Текст книги "Убийство в особняке Сен-Флорантен"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

– Во время своих поисков я сам едва не стал жертвой покушения, и спастись мне удалось только чудом, – продолжал он. – Как, по-вашему, я могу оценивать ваше появление здесь? И как вы, не зная, каким образом разворачиваются события, можете обвинять меня в том, что я нарушаю закон, коему я служу вот уже четырнадцать лет под руководством покойного короля и вашего предшественника Сартина?

– Я прошу вас снизить тон и оставить в покое мертвых и отсутствующих, – сухо произнес Ленуар. – Вы мелете вздор! Разве я мог себе представить, что при нашем снисходительном короле и моем руководстве парижской полицией кто-то, не уведомив органы правосудия, дерзнул уполномочить себя использовать средства, о которых каждому известно, что с их помощью получают признания, не доказывающие ровным счетом ничего?

– А вы сначала спросите, прежде чем обвинять, сначала выслушайте! Если я и привел в движение громоздкий аппарат устрашения, то именно для того, чтобы не пришлось им воспользоваться. Я хотел, чтобы, увидев эти страшные орудия, свидетели отказались от ложных показаний и прекратили лгать. Мой метод заключался в том, чтобы извлечь из глубин напуганного сознания прошлое и будущее, нечаянно сорвавшийся с уст намек, едва слышное признание, слово, которое опасались произнести ранее. Собственно, изложив вам свой подход, сударь, позвольте мне сказать, что ваш демарш нисколько меня не удивляет, ибо он исходит от человека, который, несмотря на мою преданную службу общему делу, с самого начала отнесся ко мне с исключительной неприязнью и надменностью.

Он чувствовал, что в последних словах он, пожалуй, несколько преувеличил, однако нарыв необходимо было вскрыть, иначе между ними никогда не установится необходимое доверие, и он перестанет уважать самого себя.

– Вы забываетесь, сударь, – произнес Ленуар, и его широкое лицо из багрового сделалось пурпурным.

– Я говорю как есть. Если хотите, можете отстранить меня от расследования. Если угодно, можете потребовать моего увольнения из полиции. Если желаете скрыть правду и оставить дело нераскрытым, продолжайте препятствовать работе ваших следователей. Мне, в сущности, все равно, ибо под сомнение поставлена моя преданность делу. Когда я увижу его величество, надеявшегося, что я разгадаю эту загадку, и он спросит меня, как идет расследование, я скажу ему без обиняков, что, согласно приказу начальника его полиции, он больше не может рассчитывать на своего следователя по особо важным поручениям. Занавес опущен, господин Ле Флок. Маркиз де Ранрей отправляется охотиться на оленей в Фонтенбло. Я вас приветствую. Ваш слуга.

Николя рванулся к двери, но Ленуар преградил ему путь.

– Сударь, почему вы раньше не поговорили со мной начистоту?

Разгневанный и исполненный решимости, Николя не ответил.

– Я упрекаю себя за то, что явился вам в образе начальника, который вас недооценивает, – продолжал Ленуар. – Дела, которые вам пришлось расследовать за годы вашей службы, носили столь запутанный характер, что во мне безотчетно нарастало чувство недоверия. Боясь ошибиться, я невольно оскорбил вас и раскаиваюсь в этом. Но и вы тоже поймите мой гнев, когда я, не имея толком никаких сведений о ходе расследования, неожиданно узнаю о применении допроса с пристрастием. Недобросовестные осведомители ввели меня в заблуждение, и я об этом сожалею. Вы честный человек, иначе как вы могли со мной так разговаривать? С таким достоинством… Скажите, а вам случалось говорить в столь резком тоне с моим предшественником?

– Если честно, – ответил Николя, чей гнев мгновенно утих, – то однажды я сообщил господину де Сартину о своей отставке. Это случилось в самом начале моей работы в полиции, когда Сартин посчитал возможным сделать из меня игрушку в одной сложной и запутанной интриге. Тогда ему пришлось выслушать немало резких слов.

– И как же он на них ответил?

