Текст книги "Дрейфус... Ателье. Свободная зона"

Автор книги: Жан-Клод Грюмбер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Сцена пятая

Арнольд и Зина расписывают ночью большой кусок декорации. Зина останавливается, задумавшись.

Зина. Еще одна вещь, которую я не могу понять…

Арнольд. Только одна?

3ина. Я читала и перечитывала пьесу, присутствовала на репетициях, и все же…

Арнольд (тоже перестает работать). Все же? Ну, выкладывай. Я сгораю от нетерпения узнать, чего же ты не смогла понять вопреки своей легендарной проницательности!

3ина. Да я все о Дрейфусе…

Арнольд. Ах! Ах! Дивный персонаж, такой разносторонний… правда, несколько плоский, прямолинейный… но, в конце концов, текста у него меньше, чем у Золя, и потом, в нем нет мощи, ярости, наполненности…

Внезапно взвывает, воздев палец в небо.

Я обвиняю!

Зина (отскакивает от него). Ой, когда, наконец, ты бросишь привычку орать у людей над ухом! Я могла оглохнуть из-за тебя!

Арнольд. Если бы можно было выбирать, я предпочел бы, чтобы ты онемела!

Зина. Когда ты со мной, нет речи о том, чтобы ты мог выбирать, и кричать не смеешь тоже!

Арнольд. Пардон, пардон! Я не кричал, я играл роль!

Зина. В следующий раз ступай играть подальше, на открытый воздух, в поле, к коровам, только они могут ответить тебе в том же тоне!.. А у меня от этого в ушах шумит…

Арнольд (нежно берет ее за плечи). Знаешь, вчера вечером, вернувшись домой, я чуть было не сказал… ну, о нас с тобой Мириам… но в последний момент не осмелился…

3ина. Ты всерьез думаешь, что она ни о чем не догадывается в последнее время?..

Арнольд (резко отпуская ее). Догадывается? Мириам? Ты считаешь, она могла бы себе вообразить, что я, ее отец… с тобой?

3ина. А почему бы и нет?

Арнольд. Да, конечно, почему бы и нет? Но видишь ли, я все-таки предпочел бы ей не говорить… Две старые перечницы… и нá тебе… все.

Вновь принимается за работу.

3ина. Я вовсе не старая!

Пауза.

Она тоже принимается за работу, но без всякого энтузиазма.

Арнольд (останавливается). Так ты о чем говорила?

Зина (тоже останавливается). Я?

Арнольд. Кто же еще? Ты же говорила?

Зина. Я знаю? Ты меня все время перебиваешь, орешь мне в уши, а потом еще спрашиваешь, что я говорила?

Арнольд. А ты в следующую секунду уже забываешь, о чем говоришь?

Зина. Вовсе нет! Я забываю, когда меня перебивают!

Арнольд. Ладно!.. Это свидетельствует о том, насколько важно было то, о чем ты хотела сказать!

Зина. Дело тут не в важности, а в памяти!

Арнольд. Она к тому же теряет память! Еще не легче!..

Зина, не отвечая, лишь пожимает плечами.

Пауза.

Оба работают.

Зина (останавливается). Я говорила о Дрейфусе?

Арнольд. Что?

3ина. О чем я говорила?

Арнольд. Это ты у меня спрашиваешь, о чем ты говорила?

Зина. Да, конечно, о Дрейфусе, одного я не понимаю…

Арнольд. В самом деле, не может быть!

3ина. Ты каждую минуту меня перебиваешь!..

Арнольд. Говори, говори, слушаю тебя…

Зина. По-твоему, что же он на самом деле сделал, этот босяк, чтобы оказаться на каторге со всем этим процессом и всей этой историей в печенках?

Арнольд. Что? Вот дуреха! Да в том-то и дело, что ничего, ничего он не сделал, он невиновен, невиновен, об этом и пьеса… вся пьеса только об этом…

Зина. Невиновен?

Арнольд. Ну да! Его обвинили по ошибке, потому что он – еврей! еврей! Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Зина. Да, да, знаю: «еврей», пару раз в жизни я уже встречала это слово…

Арнольд. Значит, теперь ты поняла?

Зина. Поняла, спасибо, это нетрудно понять: он ничего не сделал, он невиновен… Согласна, так в пьесе! Но на пьесу-то мне наплевать… на самом-то деле, в жизни, что там в Париже произошло – вот чего я никак не могу понять!

Арнольд (кричит). В жизни произошло то самое, о чем Морис написал в своей чертовой пьесе!

