Малыш (тихо спрашивает). Во что ты играешь?

Рири (так же тихо) Я учу.

Малыш. Что?

Рири. Уроки.

С серьезным видом подходит к столу, кладет тетрадь по истории и берет другую. Малыш, чуть замешкавшись, идет вслед за ним, как завороженный. Снова молчание.

Малыш (тихо). Еврей моего дедушки – твой папа?

Анри прижимает палец к губам, как бы приглашая ребенка замолчать. Потом тихо уточняет.

Анри. Нет, мой папа не здесь.

Малыш (шепотом). А где?

Анри (уткнувшись носом в тетради). Не знаю.

Малыш (помолчав). А мой в плену у немцев.

Рири. Ну и мой тоже.

Малыш (удивленно). Да? (Молчание.) Думаешь, они далеко?

Рири (разглядывает малыша). Ты в школу ходишь?

Малыш. Нет, я еще маленький. (Молчание.) Ты много молишься?

Рири. Я? О чем?

Малыш. Чтобы твой папа вернулся. (Молчание. Анри углубляется в учебники и тетради. Дети молчат. Наконец малыш кладет на стол письмо.) Вот, дедушка велел отнести вам это.

Гордый собой, ребенок идет к двери, останавливается возле мадам Шварц и разглядывает ее. Та ни с того ни с сего показывает ему язык и корчит рожу, схватив себя за уши. Ребенок со всех ног убегает, не зная, плакать ему или смеяться. Мадам Шварц снова погружается в полудрему… На кровати под грудой одеял ворочается Симон, стараясь подавить приступ кашля. Анри читает учебник, затем хватает письмо, встает из-за стола и начинает вполголоса читать его, расхаживая по комнате.

Анри. «К сведению господина Мори. Информация об утерянных посылках: поскольку адресаты перемещены из Руалье-пре-Компьень в Дранси, отправка последних ваших посылок задерживается. Посылки не утеряны и не испорчены. Адресаты будут ждать ваших отправлений в Дранси. Чтобы облегчить доставку, будьте любезны использовать прилагаемые наклейки. Разрешено не более одной посылки одному человеку один раз в две недели. Скоропортящиеся продукты не посылать. Примите, уважаемый господин, мои уверения…» (Анри колеблется, затем решительно подходит к кровати, на которой под одеялом лежит Симон, и трясет его; Симон стонет.) Дядечка, дядечка!

Симон. В чем дело?

Анри (кладет письмо на одеяло). Они в Дранси.

Симон (высовывается из-под одеяла, переспрашивает). В Дранси?

Анри возвращается к столу и снова берет тетрадь по истории. Симон пробегает глазами письмо, засовывает его под подушку и спрашивает:

Женщины вернулись?

Анри. Верцингеторикс, вождь авернов….

Стемнело.

Сцена третья

В доме полумрак, хотя на улице яркий солнечный день. Стук в дверь. Симон выскакивает из-под одеяла. Стук усиливается. Обезумевший, всклокоченный, Симон хватается за голову. Стук становится еще сильнее. Симон бросается к окну, пытается выглянуть наружу и остаться при этом незамеченным. Потом встает возле двери так, чтобы вошедший его не увидел. Дверь распахивается, входит мужчина и говорит в темноту:

Мужчина. Господин Зильберберг, это я, Людовик Апфельбаум с улицы Дудовиль.

Симон (из-за двери). Не Зильберберг, а Жирар. И пожалуйста, не на идише, а по-французски!

Выходит из-за двери.

Апфельбаум. Господин Зильберберг, когда компания маленьких мерзавцев, сыновья банды мерзавцев и компании, целыми днями обижают моего Даниэля… Согласен, тут ничего не поделаешь, такова жизнь… Но то, что ваш, ваш… это… это меня… (Хватается за грудь и патетически произносит.) Отец отвечает за каждое слово, хорошее или плохое, произнесенное его ребенком!.. Какое бы это слово ни было!