– У начальников полиции, вчерашних и сегодняшних, много общего: он, как и вы, раскаялся, на что я ответил ему так же, как отвечаю вам: я тронут вашими словами и готов служить вам по-прежнему. Однако, сударь, время не ждет. Садитесь возле жаровни: в подземельях Шатле можно продрогнуть до костей. Сейчас я посвящу вас в подробности расследования.

Николя говорил долго. Сидя во мраке, освещаемом только пляшущими язычками синеватого пламени, Ленуар слушал, то и дело вскидывая голову от изумления. Прежде чем встать, он задал несколько вопросов, а потом задумчиво сказал:

– Сударь, боюсь, я окончательно испортил продуманную вами мизансцену. Дважды поймать птичку в одну и ту же ловушку вам не удастся. Это дело может иметь такие необратимые последствия, кои мы даже вообразить себе не можем. Знаете ли вы, что господин де Шамбона, давно уже находящийся в сфере моего особого внимания, имеет весьма и весьма высокопоставленных друзей? Герцоги де Виллар и де Буйон, граф де Ноайль и прочие знатные особы действуют к вящей его выгоде… Будьте осторожны, у этого человека под рукой всегда есть наемные убийцы, готовые по его приказу заставить замолчать излишне говорливых. Если ваши предположения обоснованы и вы стали мишенью наших английских недругов….

Помолчав, он продолжил:

– Сударь, я счастлив, что сегодняшнее недоразумение рассеяло недоверие, возникшее между нами совершенно неоправданно, ибо я, так же как и вы, служу королю. Мы должны быть признательны этому порыву, позволившему развеять ложные впечатления, создавшиеся у нас обоих. Отныне вы пользуетесь безграничным и полным доверием начальника полиции, и этот начальник просит вас относиться к нему так же, как вы относились к господину де Сартину.

Улыбнувшись, Николя поклонился.

– Надеюсь, вы не станете укорять меня, если я скажу, что свое место подле вас я по-иному и не мыслил. Положение, занятое мною, действительно особенное, оно явилось результатом долгих лет личного общения с покойным королем, унаследованного мною титула и тех неординарных дел, в расследовании которых мне довелось участвовать. По правде говоря, я хотел бы вновь стать орудием королевской службы, которую вы возглавили, ибо первейшим своим долгом почитаю служение королю.

– Что вы намерены теперь делать?

– Продолжать слежку и, в зависимости от результатов, отыскать виновных.

– Верите ли вы, что герцог де Ла Врийер причастен к этой цепочке преступлений?

– Я ничему не верю, сударь, но понимаю вашу естественную тревогу по поводу министра. Я не стану ничего предпринимать для выдвижения обвинения против лица, стоящего так близко к трону; если же возникнет таковая необходимость, я доложу вам об этом по всей форме, а решение, без сомнения, примет сам король. Благоразумие подсказывает, что в этом случае судебное разбирательство не должно быть публичным, а нам придется принимать меры, дабы не позволить запятнать честь государства.

– Господин комиссар, должен сказать вам, что я полностью удовлетворен вашей работой. Вы упомянули его величество…

– Осведомленный об обстоятельствах дела, король надеется на скорое и успешное его завершение. Равно как и нынешний министр морского флота: присутствие английского шпиона, покушение на меня, хотя в принципе не исключено, что целью нападавшего был сам министр, все это…

– Довольно, довольно. Вы все правильно сделали, не будем больше к этому возвращаться. До скорой встречи, дорогой комиссар.

Ленуар удалился; лицо его вновь приняло приветливое выражение. Николя глубоко вздохнул. У него словно гора свалилась с плеч. Его гнев, прорвавшийся с невиданной доселе силой, высветил мрачные стороны субординации, соблюдение которой шло на пользу делу только при обоюдном доверии. В противном случае субординация превращалась в очередную придворную условность. Отныне он надеялся, что хотя бы с одной стороны он может рассчитывать на защиту. Тем не менее последствия неожиданного вторжения генерал-лейтенанта не сулили ничего хорошего. Теперь самые изворотливые свидетели – а горничная Гуэ явно принадлежала к таковым – замкнутся, словно устрица в раковине. Он позвал Бурдо. На лице помощника читалась насмешка, но в глазах притаилась тревога.