Зина. Да, да, да… Но я в это не верю! Морис написал так, чтобы вышибить слезу у климактерических дамочек, но меня он плакать не заставит, я о себе позабочусь, я знаю жизнь; во Франции человека не сажают в тюрьму только за то, что он еврей, здесь – да, там – нет! Так не бывает!.. Если бы он, по крайней мере, хоть затеял что-то противозаконное, а потом бы раздули это дело, потому что он все-таки был немножечко еврей, против этого ничего не могут сказать – это возможно, но вначале-то, когда они его арестовали, в самом начале, что-то же он натворил, пусть пустяк какой-нибудь, мелочь, но сделал же… Допустим, шпионом он не был, но, поди знай, может, не умел держать язык за зубами, может, задавался, знаешь, теперешняя молодежь, они ведь мнят о себе, нос задирают, последнее слово всегда за ними, ему – слово, он тебе десять, и что ты думаешь, конечно, находятся такие, которым не нравится, как еврейский молокосос задается перед ним, старым гоем… Надо бы разбавить ему бульончик водичкой, ты – капитан? Ладно, уже не так мало для еврея, и теперь замолкни, не открывай рта, пусть о тебе забудут, благодари небо, что этого-то достиг и от отца-матери не пришлось отрекаться!.. Может, он просто хотел продвинуться по службе, ему отказали, и он тогда рассердился, был груб и… поди знай!.. Во всяком случае, Морис был не прав, упрощая до такой степени этого персонажа, он получился слишком зализанным, пресным, может быть, поэтому Мишелю никак не удается его сыграть: он какой-то неживой, невинная жертва, над которой каждый кому не лень изгиляется, нет, это устаревший театр для слабонервных старушек; настоящий персонаж должен иметь и положительные, и отрицательные черты, свои сильные и слабые, светлые и темные стороны, иначе это не роль, а манекен… Беня Крик – вот это роль, негодяй, вор, врун, но добрый, щедрый, прямой, как клинок… и при этом такой поэтичный текст, ты читал?

Арнольд (взрываясь). Разве у меня есть время читать? Днем я в лавке, вечером репетирую, а ночью выслушиваю всякую чушь по твоей милости… Хватит, надоело! Морис говорит, что это – правда, пусть будет правда, и все, остальное меня не касается, не мое дело, ты поняла? Мне плевать!.. Плевать!..

Зина. Морис? Морис? Что ты все заладил?.. Что он знает, твой Морис? В 1895 году он даже еще не родился, он и в Париже-то никогда не был!

Арнольд. А ты?

3ина. Я, сударь, я родилась в 1895 году!

Арнольд. Спасибо, я осведомлен! Ну, а в Париже, в Париже ты уже побывала?

Зина. Я? В Париже? Что мне там делать? Зачем бы я поехала в Париж, если вся моя семья живет в Бельгии…

Арнольд. Ладно, не будем больше об этом!.. Хорошо?

3ина. Я даже в Бельгии никогда не была… Может, когда-нибудь, как знать, я бы и поехала их повидать… «Ой, тетя, это ты?» – «Да, это я, приехала, здравствуйте, молодежь».

Арнольд. Вот, вот, поезжай в Бельгию, счастливого пути!.. Скатертью дорога.

Зина. Кто мне помешает!..

Арнольд. Никто тебе не помешает, вам туда, прямо и налево…

Неопределенный жест.

3ина. А когда я буду в Бельгии, то, если захочу, оттуда поеду в Париж…

Арнольд. Хорошо, хорошо…

3ина. И там, на месте, я все доподлинно выясню…

Арнольд. Выясни, выясни!.. А пока что мы пишем декорации или мы не пишем?

Зина. Так мы для этого и пришли, разве не так?

Арнольд. Если мы для этого пришли, замолчи и дай мне поработать!..

Начинает работать.

Зина. Замолчи! Это ты мне говоришь, чтобы я замолчала?

Вздыхает, потом начинает красить. Арнольд останавливается, со стоном выпрямляется, потирая поясницу.

Отчего такой скрип? Тебя плохо смазали?

Арнольд. Ай, какой кошмар: совершенно не могу наклониться вперед.

Зина. Наклонись назад!

Арнольд. Наклонись… очень остроумно, тонкая шутка, мне больно, а ты… ой, теперь отдает во всю спину.

Зина. Отдает?

Арнольд. Да… стреляет, что ли… ай, ай, ай!..