Симон (громко, стараясь прервать поток слов своего собеседника). Во-первых, это не мой ребенок.

Апфельбаум (прерывает его). Господин Зильберберг, пожалуйста, давайте поговорим серьезно, совершенно серьезно; мы очень давно знакомы и вполне могли бы побеседовать как два гражданина, знающие свои права и обязанности.

Симон (рявкает). Жирар! Говорите Жи-рар!

Апфельбаум. Извиняюсь, но знаете ли, бессмысленно менять имя. Меняют фамилию, а не имя.

Симон. Не Жерар, а Жирар; я – Симон Жирар, запомните – Жирар!

Апфельбаум. Я тоже поменял фамилию, когда переходил границу зоны. Мне прилепили нечто совершенно непроизносимое: Гайяк, Гойяк, Гийяк. Я уже не помню. Но здесь, в префектуре Лиможа, я зарегистрировался как Людовик Апфельбаум, еврей, родившийся в Тарнопольском, Белоруссия, гражданин Франции согласно декрету о натурализации, проживающий на улице Дудовиль и т. д. И они выдали мне удостоверение личности, продовольственные карточки и все прочее на мое настоящее имя, и я могу с гордо поднятой головой ходить по любой дороге департамента Верхняя Вьенна и соседних. Так, по крайней мере, они мне сказали… Но что мне делать в других департаментах, а? Что мне там делать? Что я здесь-то делаю?

Симон. Здесь у нас департамент Коррез, Верхняя Вьенна – выше.

Апфельбаум. Так мы, значит, в Коррезе!

Симон (с грохотом ставит на плиту кастрюлю с водой, разводит огонь). Так что случилось? Ваш сын и мой племянник поссорились, и поэтому вы вваливаетесь ко мне среди ночи?

Апфельбаум. Среди ночи? Сейчас полдень!

Симон (срывается на крик). Я плохо сплю!

Апфельбаум. Вы что, думаете, мне спится сладко? Все мы сейчас спим плохо. Но как бы я ни спал, я всегда встаю в семь часов. И иду жечь древесный уголь. (Показывает свои почерневшие руки.)

Симон. Вы пришли, чтобы рассказать мне об этом? Вы хотите прилепить мне на крышу желтую звезду, чтобы она там маячила и вертелась, словно флюгер? Если вы сами заявили в префектуре, что вы еврей, значит, надо, чтобы и я угодил в тюрьму вместе с вами, да?

Апфельбаум. Господин Жерар, Жильбер, или как вас там…

Симон. Жирар! Жи-рар!

Апфельбаум. Это я должен кричать на вас, а не вы на меня. Я должен ругать вас, потому что ваш сын оскорбил моего мальчика!

Симон. Он не мой сын, черт побери, он мой племянник!

Апфельбаум. Сын вашего брата?

Симон. У меня нет братьев. Он сын брата жены.

Апфельбаум. Простите, забыл спросить, как ее здоровье?.. И… ее мамы? Даниэль говорил мне, что она здесь, с вами, да?

Симон. Все здоровы, спасибо. Может, покончим с любезностями?

Апфельбаум (кивает и, не переводя дыхания, с силой произносит). Ну что мне делать? Что мне прикажете делать? Чем меньше он ест, тем больше толстеет. А худые дети не любят толстых детей, почему так, поди пойми… К тому же у него еще и очки, а дети без очков ненавидят детей в очках. Но если снять очки, он на все натыкается и падает. Что я могу поделать? Что? А потом, он хорошо учится! Даже отлично! Стоит ему прочесть страницу – и он ее уже запомнил. Пусть он эту страницу не читал, а только перевернул, он все равно уже знает ее наизусть. На катехизисе он через три урока опередил всех… Это так просто, говорит он мне, если бы ты знал, папулечка… Не говорить же мне ему: Даниэль, если хочешь, чтобы к тебе хорошо относились, не учись! А потом, он не любит драться, не любит и не умеет, да, да, да! Вот вы умеете?