– Мимо меня прошествовал господин Ленуар; пурпурный цвет его лица не смог скрыть его благостного выражения. Какая муха вас укусила, превратив вас в чудовище, рыкающее и изрыгающее хулы?

– Не преувеличивайте, – усмехнулся Николя, – мы просто обменялись парой слов, а я немного повысил голос.

– Разумеется… до звуков труб Страшного суда!

– Я ни разу не перешагнул черту, отделяющую подчиненного известного ранга от вышестоящего начальника, являющегося таким же магистратом, как и я.

– Вы уверены?

– Мои слова были поняты правильно, и у меня есть все основания полагать, что теперь задача наша упростится. Проявления искренности становятся хорошим тоном… Впрочем, вы сами все понимаете, Пьер. В таких случаях всегда есть риск столкнуться с неравным по весу противником: глиняный горшок против медного котла. В жизни каждому случается оказаться в таком положении, когда неуверенность становится признаком субординации. И если в эту решающую минуту уверенность покинет вас, вы уже никогда не сумеете ее обрести и не сможете никого ни в чем убедить. Мы пребывали на распутье. Сейчас тучи рассеялись, однако они успели разогнать участников нашей постановки и подмочить наш допрос.

– Горничная Гуэ поторопилась убраться восвояси, а привратник бросился провожать ее, – промолвил Бурдо. – Чтобы не разъярить еще больше господина Ленуара, я не стал им препятствовать. Только малышка Жанетта не отважилась сдвинуться с места; она до сих пор дрожит и рыдает в коридоре.

– Давайте ее сюда. Как знать, может, именно она нам и поможет.

В комнату вошла заплаканная девушка; от долгих слез личико ее сморщилось. Девушка дрожала и растерянно озиралась по сторонам. Николя ласково взял ее за руку и усадил на скамеечку.

– Итак, Жанетта, ты решила не следовать примеру других? Ты храбрая девушка, и будь уверена, мы ничего против тебя не имеем. Мы просто хотели, чтобы ты уточнила нам кое-какие подробности.

Она все еще всхлипывала, отчего по телу ее то и дело пробегала дрожь. Кудрявые волосы, намокшие от пота, прилипли ко лбу, и память мгновенно перенесла Николя в лес Фосс Репоз, где он впервые увидел Эме д'Арране: по лицу девушки сбегали крупные капли проливного дождя. Быстро справившись со своими чувствами, он вытащил носовой платок и вытер служанке нос, словно перед ним сидел маленький ребенок.

Этот неожиданный и очень естественный поступок разрядил обстановку, и девушка даже попыталась улыбнуться.

– Ну вот, ты и улыбнулась. Послушай, я вот о чем хочу тебя спросить. Ты ничего не знаешь, ты спала, никого не видела и ничего не слышала. Согласен, я тебе верю. Но вспомни, ведь ты дружила с Маргаритой, и она тебе что-то говорила, а ты хотела рассказать мне об этом, но тебе неожиданно стало плохо, не так ли?

Опустив голову, она уставилась в пол.

– В тот вечер твоя подруга отправилась на свидание. Разумеется, с возлюбленным. Она наверняка рассказывала тебе о нем. Она же доверяла тебе!

С невидящим взором девушка принялась раскачиваться справа налево. Николя хлопнул в ладоши. Она резко остановилась, встрепенулась, и лицо ее приняло осмысленное выражение.

– Успокойся. Скажи мне только: Маргарита говорила тебе, что идет на свидание?

Прежде чем ответить, она долго смотрела на него.

– Конечно, говорила, а еще говорила, что ей не хочется идти, но не пойти она не может.

– Вот видишь! А она шла на свидание к своему юному любовнику? К тому, кого ты называешь Ад?

– Да нет же! К старому, к дворецкому!

Она отвечала вполне уверенно.

– А ты точно помнишь? Ты слышала, что он назначил ей свидание?

– Нет, разумеется. Я видела записку. Она должна была встретиться с ним вечером в кухне.

– Значит, ты читала эту записку?

– Нет, я еще не умею читать. Я видела письмо.

– Понятно. Тогда скажи, как выглядели буквы?

– Как палочки, я пока только такие различаю. Слова были написаны на клочке старой бумаги, в которую заворачивают свечи.