Зина. Ляг на пол и подтяни колени на грудь…

Арнольд. Колени на… Скажи, ты смерти моей хочешь? Что я тебе сделал плохого? Даже собаку, когда у нее болит, жалеют больше, разве не так?..

Зина. Пощади мои барабанные перепонки, делай, что тебе говорят…

Арнольд. На пол?

Зина помогает ему лечь, потом помогает ему поднять колени как можно выше. Он потеет и дышит с трудом.

Зина. Дыши потихонечку… дыши… вот так… тихонько…

Он старательно дышит.

Теперь лучше?

Арнольд. Пожалуй…

Зина. Еще отдает?

Арнольд. Не знаю… нет… немного меньше… может быть… а если я не смогу больше подняться?

Зина. Не беспокойся, мы вырубим в полу дырку и зароем тебя здесь, и расход меньше… и потом, когда мы здесь будем играть, мы будем вынуждены о тебе вспоминать…

Арнольд. Очень смешно… Обхохочешься… А если бы это был сердечный приступ?

Зина. Тогда бы это не отдавало тебе в поясницу… нет, это от декораций, поза очень утомительная…

Арнольд. А собственно, почему мы всегда должны все делать, а другие – никогда? Декорации писать? Пожалуйста. «Зина, Арнольд, подбавьте мне здесь голубенького»… почему всегда мы? Что мы, лучше рисуем, чем другие?

Зина. И это про меня ты говорил, что я теряю память?.. Ты разве не помнишь? Мы же сами напросились сделать это вместе, чтобы почаще оставаться наедине…

Арнольд. Разве?

Зина. Ну да! У тебя-то и возникла эта идея!..

Арнольд. Скажите пожалуйста… (Смеется.) Забавные идеи возникают в молодости… надо же…

Поднимается с помощью Зины.

Знаешь что? Я думаю, что надо сплавить эту штуковину кому-нибудь помоложе…

3ина. Ты так считаешь?

Арнольд. Да, из-за моей спины… У Мишеля-то еще нет ревматизма…

Зина. А Мириам еще может с ним говорить, так чтобы ее не облаяли в ответ…

Арнольд. Ну да, они молодые…

3ина. Они любят друг друга…

Арнольд. Вот именно… они…

Зина машинально начинает красить.

Перестань же, эта работа уже не для нас!..

Уходит.

Сцена шестая

Щиты декорации, подобие эстрады. Возле печки нечто вроде гримуборной и большое зеркало в рост человека. На пороге гримуборной Мишель, одетый в офицерский мундир, возле него – Мотл, весьма возбужденный. Мириам в туалете рубежа веков у зеркала. Мотл, Морис и Зина – в обычных костюмах. Костюмы Мишеля и Мириам заставляют думать скорее об оперетте, чем о каком-нибудь другом жанре…

Мотл. Ну, как?

Морис. Тебе удобно в нем, по крайней мере?

Обходя Мишеля кругом.

Мишель (совершенно одеревеневший). Я по-прежнему ничего не чувствую, доктор…

Мотл. А под мышкой не тянет?

Мишель. Извини, я не расслышал.

Мотл. Не тянет под мышкой?

Мишель (делает различные движения руками). Нет… не больше, чем везде…

Мотл (Зине). Всего пять примерок!

3ина. Не может быть!

Мотл. Представь себе, и с первого раза сидит великолепно!

Мириам (смеется). Правда, в конце концов, не так уж и плохо…

Мишель. Вы неискренни, моя дорогая…

Мириам. Нет, серьезно, как будто…

Мишель (перебивая ее). Спасибо, я знаю: «Как будто я в нем родился и мы постепенно вместе выросли». Я, правда, вырос чуть больше, чем он.

Мотл. Ба, длина рукавов ничего не значит… Ты увидишь, поноси его немного, чтобы привыкнуть… Скоро ты будешь чувствовать себя в нем абсолютно свободно, и персонаж потихонечку войдет в тебя, так что ты этого даже не заметишь…

Морис. И засядет в кишках.

3ина. Умейн… ну, ну, ну! Он уже держится гораздо прямее…

Мишель. Это потому, что я пытаюсь вздохнуть!..

Mотл. В спинку я поставил китовый ус, что создает ему осанку!..

Мишель. В самом деле? Китовый ус?..

Мотл. Что, немножко давит?

Мишель. Да нет, чуть-чуть…

Мотл (разворачивает черную тряпочку и достает шпагу в ножнах). А вот и гвоздь программы, я это не делал, я это взял напрокат.

Вынимает шпагу из ножен и легонько ударяет ею о колено. Шпага ломается. Мотл широким жестом бросает обломки.