Симон. Что? Что я должен уметь?

Апфельбаум. Драться! Вы умеете драться? Я – нет. И он тоже. К тому же он похож на меня: он боится! Да! А они этим пользуются, насмехаются, обзывают… Что это за мир, где уважение приходится зарабатывать кулаками? Разве это нормальный мир? (Молотит кулаками по воздуху.) Так, что ли, должен поступать мужчина?! А?! Вот так?!

Симон ошеломленно наблюдает за ним, суетясь у плиты, на которой закипела вода.

Симон. Господин Апфельбаум, хотите липового чаю? Я все равно себе завариваю.

Тыльной стороной руки Апфельбаум делает знак, что нет, и продолжает.

Апфельбаум. Каждый вечер, клянусь вам, каждый вечер, возвращаясь из школы, он плачет. Такой здоровенный малый, у него сороковой размер воротничка и сорок четвертый размер обуви, а он плачет. И что прикажете делать мне? Что?

Симон (наливает понемногу воды в два стакана). А мне, мне-то что делать?

Апфельбаум (не дает Симону договорить, хватает его за ворот и трясет, рискуя разлить кипяток). Твой сын обзывает еврейского ребенка грязным жидом, а ты спрашиваешь, что тебе делать?

Симон (освобождаясь). Вы что несете? О чем это вы? Вы с ума сошли, что ли?

Апфельбаум (неожиданно успокаивается и, показывая пальцем себе на грудь, шепчет). Мне очень больно, очень больно.

Садится на край стола, прижимает руки к груди. Молчание. Симон не знает, с чего начать.

Симон. Он не мой… (Ставит перед Апфельбаумом стакан.) Вот, выпейте. (Они молча пьют. Симон продолжает.) Его отец где-то там, ну, вы знаете, где…

Пауза. Пьют чай.

Апфельбаум (ставит стакан). Если его отец там, где вы говорите, то положительный пример ему должны подавать вы. А если, возвращаясь в субботу из школы, он видит, что в полдень вы все еще в постели, то не удивительно, что он стал бандитом!

Симон. Что вы хотите сказать? Что вы этим хотите мне сказать? Анри – не бандит. Это просто мальчишеская глупость.

Апфельбаум (выпрямляется и грозит пальцем). Господин Зильберберг, запомните, если ваш Анри еще раз обзовет моего Даниэля… (Умолкает, подняв палец; Симон ждет продолжения. Вдруг Апфельбаум опускает и руку, и плечи, хватается за живот и говорит.) Куда катится мир, куда? Я вас спрашиваю. Привет вашей очаровательной супруге и ее маме. Простите, что потревожил ваш сон. (Уже у двери.) Очень приятно иногда поговорить с кем-нибудь из соседей, вы не находите?

Выходит, держась за грудь.

Симон (бежит за ним, надевая брюки прямо на пижамные штаны, и кричит, застегиваясь). Подождите, подождите, я немного провожу вас!

Но Апфельбаум уже исчез. Симон возвращается на середину комнаты, принимается ходить вдоль и поперек, потом срывает с себя кожаный ремень и яростно лупит им матрасы, испуская при этом жуткие вопли. Из соседней комнаты появляется мать, мадам Шварц, в пальто, надетом прямо на ночную рубашку.

Мать. Что тут происходит?

Симон. Ничего. Я проветриваю постель.

Снова бьет, но уже без прежней ожесточенности.

Мать. Который час?

Симон. Полдень.

Мать. Их нет?

Симон. Нет. Хотите выпить чего-нибудь горячего?

Мать. Я глаз не могла сомкнуть. Ну почему они здесь набивают матрасы ореховой скорлупой, ну почему?

Уходит. Симон остается один. С ремнем в руках. Он в растерянности. Уходит в другую комнату. Слышно, как он разговаривает.