– А Маргарита сохранила эту бумажку?

– Нет, она не захотела. Она разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила их в окно.

– Спасибо тебе за помощь. Может, ты хочешь еще что-нибудь сообщить?

– Нет, сударь.

– Тогда можешь возвращаться. Хочешь, тебя отвезут в фиакре?

– Нет, мне будет неловко. Я лучше пойду пешком по улице Сент-Оноре.

– Как угодно. Только никому не говори о нашей беседе, ведь речь идет о твоей безопасности. Не забывай об этом.

Идя к двери, она беспрестанно оборачивалась, словно опасаясь, что ее могут вернуть.

– Похоже, нам все же удалось продвинуться.

– Вы отлично поохотились, – произнес Бурдо. – Первая горничная и начальник полиции. Однако не знал, что вы намерены требовать величать вас маркизом.

Николя улыбнулся.

– Это всего лишь ad usum Delphini,мой ораторский прием. Полагаю, господин Ленуар питает определенный пиетет к титулам. Возвращаясь к нашему делу, подведем итоги. Без сомнения, тело, найденное в фиакре, не принадлежит Эду Дюшамплану. Сей господин самоубийства не совершал. Есть основания утверждать, что в фиакре убит садовник Витри, бывший жених девицы Пендрон.

– Эти сведения не продвигают нас по пути решения загадки.

– Круг поисков сужается. Что нам удалось узнать о ночном времяпрепровождении герцога де Ла Врийера, и куда могут завести его эскапады? Каковы результаты наблюдения за особняком маркиза де Шамбона? Ответив на эти вопросы, мы ухватим нужную нам нить. И где сейчас вторая девушка из Брюсселя?

Бурдо озадаченно воззрился на Николя.

– Ох, боюсь, я забыл рассказать вам об этой истории, – продолжил Николя, заметив выражение лица инспектора. – Одежда и внешний вид трупа, обнаруженного среди требухи на острове Лебедей, напомнили мне о поручении господина Ленуара, попросившего меня разыскать бежавших в Париж двух девушек, жительниц Брюсселя. Жертва – одна из этих девушек, и, подозреваю, сестру ее ждет та же участь. Но если она попадет в те же самые руки, у нас есть шанс ее спасти. Но это вопрос времени. В нашей беседе Ленуар подтвердил, что у маркиза де Шамбона могущественные покровители, а потому устроить обыск у него в доме нам не удастся. Все же я полагаю, что он предпринял кое-какие предосторожности, и его Капуанские вечера [41]41
  В древнем городе Капуя (на юге Италии), славившемся производством предметов роскоши, карфагенский полководец Ганнибал провел зиму после победы над римлянами в сражении при Каннах (216 г. до н. э.). Длительное бездействие Ганнибала, якобы поддавшегося «чарам Капуи», вызвало недовольство. С тех пор Капуя стала олицетворять место безмятежной праздности (примеч. переводчика).


[Закрыть]отныне проходят в местах уединенных и защищенных.

– Полностью с вами согласен. Но получается, сейчас мы зависим от агентов и осведомителей, на коих опирается наша полиция.

– Надо ждать, когда что-нибудь, наконец, проявится. И тогда, верный Иолай [42]42
  Иолай – сподвижник Геракла в его борьбе с Лернейской гидрой.


[Закрыть], мы пустимся в погоню за гидрой.

– Многоголовой гидрой.

– Вот именно. А я тем временем пойду прямо к министру, дабы самому во всем разобраться.

– Не слишком ли это опасно?

– Я ничем не рискую. Ему, разумеется, известно о моих подозрениях. Мои расспросы в Версале о его серебряной руке не оставили на этот счет никаких сомнений. Он также знает, что мы пока ни в чем не уверены. Если он виновен, мои прямые вопросы вынудят его к крайним действиям; а если он невиновен, он должен помочь нам доказать, что он к этим убийствам не причастен.