Вот это работа!

Зина. Потрясающе! Невероятно! В жизни ничего подобного не видела…

Морис, как мальчишка, бросается за обломками, соединяет их снова, потом поднимает колено и ударяет об него шпагой, ему больно, а шпага остается целой.

Мотл. Сильно не надо, надо наловчиться.

Показывает Морису.

Видишь, вот тут клапан освобождаешь, и готово дело.

Шпага оказывается сломанной пополам.

Реквизит настоящего профессионала! Если и с этим он не войдет в роль, то уж извините…

Мириам (Мишелю, в то время как Зина тоже пытается понять устройство шпаги). Не зря говорят все же про обаяние мундира…

Мишель не отвечает, он озабоченно смотрит на себя в зеркало. Она берет его за руку.

Мы неплохо смотримся вместе, а?

Мишель. Да, пожалуй…

Мириам. Как будто молодожены!

Мишель. Не хватает только кюре, чтобы картина была полной…

Морис. То есть?

Мишель. Я знаю, что говорю… К счастью, когда я приклею свои офицерские усы, я совсем перестану себя узнавать…

Морис. Никто не требует, чтобы ты вступал в армию. Очень многие из людей, защищавших Дрейфуса, любили капитанов не больше, чем ты… Один из них, анархист Себастьян Фор, даже сказал: «В качестве капитана я воспринимаю Дрейфуса как своего врага, и я против него. Жертва абсурдной расовой борьбы, при которой мы присутствуем, он мне становится симпатичен, и во имя гуманизма я встаю на его защиту».

Короткая пауза.

Мишель. Отлично, пусть твой Себастьян, как там его по фамилии, приходит и играет эту роль, если хочет. Может, костюм будет душить его меньше, чем меня…

3ина. А что, собственно, такое анархист?

Мотл (обеспокоенный). Мишель, костюм тебе не годится?

Мишель. Да нет, годится, годится, это я ему совершенно не гожусь… Знаешь, Морис, чем больше я об этом думаю, тем тверже уверен: живи я в это время во Франции, я бы не принял сторону Дрейфуса…

3ина. Ну как ты можешь так говорить, милый мой мальчик? Умный человек называется, а говоришь глупости…

Мишель. По мне, еврей, который рвется служить в армии, может иметь только одно оправдание – шпионаж!.. Поскольку ты утверждаешь, что он невиновен и рвался из чистого идеализма, он, по моему мнению, заслуживает глубокого презрения, я плюю на него, окончательно!

Пауза.

Морис. Итак, опять на том же месте? Уже несколько месяцев ты обеими руками держишься за эту идею… Тебе не хочется, чтобы еврей был капитаном! Ты, следовательно, принимаешь только один сорт евреев, тех, которые тебя устраивают, успокаивают твою совесть… а другие, значит, плохие?.. Во все времена были еврейские солдаты! Были они в польской армии, во время французской революции были во французской, у самого Наполеона было несколько офицеров-евреев… Были они и в России, есть и сейчас в Красной армии, и, будь спокоен, все они выполняли свой долг, все убивали, грабили, мучили других, как все остальные солдаты, когда это требуется… Разве оттого они в меньшей степени евреи, чем ты да я, нет, это такие же люди, как ты и я, люди, просто люди!..

Мишель. Извини, но я не человек, я происхожу из старинной породы кроликов, кролик я и горжусь этим…

Морис. Ладно, хватит, перестань привередничать, давай…

Мишель. Я не привередничаю, я просто ничего не ощущаю, вот и все…

Мотл. Подожди немного, ты ведь только что его надел…

Морис. Ну, посмеялись, и будет, за работу, за работу, надо поработать… цель близка, засучим рукава и перестанем спорить.

Мотл. А Арнольд?

Морис. Что Арнольд?

Мотл. Его костюм готов, он что, мерить не будет?

Морис. Но если его здесь нет…

Мириам. Вообще-то он должен быть, правда, Зина?

3ина. В принципе… да, но я не знаю… впрочем…

Морис. Мы не будем ждать, пока господин Арнольд соблаговолит бросить покровительственный взгляд на свой костюм, так или иначе, поскольку не все предупреждены относительно сегодняшнего вечера, мы устроим еще один прогон в костюмах. Ты отметил, что надо поправить в костюмах Мишеля и Мириам?..

Мотл. Да, да… отметил… шлицы… шлицы… И не волнуйся, моя записная книжка не потеряется…

Стучит себя по голове.