Симон. Липового цвету, да? Я сделаю. (Слышно, как мать стонет и ворочается в постели.) Не валяйтесь вы целыми днями в постели! В конце концов, от этого и сдохнуть можно…

Мать. А куда идти? Здесь нет даже тротуара и скамеечки…

Пока Симон находится в другой комнате, в дом проскальзывает Анри, кидает портфель и снова устремляется к двери. Симон появляется в тот момент, когда мальчик уже стоит на пороге.

Симон (торопливо входит, словно услышал, что мальчик в комнате). Анри!

Рири (с порога). Что, дядечка?

Симон. Иди сюда.

Рири. Дядечка, меня приятели ждут.

Симон. Сюда! (Машинально щелкает ремнем. Анри возвращается в комнату, но от порога далеко не отходит и ждет, втянув голову в плечи. Симон с трудом произносит.) Почему ты это сделал?

Рири. Что я сделал, дядечка?

Молчание.

Симон (сдавленно). Апфельбаум! (Молчание. Симон настойчиво повторяет.) Почему?

Рири (бормочет, помолчав). Не знаю.

Симон. «Не знаю» – это не ответ.

Рири. Он все время липнет ко мне, а мне не нравится, что он липучий.

Молчание.

Симон (ударяя ремнем по столу). Если бы твой отец был здесь, он бы тебя убил, слышишь, непременно убил бы. (Рири рыдает. Симон продолжает.) Не плачь, не плачь.

Рири. Я не могу остановиться, дядечка.

Симон. Теперь ты будешь говорить «дядя», а не «дядечка». «Да, дядя», «нет, дядя», «спасибо, дядя». Вот так.

Рири (продолжает плакать). Мне плохо, дядя. Мне плохо. Я говорю и не знаю, почему я так говорю. (Молчание. Рири поднимает голову.) Я не хочу больше ходить в школу.

Симон. Он не хочет! Да это лучшая школа! Месье больше не хочет! Ты бы лучше попросил прощения, и дело с концом.

Рири (твердо). Я хочу обратно в Париж.

Симон. Он хочет в Париж! А что ты будешь делать в Париже?

Рири. Работать.

Симон. В твоем возрасте не работают, а ходят в школу.

Рири. Может, я что-нибудь узнаю? Может, они вернулись и ищут меня?

Молчание.

Симон. Во-первых, в Париж вернуться невозможно.

Рири. Почему?

Симон. Да потому, потому, потому… Это запрещено!

Рири. Я не скажу, что я… Буду говорить, как ты велел: эльзасец.

Симон. Нет, нет и нет, месье, если уж тебе повезло и ты оказался в свободной зоне, то не бросаться же снова в пасть волкам! Нет! Кончай дурить, сдавай свои экзамены, учись дальше…

Рири. Зачем?

Симон. Зачем? Как это – зачем? Он еще спрашивает– зачем! (Они стоят друг против друга, потом Симон опускает глаза, дрожащими руками застегивает на себе ремень и говорит.) Ну ладно, не торчи тут, тебя приятели ждут.

Рири (пристально на него смотрит). Они мне не приятели, дядя, это не мои приятели.

Остается стоять, пристально глядя на дядю, суетящегося у плиты.

Темнота.

Сцена четвертая

Зимняя ночь 1942 года. На сцене, в сторонке, сидит мадам Шварц, закутанная поверх ночной рубашки в шаль или одеяло. Папаша Мори, в куртке, шапке, с велосипедными резинками на брюках, стоит, готовый к отъезду. Симон задумчиво ходит взад-вперед. Если бы он был один, он бы с удовольствием закатил истерику. За перегородкой суета, слышны шепот, стоны, слова утешения.

Мори (спрашивает, обращаясь к перегородке). Ну что? Я еду или не еду? Началось или не началось?

Голос (женский, уверенный, энергичный). Не едешь, это случится не сегодня ночью.

В этот момент появляется растрепанная Лея. Обращаясь к Симону, уточняет:

Лея. Ложная тревога.

