Текст книги "Убийство в особняке Сен-Флорантен"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Разумеется! Второе мое предложение гораздо более дерзкое. Мне кажется, нам следовало бы подумать о тактике наших морских сражений. Сейчас я объясню: мы, французы, сражаемся в линию и первым делом стараемся сбить мачты у противника, дабы потом завладеть его судном. Такая тактика не подразумевает свободы мысли, порождает рутину и убивает в зародыше любую попытку использовать стечение обстоятельств. Нам же противостоит английская метода, на основании которой английские канониры стремятся прежде всего расстрелять ядрами корпус судна. Видели бы вы, какие повреждения причиняют они… от прицельной стрельбы в нижнюю палубу текут реки крови, щепки, летящие от обшивки, кинжалами впиваются в людей… А что говорить, когда вражеский корабль, идущий по ветру вместе с вами, расстреливает вашу корму из пушек, а потом рассекает вас по всей длине! Людские потери, воистину, огромны, а найти замену опытным морякам невероятно сложно.

– И как, по-вашему, исправить положение? – спросил Сартин.

– О, сколько я об этом думал! Морская карьера требует не только мужества, выносливости и знаний, но и умения мыслить и принимать решения в самых различных обстоятельствах. Мне кажется, не стоит привязываться к какой-либо одной тактике, пусть та или иная метода применяется в зависимости от обстоятельств, а то даже и несколько сразу, непосредственно сменяя друг друга. Для этого необходимо набирать закаленных, привыкших к бою офицеров и матросов. Я знаю, англичане очень опытные моряки. Когда новобранцы привыкают к морю, их начинают учить стрелять по команде при качке – и килевой, и бортовой. Мы же учим наших моряков плохо и мало, ибо всегда и на всем экономим. А когда приходит время встретить грозного врага лицом к лицу, наша скупость обходится нам необычайно дорого!

– Моя мысль идет в том же направлении, – вмешался Семакгюс. – Когда наступает час сражения, опытная и слаженная команда значит гораздо больше, чем калибр пушек!

– Кстати, о пушках, – продолжил д'Арране. – Смею надеяться, сударь, что ваши подчиненные довели до вашего сведения сообщение об изобретении английским инженером нового типа пушки, именуемого каронадой. Это короткоствольное орудие уже принято на вооружение в английском королевском флоте.

– Я слышал об этом, – отозвался Сартин, – но, честно говоря, не понял, в чем ее преимущество.

– Она значительно короче обычных пушек, у нее нет колес, и она крепится на скользящем лафете, состоящем из двух досок. Помимо этого она интересна нам тем, что наведение на цель по высоте осуществляется вращением ворота. Заряженная бомбой или картечью, каронада производит ужасающие разрушения…

С таинственным видом Сартин огляделся по сторонам: слуги убирали посуду, и никто посторонний не мог услышать его слов.

– Друзья мои, у меня есть план создания службы, в обязанности которой будет входить сбор сведений об английском флоте и о том, какие сюрпризы готовят нам господа из тамошнего адмиралтейства. Сей план еще не разработан в подробностях… Но, как вы понимаете, речь идет о благе государства, ибо осведомленность всегда идет на пользу. Придется искать людей, способных осуществить мой грандиозный замысел.

И он бросил долгий выразительный взгляд на Николя. Вернувшись, лакеи заняли свои места. Граф перевел беседу в иное русло.

– Фрегат – это король морских сражений, ибо он легок и прост в маневрах, – заявил он. – Семидесятичетырехпушечный фрегат может вести шквальный огонь и одновременно маневрировать. А если взять более крупный корабль, с большим водоизмещением, то в бою он превращается в неуправляемое чудовище, и потери его столь же велики, сколь велика сама эта громада. Подумайте только: такое судно берет на борт почти девятьсот человек! Но не надо складывать все яйца в одну корзину… И последнее, сударь: мне кажется, нам, на наших судах, необходимо иметь пехоту. В море у матросов нет оружия, и только в случае нужды им раздают ружья, пики и вымбовки. Так вот, мне кажется уместным усилить экипаж пехотинцами, которых можно было бы использовать для ведения огня во время ближнего боя или абордажа.