Вдыхая полной грудью, Николя вышел из Шатле. С плеч свалился груз, тяготивший его с самой смерти Людовика XV: наконец-то он избавился от ощущения неловкости и печали, пробуждавших в нем чувство вины за ошибку, которую он не совершал. Резко ответить Ленуару его побудило горькое чувство, порожденное оскорбившим его до глубины души пренебрежительным отношением к его преданности и его доверию. Но, похоже, генерал-лейтенант понял его страдания и потому сдержанно воспринял его слова, степень невоздержанности которых Николя прекрасно сознавал. Реабилитировав в собственных глазах человека, всегда крайне неохотно оказывавшего ему скупые знаки уважения, он очень надеялся, что не ошибся: связанный узами верности и преданности со своим прошлым начальником, он мечтал, чтобы отношения с новым начальником у него установились такие же, как и с прежним.

Ноги сами привели его на берег реки, и он решил не противиться бессознательному чувству. С просветленным умом, он цепким взором смотрел вдаль, наслаждаясь картиной большого города, где ключом била жизнь. На набережной Межиссери он заметил вербовщиков, окруживших нескольких молодых зевак, готовых поддаться на их уговоры, и вспомнил о Наганде. Девицы, обслуживавшие солдат в кордегардии, игра, выпивка и пирушки служили теми приманками, на которые клевали деревенские простаки. Индейца мик-мака вербовщики тоже едва не охмурили, его спасла только бдительность полиции. Где-то сейчас его далекий индейский друг? Наверняка он усердно исполняет миссию, которую он сам на себя возложил, иначе говоря, он по-прежнему служит королю своей неблагодарной родины. Поодаль старуха развела огонь под жаровней, и скоро оттуда потянуло дымом. Учуяв запах горелого, он догадался, что вместо хорошего масла или топленого свиного сала она жарит оладьи на каретной смазке, которую наверняка таскает у кучеров, смазывающих этой мазью оси колес. Кривоногий поденщик, коренастый и черноволосый, с аппетитом уплетал раскаленное, только что снятое со сковородки и не успевшее прожариться лакомство. Перед колоннадой Лувра старьевщики вывесили свой товар; развешанные на веревках костюмы раскачивались на ветру, словно иссохшие трупы висельников. Время от времени полиция разгоняла здешнее общество, состоявшее большей частью из безденежной человеческой мелюзги; тут торговали одеждой, снятой с чахоточных больных, то есть вместо того, чтобы, согласно предписанию, сжечь лохмотья мертвецов, их продавали живым, заражая их страшной болезнью.

Подойдя к парадному входу в особняк Сен-Флорантен, Николя назвал себя. На широкой лестнице он встретил герцогиню де Ла Врийер и приветствовал ее, но та в ответ бросила на него взгляд, исполненный ужаса. Судя по покрасневшим глазам, она долго плакала, а потом собралась выйти: на ней был просторный серый плащ на черной подкладке, а на голове высокий серый чепец. Медленно поднимаясь по ступенькам, Николя неожиданно услышал за спиной шепот. Обернувшись, он увидел, что герцогиня остановилась и жалобно смотрит на него своими заплаканными глазами.

– Господин маркиз…

«Еще одна!» – подумал он. Все женщины почему-то считали, что снискать его расположение будет проще, если обращаться к нему согласно его титулу. Впрочем, разве он сам не выдвинул сегодня свой титул в качестве аргумента для Ленуара?

– Моя кузина Морепа сказала, что относится к вам с большим уважением, – продолжала герцогиня. – Могу ли я обратиться к вам с просьбой?

– Сударыня, я ваш слуга.

– Помогите герцогу. Меня он не слушает. Впрочем, он меня никогда не слушал.

– Сударыня, помогая мне, вы поможете ему. Я убежден, что вы знаете об этом деле гораздо больше, нежели согласились рассказать мне.

Она теребила завязки чепца.

– Я не могу вам ничего сказать. Он ничего не делал, кроме…

– Не делал чего? Сударыня, заклинаю вас.

– Спасите его, сударь.

Она отвернулась и даже не сбежала, а слетела по ступенькам.