Появляется невестка Мори. Это еще молодая, плотная и крепкая женщина, привыкшая к работе в поле. В руках у нее сложенные белые простыни; она кладет их на спинку стула, убирает со стола большую миску.

Невестка. Ей надо отдохнуть.

Мори. А схватки?

Невестка. Она слишком много ходила.

Симон (кивает). Вот, вот, я ей тысячу раз говорил: не бегай так, береги брюхо, – а ей бегать подавай.

Мори чувствует себя, как дома; удобно расположившись, он достает с полки маленькие рюмочки, а из большого кармана своей куртки – бутылку. Наполняет рюмки.

Лея (протестует). Мне не надо, месье Мори, и маме тоже.

Невестка (спрашивает Симона). Это ваш первенец?

Симон. Нет, нет, у меня уже есть племянник.

Мори громко смеется.

Невестка (берет рюмку). Что вы там пищите?

Мори. Отстань и пей, пей. За здоровье влюбленных. Это не папа, это дядя.

Невестка. Вечно вы все скрываете! Если бы вы мне раньше сказали, я бы знала…

Симон (виновато улыбаясь). Дядечка Симон.

Мори (обращаясь к невестке). Я тебе говорил, что муж дамочки в Германии, как наш.

Невестка. Я думала, вы говорите о муже мадам Леи. (Обращается к Лее.) Простите, мадам Лея.

Лея. Ничего страшного.

Мори. Нет, я тебе ясно сказал, что муж…

Показывает руками живот.

Невестка (прерывает Мори и спрашивает Лею). А Рири, он чей? Он-то, по крайней мере, ваш?

Лея (бросив взгляд на Симона). Это сын одного из моих братьев.

Симон (извиняясь). Та еще семейка.

Невестка. Он очень милый и вежливый.

Лея. Спасибо.

Невестка. Ну, я иду домой; пусть она отдыхает и лежит в постели, пока дитя не выскочит. И никакой ходьбы, никакого велосипеда, ничего такого…

Делает знак, что пора расходиться.

Симон (кивает). Конечно. Конечно.

Лея (невестке Мори). Мы вам испортили ночь.

Невестка. Что касается сна… (Зевает.) Когда спишь одна… Ну, пошли, Теодор. (Обращаясь к Мори.) Идите уже. Чего ждете?

Мори (продолжает сидеть за столом). Иди вперед.

Невестка. Дайте людям поспать. Завтра успеете высосать свою бутылку.

Мори. Иди вперед, тебе сказал! Мне тут поговорить надо.

Пьет.

Невестка (выходя). Оставляю вам таз и простыни. (Показывает на Мори.) Когда бутылка опустеет, вы толкните его, он будет готов.

Мори ухмыляется.

Лея (провожает невестку до порога). Спасибо за все и доброй ночи.

Она неловко подает невестке руку, но та притягивает ее к себе и целует.

Невестка. Ну все, успокоились? А если что-нибудь случится на нашем фронте, не бойтесь, сразу – тук-тук-тук, – я, как курица, сплю одним глазом.

Невестка вышла. Лея, еле сдерживая слезы, возится с простынями и тазом.

Лея. Она такая веселая…

Мори. На людях – да, но дома…

Он наливает себе и Симону, перед которым стоят уже две полные рюмки. Мори пьет. Симон тупо смотрит на свои рюмки. Лея тоже встревоженно смотрит на рюмки Симона. Мори выпил и ждет. Симон смотрит на Лею, на мадам Шварц, дремлющую на стуле, потом снова на Лею.

Симон. Оставь нас, нам надо поговорить.

Лея подходит к мадам Шварц, подает ей руку и помогает встать.

Лея. Мама…

Мать. Который час?

Лея. Почти два, пора спать.

Мать (отталкивает ее и отворачивается). У меня сиеста.

Лея. Какая сиеста, мама, сейчас ночь. Надо ложиться.

Мадам Шварц покорно идет за Леей, но, остановившись на пороге своей комнаты, замечает Мори и показывает на него пальцем.