– Меткий выстрел, сразивший командующего, может решить исход сражения, – произнес Семакгюс. – И тому есть примеры.

Третья перемена блюд состояла из пирожков с салом, круглого итальянского сыра, рябчика с пюре, утки по-испански, завитка говяжьей грудинки в бенгальском соусе карри, гратена из испанских артишоков и жареного сельдерея.

Обеими руками министр поправил парик: этот жест означал у него величайшее удовлетворение.

– Время вопросов еще не пришло, – произнес он, – однако ваши соображения для меня чрезвычайно полезны. Я намерен познакомиться с положением на местах. Начну с познавательной поездки в Бретань, дабы посмотреть, как управляют нашими портами и арсеналами. Я хочу вырыть новые сухие доки и увеличить количество строящихся линейных кораблей. Не могли бы вы, адмирал, помочь мне подготовить эту поездку и сопровождать меня в ней? Мне очень важно мнение и глаз человека, имеющего опыт дальних плаваний и командования морскими баталиями. Позднее, когда план действий обретет четкие очертания, мы призовем на помощь еще одного достойного офицера, шевалье де Флерье, занятого в настоящее время разработкой морского хронометра, дабы в точности определять долготу местонахождения судна. Флерье, без сомнения, придется по душе королю: его очень интересуют всякого рода изобретения.

– Сударь, я весь в распоряжении министра, – в восторге ответил д'Арране, приподнимаясь с места.

– Вот и прекрасно! Приходите, как только сможете, ко мне в департамент. Мои служащие получат распоряжение оборудовать вам рабочее место как можно ближе ко мне. Будем трудиться вместе. Николя, расскажите, что нового происходит в столице, мне не хватает этих сплетен. Они отвлекут нас от серьезных материй и развлекут как нельзя лучше.

– Как всегда, – начал Николя, – все, что происходит в театре и в опере, тотчас обрастает слухами. Молва считает, что в Вене император проникся столь великой страстью к кавалеру Глюку, что не позволяет музыканту покинуть его двор, и, желая прочнее привязать его к себе, назначил ему пенсию в две тысячи экю. Из почтения к своей сестре и нашей королеве, а также чтобы не лишать музыканта тех выгод, которые он имеет во Франции, император дозволил ему ежегодно приезжать к нам, чтобы поставить одну из своих опер.

– Ее величеству вряд ли понравится такое обращение брата со своим любимым музыкантом.

– Вчера «флейтист» господина де Вокансона исполнил мелодию Глюка, и королева горячо поблагодарила изобретателя за его выбор.

– Следует отметить, – произнес Лаборд, – что появление при дворе Ранрея стало настоящим событием. Весь Версаль только и говорит, что о выпавших на его долю милостях. Личная аудиенция у короля, беседа с глазу на глаз с госпожой де Морепа, с первым министром и, венчая дело, беседа с королевой вне инквизиторского взора госпожи де Ноайль. А еще говорят, что он успешно исполнил роль посредника, сумев добиться мирного исхода душераздирающей драмы…

– Для молодожена, покинувшего свет, вы превосходно информированы, – заметил Николя. – Вы подвергаете насилию мою скромность. Давайте лучше поговорим о наших актрисах. Все с удовольствием обсуждают ссору между мадемуазель Арну и мадемуазель Року, грозящую перерасти в настоящую войну. Сьер Беланже, рисовальщик из мастерских Меню Плезир [35]35
  Меню Плезир – мастерские, где изготовляли декорации и костюмы для придворных церемоний.


[Закрыть]и любовник мадемуазель Арну, защищая свою возлюбленную, выступил против маркиза де Ла Вилетта, кавалера мадемуазель Року. Произошел оживленный обмен репликами, и маркиз в присутствии множества свидетелей пообещал раздавить повесу, осмелившегося дерзить ему. Опасаясь злопамятства маркиза, Беланже решил опередить его и подал жалобу в уголовный суд. Вмешались посредники, нашли какой-то смехотворный предлог, чтобы забрать дело из суда, и в конце концов договорились, что оба соперника выйдут на поединок, скрестят шпаги и их тотчас разведут. Шутовское примирение дало повод сочинить сказочку на манер персидской, автор которой заклеймил трусость маркиза.