Что ж, подумал Николя, таким образом, она невольно подтвердила правильность его решения во что бы то ни стало поговорить с министром. Не скрыв своего удивления неожиданным вторжением, лакей поначалу отказался доложить о приходе комиссара, ссылаясь на приказ министра не беспокоить его. Но Николя уверенным движением отодвинул лакея и прошел мимо. Миновав галерею и подойдя к кабинету, где его впервые ознакомили с обстоятельствами дела, он тихонько постучал в дверь и, не услышав ответа, вошел. В коротких, до колен, штанах и в рубашке без галстука Ла Врийер сидел в кресле возле камина; он кутался в толстую пеструю шаль, прижимая к груди ее концы. Парик валялся рядом, и в отблесках пламени лысый череп герцога блестел, словно отполированный. Герцог выглядел жалким и больным; похоже, у него случился полный упадок сил. Прежде Николя видел этого человека исключительно бодрым и энергичным, и сейчас он почувствовал к нему сострадание.

– Как это, как это? – возмутился герцог. – Кто посмел меня беспокоить, кто разрешил вам войти сюда?

Он явно не узнал Николя. Комиссар склонился к нему.

– Дело очень срочное. То, что я хочу вам сказать, не терпит отлагательств.

– Я устал.

Не обращая внимания на его слова, Николя быстро обрисовал полную картину расследования, не пропустив ни единой детали, включая многочисленные улики против герцога, изложил имевшиеся у него версии и назвал оставшиеся без ответа вопросы. Из осторожности он умолчал только о мерах, предпринятых им для обнаружения подстрекателя преступления. Он попытался убедить герцога, что трое жертв расстались с жизнью только потому, что свидетели напустили туману в свои показания, а в заключение напомнил, что молодой король ждет не только завершения дела, но и полный отчет о проведенном расследовании. Подчеркнув, что дело затрагивает интересы государства, Николя напомнил, как встревожился сам герцог, узнав, что шпион иностранной державы оказался причастным к уголовному делу, в связи с которым упоминается столько прославленных имен.

Его собеседник, казавшийся все более и более удрученным, окончательно поник головой, и подбородок его уперся в грудь. С большим усилием ему удалось взять себя в руки.

– Увы, увы! – вздохнул он. – Я не могу, да и не хочу ничего вам сказать. Покойный король любил вас и полностью вам доверял. Если бы у меня был секрет, я бы, конечно, доверил его только вам, ибо давно знаю и уважаю вас. Но сами-то вы, служа мне столько лет, как вы могли поверить гнусным клеветникам и клюнуть на удочку их кровавых махинаций? Я не претендую на образ жизни святого, но неужели вы могли подумать, что это я совершил все эти жуткие убийства? Клянусь вам, я не причастен к этим кошмарам. Надеюсь, вы мне верите? Николя Ле Флок, покойный король считал вас самым искренним из всех своих слуг, Да, точно, точно… Скажите, вы мне верите?

– Сударь, вам достаточно сообщить мне только одну вещь. Где находились вы в те часы, когда были убиты все четыре жертвы? Вопрос очень простой, и вам достаточно одного слова, чтобы дать на него ответ.

Министр повернулся к нему лицом, и Николя с изумлением увидел, как из глаз у него текут слезы.

– Этого я вам не скажу. Даже если меня обвинят в сотне преступлений, я буду молчать! Вот господин де Шамбона… Ничто не заставит меня рассказать о том, что я намерен оставить при себе.

И он тяжко вздохнул.

– Это то единственное, чем я дорожу наравне с моей верностью покойному королю… А сейчас оставьте меня.

В задумчивости Николя удалился.

Портшез доставил его в Шатле. В ожидании он привел в порядок свои записи, стремясь не пропустить ни одной важной детали, каковых за время расследования накопилось немало. Мелочей оказалось столько, что вскоре мысль его застопорилась под тяжестью рухнувших на нее подробностей. В урочный час молчаливый и предупредительный папаша Мари пригласил комиссара разделить с ним трапезу, состоявшую из аппетитного рагу из вымени, любимого простонародьем за его дешевизну. Кисленькое винцо с виноградников из предместий Парижа, припасенное папашей Мари, приятно удивило Николя: оно нисколько не отдавало уксусом. В конце трапезы Николя, уронив голову на руки, уснул прямо за столом: сказалась усталость, накопившаяся за прошедшую неделю, насыщенную волнениями, хождениями и поисками.