Входит Арнольд.

Глядите на него, Эмиль всегда вовремя, я тебя жду, твой костюм готов…

Арнольд. Ах, если бы только вы знали… если бы вы знали…

Морис. Что еще, сгорела твоя лавочка, а у тебя страховка не в порядке?

Зина. Брея клиента, ты нечаянно отхватил кое-что лишнее? Само собой, ты ведь говоришь не умолкая, все время жестикулируешь и совершенно не смотришь на то, что делаешь… Это неизбежно должно было случиться…

Мотл. И после этого он удивляется, что клиентов у него становится все меньше… Оказывается, он не только умучивает их своими россказнями, но подвергает опасности их жизнь…

Арнольд. Вы можете изгиляться до скончания веков, банда идиотов… Язык вам дан для маскировки: чтобы не было заметно, что у вас есть голова… А если бы я имел кое-что под шляпой в виде головы, ни за что бы сюда не пришел… Я же узнал кое-что… нечто… бежал вас предупредить… и вот что слышу в благодарность – одна пустая болтовня!..

Морис. Что там еще произошло?

Арнольд. Это ужасно, ужасно!..

Морис. Что?

Арнольд (шепотом). Мне сказали, что мясник…

Зина (тем же тоном). Какой мясник – Абрам или Борух?

Арнольд (также шепотом). Ни тот, ни другой, мясник-гой… богатый мясник рядом с синагогой гоев, то бишь рядом с церковью…

Зина (кричит). Ну и что ты нам морочишь голову с этим гоем-мясником?..

Арнольд (тоже кричит). Если ты дашь мне договорить, то, может быть, узнаешь?

Морис. Хорошо, хорошо, рожай, но побыстрей, мы не можем больше терять время… каждая секунда на счету.

Арнольд (шепотом). Вчера этот мясник заметил, что жена наставляет ему рога с его первым приказчиком!

Мотл (шепотом). Мясник-гой имеет первым приказчиком еврея?

Арнольд. Кто тебе сказал, что он еврей?

Мотл. А что, нет?

Арнольд. Только этого еще не хватало, да если бы он был еврей, черт побери, я уже давно был бы в поезде.

3ина. Но тогда зачем же ты нам заливаешь про этого мерзавца-мясника, про его мерзавку-жену и про его мерзавчика-приказчика!

Арнольд. Вы и в самом деле ничего не понимаете. Этот мясник – член лиги борьбы за чистую Польшу…

Мотл. Это еще что такое?

Морис. Какая разница, нам-то какое дело до всей этой истории?

Арнольд. Сегодня… ладно, по порядку, чтобы все было понятно… эти… забыл, как они называются… они все на улице, маршируют там гуськом, и носят с собой на кресте свою суперзвезду, и поют, и кричат, и страшно возбуждены…

Мотл. Но если Богу угодно пустить их хороводом, нам-то от этого что?

Зина. Ведь сегодня праздник Вознесения?

Арнольд. Видишь ли, в любом случае для нас это нехорошо…

Мотл. В течение многих лет все было хорошо!

Арнольд. Да, но только вчера вечером, когда мясник застал свою жену и первого приказчика в полном разгаре…

3ина. До меня дошло: его жена – еврейка!

Арнольд. Да нет же, почему все вы обязательно желаете, чтобы в этой истории был замешан еврей… И с каких это пор еврей должен обязательно что-нибудь сделать, чтобы на него попадали все шишки? Нечего тогда играть пьесу про Дрейфуса, если вы не понимаете, каким образом все это происходит, даже когда события у вас у самих на носу…

Мотл. Он что, спятил? Какие события у нас на носу?

Морис. Но пока-то мы можем порепетировать?

Арнольд. Не хотите понимать? Как можно репетировать, когда… Я, во всяком случае, ничего не могу делать, я слишком нервничаю, у меня повсюду болит, я заболеваю, мне, наверное, надо вернуться домой, и лечь в постель, и поставить банки… Мириам, ты идешь со мной ставить банки, Зина, ты тоже поможешь ей… Говорят, сегодня утром кюре произнес ужасную проповедь, чтобы доставить удовольствие мяснику, – о чистоте, морали, и прочее, и прочее…

Морис. Это его ремесло!..

3ина. Ну, Арнольд, не стоит доводить себя до такого состояния; так или иначе, чему быть – того не миновать, так что?