Мать. Что он здесь делает?

Лея. Ничего, ничего, зашел поздороваться.

Мать (разглядывает Мори). Он немного того, да?

Лея. Нет, с чего ты взяла?

Мать (продолжает внимательно разглядывать Мори). У него вид… Прийти среди ночи просто так… У него что, не все дома? (Идет за Леей в другую комнату, спрашивает.) Где Рири?

Лея (поправляет постель). Рири спит.

Мать. Где?

Лея. У невестки этого самого месье Мори, в деревне, внизу.

Мать. Что за невестка? Какая деревня внизу?

Лея. Идем, идем, ложись. Я немного посижу с тобой.

Снова появляется мать, но уже без шали, очень важная, в одной ночной рубашке. Она направляется прямо к Мори и радостно его приветствует.

Мать. Очень рада с вами познакомиться, господин домовладелец…

Смутившись, Мори встает, не понимая, что происходит.

Симон (тихо). Она говорит вам «здравствуйте».

Мори (торопливо пожимает руку мадам Шварц и смущенно бормочет). Здравствуйте, здравствуйте и доброй ночи, мадам Жирар, доброй ночи.

Мать удаляется, держась с достоинством, потом выходит из комнаты. Слышно, как она спрашивает Лею:

Мать. Почему он все время называет меня мадам Жирар? Он что, немного того, да? (Слышно, как Лея шепчет ей что-то, потом раздается смех мадам Шварц, сопровождаемый шепотом Леи: «Тише, тише». Затем утомленный голос мадам Шварц.) Лея, который час?

Симон ждет. Мори вертит в руках пустую рюмку, словно изучает ее.

Долгое молчание.

Мори. Ну, вот как обстоят дела. В Юсселе, в Коррезе, есть один интернат, я говорил с начальником. Дело в том, что мой тесть, в бытность свою мэром маленького поселка в тех краях, оказал ему уж не знаю какую услугу… короче говоря, этот начальник – он, в общем, славный мужик – обязан моему тестю. И следовательно, мне, раз старика уже нет… сами понимаете. Они больше не принимают пансионеров, особенно в середине учебного года, но, учитывая «особые» обстоятельства… Я сказал, что паренек – эльзасец, а его отец сейчас в заключении, в Дранси. Я правильно сделал? И его мать тоже там, да? (Симон кивает. Мори, помолчав немного.) Так вы не передумали?

Симон (помолчав). Ему там будет хорошо?

Мори. Сможет ли он там учиться? (Поднимает глаза к потолку в знак того, что не знает, потом уточняет.) Что до присмотра, то там за ним приглядят. (Снова наливает себе.)

Симон. Нельзя же, чтобы он дрался со всей округой.

Мори (пьет, потом продолжает). У меня там дела, рядом с Виньолем, я буду справляться раз в две недели. И потом, вы всегда сможете написать ему письмецо. Вы не пьете?

Симон. Пью, пью.

Выпивает одну из своих рюмок и ставит ее на стол.

Мори. Лекарство от всех бед. Голова болит? Рюмашку. Зубы донимают? Рюмашечку. Болит любимая мозоль? Быстренько рюмашечку. Тридцать три растения, собранные, перебранные, вскипяченные и перегнанные по секретному семейному рецепту, передаваемому от отца к сыну со времен… со времен…

Симон. Верцингеторикса?

Мори (кивает, повторяя). Верцингеторикса, именно Верцингеторикса. (Вставая, наполняет пустую рюмку.) Ну… В понедельник я парнишку отвезу. Пометьте его вещи фамилией Мори, кюре сказал, что так будет проще. Новые продуктовые карточки я ему выправлю здесь, в мэрии. Что до оплаты, то я поручился… (Симон кивает. Мори пьет, затем поясняет.) Последнюю, на посошок. Это не значит, что идти далеко, но в такую погоду просто необходимо чуточку выпить, чтобы не сбиться с дороги. Пейте, говорю вам, домашнее винцо прогоняет черные мысли. (Симон пьет.) Ну вот, еще одного боши не получат. Я оставлю вам бутылку… Потребляйте, но не злоупотребляйте. Привет, привет вам.