– Какая может быть дуэль, когда о чести даже речи нет? – воскликнул граф д'Арране. – Обнажать шпагу по столь ничтожному поводу – истинное безумие!

– Бывший начальник полиции напоминает вам, господа, – со смехом произнес Сартин, – что дуэли запрещены, а король во всеуслышание заявил, что не станет прощать нарушителей его указа о запрете дуэлей.

На столе появились маленькие пирожные и сладости, а затем хозяин встал и увлек гостей в библиотеку. Сартин отвел Николя в сторону.

– Морской флот – это не полиция, – начал он тоном человека, разговаривающего с самим собой. – Я один, под постоянным наблюдением и без поддержки. С возрастом эгоизм Морепа возрастает, и боюсь, что единственной целью его министерства является предотвращение потрясений и воздержание от решительных мер, способных нарушить его спокойствие. Он хочет сохранить свое место и тихо дотянуть до кончины! Но скажите мне, насколько продвинулось ваше расследование?

Вопрос был задан в лоб и бил прямо в цель.

– В части, касающейся орудия преступления, оно завершено, – ответил Николя. – Речь, бесспорно, идет об искусственной руке, подобной той, которую покойный король когда-то подарил господину де Сен-Флорантену после несчастного случая на охоте. Остается только…

– Серебряная рука… Однако! – задумчиво пробормотал Сартин.

– Вынужденный давать объяснения, герцог де Ла Врийер отвечал расплывчато и обтекаемо. Я установил, что он носит выполненную из дерева копию той руки и утверждает, что не знает, где находится оригинал. Он не помнит точно, потерял он ее или же ее украли. Ему кажется, что пропажа произошла в Нормандии, куда он ездил навестить госпожу де Кюзак.

– Вот оно как! Еще и «прекрасная Аглая»… Что ж, поздравляю, это, действительно, новость. И вы думаете, что…

– Я не думаю, сударь, а всего лишь констатирую, что теперь герцог числится среди подозреваемых, тем более что он так и не сказал, где он провел ту ночь, когда было совершено убийство.

И он рассказал министру о второй жертве.

– Король расспрашивал вас об этом деле?

Сартин улыбался, однако его тонкие губы были плотно сжаты.

– Да, он проявил к нему интерес.

– Извольте сообщать мне обо всем, что узнаете нового.

Он уже намеревался присоединиться к остальному обществу, как Николя удержал его.

– Есть еще новости?

– Да, сударь. Неожиданная встреча, о которой мне бы хотелось вам рассказать. Вчера в нижней галерее дворца я встретил субъекта в очках с закопченными стеклами. Увидев, что я направляюсь к нему, субъект сбежал.

– Вы его узнали?

– Это лорд Эшбьюри, мой лондонский визави. Речь идет об известной вам миссии…

Сартин задумался.

– Глава английской разведки в Париже! Однако странно. Странно и тревожно. Мне это решительно не нравится. Предупредите Ленуара. Пусть выяснит, что за иностранцы въехали в последнее время в Париж. Надо узнать, под каким именем он проник к нам. Николя, мы всегда работали вместе, и в будущем… Не забудьте собрать сведения о Бурдье. Морской флот ждет его шифровальную систему.

Сартин ни разу не упомянул Шуазеля, и Николя обрадовался, что его бывший начальник, наконец, перестал надеяться на возвращение к власти бывшего первого министра. У него не было иллюзий относительно искренности Сартина, чью способность маневрировать и уводить собеседника в сторону он не раз сумел оценить. Сартин никогда не раскрывал истинных причин своих поступков; работая под его началом, Николя имел возможность в этом убедиться. Сартин припасал свои секреты на черный день и, как подобает хорошему политику, всегда держал в запасе несколько козырей. Некоторые стороны его деятельности по-прежнему оставались неизвестными даже его ближайшему окружению. Все, что касалось его участия в масонской ложе, окутывала глубочайшая тайна. Николя не исключал, что, будучи масоном, Сартин негласно поддерживал партию философов. Но сделался ли он масоном, повинуясь духу времени или же с целью воспользоваться влиянием этой тайной организации, а затем получить возможность контролировать ее деятельность?