Сцена седьмая

Ночь. Вдали слышны песнопения и патриотические марши, исполняемые хором. Залман на складном стульчике сидит около двери и читает газету на идише. На эстраде Мишель и Мотл, в костюмах, под беспокойным и критическим взором Мориса репетируют сцену разжалования. Зина и Мириам прилежно сидят рядом с Морисом. Арнольд нервно ходит взад и вперед, потирая руки и бормоча что-то неразборчивое.

Морис. Арнольд, если ты не можешь прекратить твое безостановочное движение и постоянное жужжание, тебе лучше уйти домой…

Арнольд. Уйти домой? Мерси! Слишком поздно!.. Ты не слышишь, они уже в нашем квартале, и это будет продолжаться всю ночь… они будут петь… будут пить… а потом первый, на кого они нападут… нет, нет, я здесь останусь, даже если ты меня выставишь за дверь, я не уйду…

Морис. Оставайся, сколько хочешь, хоть сто пять лет, но сиди и молчи!..

Арнольд вздыхает. Садится, потом снова поднимается и начинает метаться по комнате, стеная.

Арнольд. Ну почему я сразу не ушел, почему? Зачем я вообще сюда пришел?..

Зина. Ты пришел, потому что сегодня вечером у нас репетиция!.. Садись-ка рядом со мной, пока я с тобой – ничего не бойся, я никому тебя в обиду не дам!..

Арнольд. Ба, ба, ба, ба, ба!.. Ты что, думаешь, я за себя боюсь, а? Я дрожу за вас с Мириам… за свою витрину, я недавно ее обновил, и подумать только, что они могут с ней сделать…

Бежит на звук пения и кричит.

Попробуйте только тронуть мою лавку, только попробуйте, дерьмо собачье, я вам всем глотку перегрызу!

Внезапно пение приближается, как бы в ответ на угрозы Арнольда. Он отпрыгивает назад и спрашивает шепотом.

Слышите?

Морис. Что?

Арнольд. Ты ничего не слышишь?

Морис. Слышу, люди поют…

Арнольд. «Люди»?.. И тебе это не кажется странным?..

Морис. Нет, они имеют право петь…

Арнольд. А почему они пришли петь именно сюда?

Морис. А почему бы и нет? Улица – общая, она принадлежит всем, не так ли?

Арнольд. Я разве хожу читать кадиш в праздник Йом Кипур в их квартал, под их окна?

Морис. А что, можно было бы и пойти, культурный обмен поможет нам лучше понять друг друга…

Арнольд. «Культурный обмен»!.. Мне с ними нечем обмениваться… Я хочу только, чтобы меня оставили в покое в моем углу, и все, и пусть они поют у себя во дворе… И хватит уже, я хочу репетировать, почему все время репетируют все, кроме меня?

3ина. Ты же всю неделю репетировал свое «Я обвиняю»… А только что ты сказал, что не намерен репетировать сегодня вечером…

Арнольд. Я это сказал?

Мириам. Папа, ты же видишь, что у Мишеля проблемы с его персонажем…

Арнольд. Значит, чем ты хуже, тем больше ты репетируешь, очень мило… это что, справедливо?

Пауза.

Пения больше не слышно.

Морис. Ну что, можно продолжать? Ты успокоился?

Арнольд (садится и пытается рассмеяться). Успокоился? Я и не думал волноваться… Репетируйте, репетируйте, дети мои, я весь внимание.

Мотл (кланяясь). Благодарю, маэстро…

Морис. Те, те!.. Мотл, когда ты читаешь обвинительный акт, не забывай о том, что это начало пьесы и, следовательно, первая встреча с ее героем – Дрейфусом… Не читай механически, оставь этот скучный и официальный тон, наоборот, постарайся наглядно представить факты…

Сильно стучат в дверь. Морис замолкает.

Арнольд (одним прыжком поднимается с места и шепчет). Тихо, замолкните… замолкните…

Морис. Но почему? Это наше помещение!

Снова сильно стучат в дверь. Слегка хмельной голос орет.

Голос. Есть тут кто-нибудь?

Арнольд (шепотом). Не откликайтесь!

Пауза.

Снова стук, потом тот же голос кричит.

Голос. Ну, вы, пархатые, будем отвечать?

Морис (сухо). Залман, откройте им!

Арнольд (шепотом). Не надо!

Мотл (шепотом). Морис, я должен тебе сказать, что Арнольд… прав!..

Другой голос. Пусти, рахит, я вышибу дверь!

Первый голос. Эй, вы, евреи, если не откроете, мой приятель высадит дверь, а потом высадит вам мозги!