Мори выходит. Слышно, как, удаляясь, он насвистывает: «Привет, привет вам, бравые солдаты 17-го полка…» Симон отчаянно кашляет.

Появляется Лея.

Симон (между приступами кашля). Налей мне липового чая. (Лея наливает. Симон греет руки о стакан, жалобно смотрит на Лею. Та садится на край кровати.) Ну что?

Лея. Ну что?

Молчание. Она промакивает глаза малюсеньким шелковым носовым платком.

Симон (отодвигает стакан с липовым чаем и наливает себе полную рюмку водки). Возьми простыню, Лея, не пытайся вычерпать Ниагарский водопад своей чайной ложкой, это меня раздражает.

Пауза.

Лея (стараясь казаться спокойной). Что будем делать?

Симон (пьет). С чем? Мы уже нашли славную семинарию для Рири, разве нет? Теперь надо определить твою мать к кармелиткам, Морисетту – в приют Девы Марии, и как можно скорее, а нас двоих сплавить в Швейцарию, в богадельню для нуждающихся стариков…

Лея. А если они сделают из него кюре?

Симон. Чем тебе не работа? Слишком уж сезонная, ты думаешь? (Лея не отвечает.) Но это лучше, чем раввин, разве нет? Особенно для еврея. Никаких забот о детях, тещи нет, конкуренции никакой… Правда, если захочешь завести свое дельце, то уж нетушки, не выйдет.

Пауза.

Лея. Понедельник – это очень скоро. (Симон не отвечает.) Может, подождем немножко, а? (Симон не отвечает.) Чтобы он смог увидеть малыша.

Симон. Лучше так, Лея, гораздо лучше так… И потом, младенец – это всего лишь младенец, ведь так…

Молчание.

Лея (шепотом). А вдруг с Морисеттой что-нибудь случится?

Симон (старается говорить спокойно). Лея, эта женщина – местный специалист по принятию родов на дому. Она все умеет, абсолютно все!

Лея (шепотом). Значит, она все сделает?

Симон. Да нет, лекарь тоже будет.

Лея (помолчав). Тогда почему его не было сегодня вечером?

Симон (помолчав). Лея, просто этот вечер еще не наступил. (Пауза.) Когда он наступит, папаша Мори сходит за лекарем, и он придет раньше младенца, я тебе обещаю.

Лея. Невестка Мори сама будет решать, когда наступит этот вечер?

Симон (ворчливо). Да.

Лея. А если именно в этот вечер доктор будет занят?

Симон. Лея, ну что ты ко мне привязалась? У меня на шее боши, полиция, Виши, Лаваль, а ты, ты… Чего ты, в конце концов, хочешь? Чего ты хочешь? (Пауза.) Все в округе, и звери, и люди, родились сами по себе, и ничего, живы! Живы они или нет?

Молчание.

Лея (продолжает свою мысль). А если отвезти ее в больницу?

Симон (помолчав, с нарочитым спокойствием). Если доктор велит, мы отвезем. Я попрошу Мори держать наготове телегу с соломой на случай, если… Вот так!

Молчание.

Лея (осторожно). А если родится мальчик?

Симон (вздыхает, притворяясь, что не понял). Девочка или мальчик, какая разница? Все вылезают одинаково, разве нет?

Лея (настойчиво). Если родится мальчик, Симон? Что будем делать?

Симон (немного подумав). У меня есть план: назовем его Марией-Терезией, оденем во все розовое и никому ничего не скажем! Вырастет – сам разберется.

Молчание.

Лея. Симон, для мамы это очень важно.

Симон. Поскольку мама, благодарение Богу, не отличает дня от ночи…

Лея. Не беспокойся, она сумеет отличить еврейского мальчика от девочки!