После пережитых расследований и испытаний Николя питал к Сартину искреннюю признательность, а его уверенность в том, что этот француз, прибывший из Барселоны и не принадлежавший к родовитому дворянству, – сам комиссар происходил из более знатного рода, – всегда заботится об общественном благе, поддерживала в нем уважение к бывшему начальнику полиции. Думая о благе общества, Сартин всегда был предан королю. Королевский горностай, обрамлявший его мантию магистрата, символизировал делегированные ему монархом власть и право отправлять правосудие.

Сам Николя не ощущал пристрастия ни к одной из политических партий. Религиозные разногласия, молниями вспыхивавшие на небосклоне близившегося к концу века, затрагивали его только как источник общественных беспорядков; в душе он не поддерживал ни святош, ни янсенистов, ни парламенты, равно как и тайный их сговор. Постоянная злобная оппозиция парламентов, временно поверженная волевым усилием Мопу и поддержанная покойным королем, заставляла его страшиться за будущее, которое по причине молодости и неопытности Людовика XVI пребывало в тумане неизвестности. Исполняя свои обязанности, он, насколько позволяли неизбежные при его должности компромиссы, пытался оставаться честным.

Около полуночи граф д'Арране проводил министра до кареты. Выстроившись полукругом, лакеи с факелами освещали отъезд гостя. Семакгюс предложил Николя воспользоваться его каретой и довезти его до гостиницы «Бель Имаж». Лаборд отправлялся в Париж, где его ожидала молодая жена. Выходя из дома, Николя показалось, что наверху, на лестничной площадке, промелькнуло хорошенькое личико Эме. Адмирал пребывал в восторге от предложения Сартина. Возможность наконец прервать зятянувшийся период бездействия наполняла его радостью, ибо он, подобно многим офицерам его возраста и выслуги лет, опасался, что ему уже никогда не придется вернуться на службу. Все договорились увидеться вновь, а Николя было велено заезжать как к себе домой.

Экипаж Семакгюса медленно двинулся по аллее, ведущей на парижский тракт. Проезжая под портиком, он вдруг резко остановился.

Пятница, 7 октября 1774 года

Звучавшие вдалеке голоса болью отдавались у него в голове. Постепенно звуки их становились громче и отчетливее. Что-то с силой давило на левый висок. Где он находится? Что ему снится? Он никак не мог разлепить отяжелевшие веки… Его охватило непреодолимое желание покинуть этот мир, неумолимый водоворот медленно затягивал его в бездонную пропасть, и он погружался все глубже и глубже, чтобы не вернуться никогда…

– Черт побери, похоже, он снова теряет сознание. Передайте мне уксус, мадемуазель.

– К счастью, у него прочная голова, – произнес д'Арране. – К тому же пуля лишь задела его. И, разумеется, огромная удача, что вы оказались рядом, дорогой Семакгюс.

– Благодарить надо моего кучера; он моментально сообразил, как поступить. Если бы не он, мы бы сейчас горевали над покойником!

– Убивать моих гостей в Версале, возле дверей моего собственного дома! Может, убийцы покушались на жизнь министра?

– Не знаю, – бросил Семакгюс. – Все возможно. Впрочем, комиссара уже не раз пытались убить. Поистине, он этот год не может назвать счастливым. О! Кажется, он приходит в себя.

Николя открыл глаза. Он лежал на кровати в богато убранной комнате, и на него с неприкрытой тревогой взирал Семакгюс; рядом с ним стоял граф д'Арране. На одеяле сидела Эме и держала его за руку. Он попытался приподняться, но голову пронзила острая боль. Когда в Геранде он играл с мальчишками в мяч, ему частенько перепадали синяки и шишки; сейчас, похоже, ему досталось больше.