Явившиеся в пять часов пополудни Бурдо и Рабуин разбудили комиссара. Открыв глаза, он не сразу пришел в себя после тревожного, наполненного странными видениями сна. Он видел, как какой-то человек рукой, оканчивающейся серебряным протезом, приводил в движение автомат, похожий на куклу Вокансона, а другой рукой душил марионетку, как две капли воды похожую на юную королеву. В ужасе он задергался, пытаясь вмешаться, но какая-то сила удерживала его на месте, словно парализованного.

– У нас новости, – провозгласил Бурдо, – да еще какие! И притом отовсюду!

– Однако вы припозднились, – заметил Николя, пробудившись окончательно. – Я уже отчаялся!

– Итак, приготовьтесь: уверен, разочарования не наступит. Нам удалось подобрать парочку колосков, из которых мы получим муку, позволяющую нам основательно продвинуть дело.

– Не томите меня. Ожидание и кисленькое вино папаши Мари погрузили меня в сон, похожий на летаргический, и вдобавок полный кошмаров. Правда, таким образом мне удалось скоротать время. Я вас слушаю.

– Ваша рана на голове начала рубцеваться, от этого вам и снятся кошмары. Итак, вот что мы узнали. Хотя кому-то наш Рабуин и может показаться нескладным, он вполне хорош собой, а потому ему нередко удается сочетать приятное с полезным. Девица Жосс, пикантная брюнеточка со смазливой мордашкой, более известная под прозвищем Руссильонка, прониклась к нашему агенту сердечной склонностью и усиленно старается его охмурить, так что, ежели бы он согласился, он бы давно стал ее постоянным дружком.

Покраснев, Рабуин опустил голову.

– Короче говоря, – продолжил Бурдо, – девица многое видит и многое подмечает, только уж очень она болтлива и выкладывает все как на духу. Она рассказала нашему бесценному агенту, что ее совесть все больше и больше возмущается тем, что происходит на галантных вечеринках, устраиваемых… кем бы вы думали?

– Маркизом де Шамбона?

– А вот нет. Неким молодым человеком, коего она подробно описала Рабуину. Впрочем, сейчас он вам сам все расскажет.

– Судя по описанию, этим молодым человеком вполне может быть Ансельм Витри, но, принимая во внимание, что вы нашли труп этого Ансельма, речь, скорее всего, идет об Эде Дюшамплане.

– А почему эта девица стала протестовать против вечеров, участие в которых входит в обычный круг ее занятий?

– Будучи особой весьма достойной, она больше не может терпеть те низости и мерзости, что там творятся. К тому же одна из ее товарок недавно подцепила там страшную болезнь, ну, из тех, которые не подхватишь в монастыре, ни в женском, ни в мужском. И наша девица решила, что больше этим грязным развратникам она даже руки не подаст. Сегодня вечером ее пригласили вновь, но она намерена отказаться.

– Все это прекрасно, – произнес Николя, – но каким образом мы можем воспользоваться этими сведениями? Где, когда и как?

– Надобно вам сказать, господин Николя, – подал голос Рабуин, – ее болтовня имела существенное подкрепление, а проще говоря, она дала мне несколько ключей от потайных дверей – ежели с ней случится что-нибудь дурное. Она также хотела получить какую-нибудь гарантию.

– Теперь понимаю. Ну а дальше?

– Фиакр должен забрать ее на углу улицы Вьей-Тюильри и пассажа Манеж в десять часов вечера. Куда ее повезут, она не знает. Прежде речь шла о частных домах и тайных убежищах в катакомбах. Но она считает, что приглашали ее не каждый раз.

– Так почему же она все же согласилась?

– Я убедил ее.

– Каким образом? – спросил Бурдо.

– Пообещал ей нашу поддержку и защиту. Она девушка благоразумная и сумела накопить немного денег. Родом из Бордо, она хочет вернуться к себе на родину и заняться честным ремеслом.

– Что ж, – задумчиво произнес Николя, – в этом мы ей поможем. А больше никого, кто хотел бы помочь нам?

– Никого. Зато мы знаем, что на сегодняшнее сборище все должны явиться в масках, а при входе предъявить надорванную посредине карту с тузом червей. Следовательно, один из наших вполне смог бы туда проникнуть.

Взяв лист бумаги, Николя, не прерывая разговора, принялся что-то писать.