Долго смеются. Залман встает, он очень спокоен, складывает свою газету, потом тихо говорит.

Залман. Спрячьтесь за печку и в гримуборную, я им открою и скажу, что я один… Они уйдут…

Морис (шепотом). Но, послушай, это же смешно, почему мы должны прятаться? Это такие же люди, мы могли бы поговорить с ними, объясниться…

Арнольд. Тихо, тихо, тихо! Главное, не поддаваться на провокации!

Мишель уводит Мориса. Все прячутся. Яростные удары в дверь.

Первый голос. Эй, Янек, может, мы подожжем эту халупу?

Второй голос. Нет, нет, я хочу сделать так, как я тебе сказал: сначала выбить дверь, а потом выбить им мозги!

Залман настежь распахивает дверь. Входят двое: они одеты по-воскресному, слегка пьяны и поэтому развязны. Первый довольно хилый, Второй – гигант…

3алман. Вы кого-то ищете?

Первый. Глянь-ка, на горизонте прекрасный образец жидка, сделать из него чучело, что ли?

Второй (шумно втягивает носом). Ну и вонь! Первый. Пахнет козлом, как обычно?

Залману.

Не так ли, старый морж? Здесь задницу нечасто моют!..

Хватает Залмана за бороду, Залман никак не реагирует, ни жестом защиты, ни жестом удивления, ни жестом страха.

Второй (опять демонстративно принюхивается). Нет, это похуже, чем запах козла… Пахнет адом… Преисподней… Ты прав, прав, это от них смрад, от них стало невозможно дышать. Ну ты, старая сволочь, чего ты на меня уставился своими коровьими зенками?

Залман (спокойно). Вы со мной говорите? Простите, я несколько глуховат, не совсем хорошо понимаю то, что вы говорите… Во всяком случае, все уже ушли, если вам кто-нибудь нужен, вам придется зайти еще раз завтра, сегодня уже никого нет…

Второй. «Зайти завтра»? Что он сказал, Янек? От него так воняет, что я не могу к нему подойти поближе.

Рыгает.

Ах ты, сволочь…

Первый (отталкивая Залмана). Правда, воняет: посмотри на его руки, у… загребущие, это они сотни лет нас обирали… они задирали юбки нашим женам, щупали наших дочерей. Смотрю туда, смотрю сюда, везде увижу я жида. Но уж теперь-то, здесь, мы вас обласкаем. Здесь уважают личность, задница ты эдакая, и в знак уважения выпускают пух из перин!..

Второй. Ну что, старый козел, хочешь, я пущу тебе кровь и ты станешь после этого кошерным, полностью и окончательно кошерным!

Морис (за печкой, шепотом). Надо вмешаться…

Арнольд (тоже шепотом). Слова, одни слова…

Мотл. Да, надо переждать грозу…

Первый. Для тебя, Янек, он слишком худ, и потом, если ты ему проткнешь пузо, собранное в этой старой вонючей куче дерьмо может нас завалить… Нет, для начала я предлагаю немножко подровнять ему бороду…

Второй (в восторге). Ах, Янек, Янек, у тебя всегда мировые идеи! Подержи-ка его, а я ему деликатно все это проделаю и уши немножко освежу, да?

Первый. Сначала бороду, а потом посмотрим, может, у него сделается человеческое лицо, чудо всегда может произойти…

Морис (за печкой, шепотом). Я выйду, а то все это плохо кончится…

Арнольд (удерживает его). Нет, нет, главное – не отвечать на их провокации, это основное правило… К тому же старик держится превосходно, он привычный, не бойся…

Морис. А если они отрежут ему бороду?

Арнольд. Так она снова отрастет…

Залман (по-прежнему спокоен, указывает пальцем на дверь). Ну ладно, теперь вам пора домой, я должен закрывать, уже ночь на дворе… Ступайте, ступайте, дети мои, освободите помещение… спасибо вам за визит.

Второй. Что он говорит?

Первый. Он нас выставляет, представь себе!..

Второй. Нас выставляет из нашего дома?

Первый. Да, уж они такие, мало им, что из-за них тут все протухло, так они хотят нас выгнать из нашей же страны!

Второй (он почти рыдает). Да, правда, все прогнило, они всё тут сгноили… Раньше было так славно жить, так славно! А теперь просто дышать

Хватает Залмана за горло, начинает его яростно трясти, вопя.

Нечем дышать!.. Дышать нечем!

Продолжает, почти уткнувшись лицом в лицо Залмана.

Я счастлив был, счастлив, понимаешь, ты и не знаешь, что это значит, старый похотливый козел, ты только и знаешь, что разврат, порок, мерзость…

Толкает Залмана к Первому.

На, подержи мне его, подержи, пока я не повыдергаю ему все это, чтобы мы наконец увидели его грязную рожу голой и облезлой, как крыса, для того он и отпустил эти мерзкие волосы, чтобы не было видно, что его рожа похожа на мой зад…

Морис. Но это нелепо – прятаться и ничего не отвечать…

Арнольд. Перестань, они думают, что он один, ты же видишь, им просто хочется поговорить… ну, оскорбляют… от этого никто еще не умирал… пар выпускают…

Морис. Они же люди, в конце концов, достаточно им объяснить…

Второй вынимает нож, которым потрясает перед лицом Залмана, Залман не двигается и улыбается.

Второй. Богом клянусь, что никогда ни одного козла так не брили.

Морис (внезапно возникает перед ними). Остановитесь, этот человек вам в отцы годится!..

Второй (подпрыгивает). Чего? Здесь еще один? Да какой! Самый из самых: очкастый, и все такое…

Первый. Ну да, и этот самый очкастый, только что оскорбил твою мать…

Второй. Что? Ты посмел? Не тронь моей матери, очкарик!

3ина (со своего места, сквозь зубы). Да кто захочет к ней притронуться? Глядя на тебя, можно представить себе эту сукину дочь!

Морис. Господа, я вовсе не намерен вас оскорблять, но почему вы так обращаетесь с этим стариком, разве не братья все люди?

Второй. Чего? Братья? Ах да, я понял, в чем дело: эта очкастая жидовская сволочь, интеллигент вонючий, собирается нам предложить все разделить поровну; мало ему, что нас обокрали, он хочет и остатки разделить, такие, как он, детей наших против нас восстанавливают!

Морис. Не имею чести знать ни вашу мать, ни ваших детей…

Второй. Не хватало бы еще, чтобы ты их знал, падаль…

Бьет его по лицу.

На, получи, в свою щучью морду!

Снова бьет его. Морис не пытается уклоняться от ударов, он падает на пол, удивленный, обескураженный. Его очки отброшены далеко в сторону. На четвереньках он ползает, пытаясь их нащупать.

Морис (бормочет). Очки… очки…

Первый. Вот вам редкий образец жидо-большевика в поисках своего пути и своих очков… Вот в таком виде я их люблю…

В тот момент, когда Морис почти подбирает свои очки, вышибает их у него из рук, наступает на них каблуком, разбивает.

Нечего тебе в этой стране видеть!..

Второй (Залману). Что, старый, о твоей клозетной щетке подзабыли, а тебе и не терпится, а? Мешает ведь? Сейчас обрежем, не бойся… Сделаем в лучшем виде…

Хватает его за бороду. Внезапно появляется Мишель. Одним прыжком он оказывается в центре зала, безупречный в своем мундире, рука – на эфесе шпаги.

Мишель. Приказываю вам отпустить этого человека!

Второй (в удивлении отпускает Залмана). Откуда этот-то взялся?

Первый (Мишелю). Откуда ты, товарищ военный?

Мишель. Не важно, три секунды вам на то, чтобы покинуть помещение!..

Первый. Но кто вы такой?

Мишель (щелкает каблуками и отдает честь). Капитан Дрейфус из Вильно, приказываю вам немедленно покинуть это место!

Второй. Черт побери, у них что, уже и армия есть?

Первый. Это еще что такое? А ну-ка дай ему, Янек, дай ему, пусти ему кровь…

Второй. Ты что, спятил? Он капитан!

Первый. Что с того, что капитан, елки-палки! У них же у всех полные штаны от храбрости!

Бросается на Мишеля.

Мишель (не сходя с места, кричит). Сабли наголо!

Потрясает саблей перед лицом Первого, который отскакивает назад. Пользуясь этим, Мишель делает шаг вперед, не переставая ловко орудовать саблей, которая в конце концов распадается на две половинки. Мишель продолжает размахивать половинкой своего оружия.

Первый (пользуясь этим, кричит Второму). Это липа, все это липа, всыпь ему хорошенько, раскровяни ему рожу!..

Второй приближается к Мишелю с угрожающим видом.

Мишель (кричит). Ко мне, легион!

Появляется Мотл с деревянным ружьем, которым он пытается дать по голове Второму. Морис поднимается с пола и бросается на Первого, неловко пытается его ударить, но не осмеливается ударить в лицо, и у противника возникает явное преимущество.