– Соберите всех наших агентов и осведомителей. Предупредите караулы и городскую стражу. Сосредоточьте основные силы наблюдателей вокруг каменоломен, что возле обсерватории; необходимо также отследить любые подозрительные передвижения карет. Предупреждаю, сделать это нелегко. Возможно, эти люди не пользуются официальным входом в каменоломни, ибо, как известно, в некоторых частных домах, где есть погреба, на наше несчастье, имеются подземные ходы. Вспомните, Пьер, подземелье дома Лардена на улице Блан-Манто. Не забудьте отправить людей на Монпарнас…

– Там ведется постоянное наблюдение, – ответил Бурдо.

– Надобно следить за подступами к особняку Сен-Флорантен. Если министр снова выедет из дома и по дороге отпустит экипаж, мы обязаны во что бы то ни стало проследить, куда он отправится. Я хочу знать цель его ночных вылазок, которые он упорно хранит в тайне. В Шатле должны быть наготове несколько фиакров и хорошая лошадь для меня. Никаких строптивых кобыл, выберите лошадь добродушную и покладистую, ибо мне будет необходимо остаться незамеченным.

– Полагаю, вы не намерены участвовать в этом деле лично, – полувопросительно произнес Бурдо, и в голосе его прозвучало неприкрытое волнение.

– Разумеется, намерен.

– Но это безумие! По крайней мере, позвольте мне сопровождать вас.

– Нет, дорогой Пьер, вы останетесь в Шатле руководить операцией. Зная, что вы на месте, я буду уверен, что все пройдет так, как я рассчитал.

– Следовательно, если я правильно вас понял, вы хотите тайно проникнуть на вечеринку, куда нас приведет Руссильонка? Но вас немедленно узнают, и последствия, как вы понимаете… Вы слишком известная личность.

– Аргумент неубедительный. Я буду в маске и вооружен. Найдите мне карту с тузом червей и широкий черный плащ с высоким воротником. Я загримируюсь, притворюсь молодящимся старикашкой, натяну светлый парик и наложу на лицо толстый слой белил и румян.

– Хорошо, я немедленно займусь приготовлениями. Но я нисколько не одобряю ваш рискованный план. Откуда вы тронетесь в путь?

– Разумеется, с улицы Вьей Тюильри, где Руссильонке назначили свидание. Иначе я могу не успеть вовремя… Итак, лошадь для меня и для второго всадника, который будет следовать за мной на расстоянии, а потом заберет мою лошадь и отведет ее в конюшню. Третий всадник останется в резерве, готовый либо отвезти записку, либо оказать помощь. В его обязанности также входит…

– Вторым всадником буду я, даже не сопротивляйтесь, – решительным тоном прервал его Бурдо.

– И речи быть не может!

– Напротив, так и должно быть: надеюсь, что взываю к человеку разумному. Сами посудите, сколько времени понадобится, чтобы сообщить мне, куда вы поехали. Потом дорога туда, дорога обратно…

Николя насмешливым взором уставился на инспектора.

– Хорошо, я сдаюсь. В самом деле, потребуется никак не менее трех четвертей часа, чтобы доставить известия о ходе операции. Итак, как говаривал мой отец, «иногда надобно уступать придворным».

Он отдавал распоряжения и одновременно писал, постоянно внося в текст поправки, словно составлял протокол их разговора. Затем он свернул листок и, не став его запечатывать, протянул Рабуину и попросил его без промедления доставить записку начальнику полиции в его особняк на улице Нев-Сент-Огюстен.

Остаток дня они придумывали и готовили грим для Николя. Господин Ленуар незамедлительно ответил, что предоставляет комиссару полную свободу действий, в том числе и во всем, что касается галантного вечера и его участников. Ответ начальника завершался теплыми пожеланиями и просьбой не слишком рисковать в этом опасном предприятии, и Николя мысленно поздравил себя с победой. К восьми все было готово, и комиссар явился перед изумленными взорами Бурдо и Рабуина в облике молодящегося старца, согбенного, с лицом, покрытым толстым слоем грима а-ля Ришелье, и в кудрявом светло-рыжем парике. Он победоносно размахивал надорванным тузом червей.