– Не двигайтесь, – произнес Семакгюс. – Пуля задела висок. Рана не глубокая, но вы потеряли много крови. Голова выдержала. Впрочем, она выдерживала удары и похуже. Сейчас я вас перевяжу. Мадемуазель согласилась нащипать корпии из вашей рубашки.

Заметив, что он обнажен до пояса, Николя смутился.

– Вы остаетесь ночевать здесь, – произнес д'Арране, – это приказ. И кому только пришло в голову убивать моих гостей! Я чувствую себя ответственным за случившееся с вами несчастье…

Николя попытался протестовать.

– Ни слова больше. Я велю выставить караул на подступах к дому. Каждый лакей отдежурит положенное время, Триборт проследит за этим. Семакгюс, вы также ночуете у меня. И никаких возражений.

– Почему они промахнулись?

– О Боже! – со смехом воскликнул хирург. – Я начинаю опасаться, что вместе с кровью у него вытек разум. И это вместо того, чтобы порадоваться! Мой кучер, с изумлением увидев взявшегося неизвестно откуда незнакомца, не раздумывая, хлестнул его кнутом по физиономии. Кончик кнута окрасился кровью. Так что отныне опасайтесь человека со шрамом на лице. Субъект не сумел толком прицелиться, и пуля пролетела мимо, слегка задев вас.

– А вы его поймали?

– Черт бы побрал это неблагодарное создание, – возмущенно воскликнул Семакгюс, указывая на свой серый камзол, забрызганный кровью. – Вы упали мне на руки, быть может, при последнем издыхании. И вы полагаете, я мог бросить вас в таком состоянии?

– Простите меня, Гийом. Моя голова все еще очень плохо соображает.

Неужели это покушение связано с вновь открывшимися обстоятельствами дела об убийстве в особняке Сен-Флорантен? Памятуя, как пользуют раны на военных кораблях, Семакгюс заставил Николя сделать большой глоток рома, а потом этим же ромом прижег ему висок и наложил повязку. Сняв нагар со свечи, он посоветовал своему пациенту как можно скорее заснуть, тогда к завтрашнему дню все пройдет. Затем те, кто еще держался на ногах, отправились размещать на ночлег доктора. Некоторое время за дверью ворчливо рокотал голос хозяина дома, раздававшего указания слугам. Бросив прощальный взгляд на раненого, Эме удалилась к себе. Особняк д'Арране погрузился в сон, а слуги, которых граф снабдил фонарями, отправились караулить в парк.

Внезапно Николя проснулся. Паркет скрипел, не оставляя сомнений: кто-то проник к нему в комнату. Сердце сильно забилось. С величайшей осторожностью в замке повернулся ключ. Николя замер, затих, контролируя не только каждое свое движение, но и каждый вздох. От волнения он даже забыл о боли в виске. Кто-то подошел к его кровати, и он с удивлением понял, что не чувствует страха. Он обонял аромат вербены и горячего тела. Теплый пальчик прижался к его губам, нежная ручка скользнула на грудь. Он скорее догадался, нежели разглядел, как, сброшенная второпях, соскользнула на пол одежда. Охваченный смятением, он ждал. Внезапно на него хлынул поток волос. Протянув руки, он обнял обнаженное тело, и оно податливо прижалось к нему. Рот его отыскал губы, раскрывшиеся ему навстречу. Шелковая нежность плеча потрясла его. Он медленно повернулся. Долгие поцелуи, заменившие беседу, почти не оставляли времени вздохнуть. Все более нежные, более частые, более пылкие, они подогревали охватившее их чувство до тех пор, пока последний поцелуй, продлившийся, как ему показалось, вечность, не подсказал Николя, что настала пора отдать должное любви…

Рядом с ним возмущался чей-то суровый голос. Он открыл глаза.

– Ах ты, Господи! – восклицал Семакгюс. – Вы, похоже, сражались с ветряными мельницами! Вся постель смята. Наверное, у вас была лихорадка… В борьбе с ней вы даже штаны потеряли.

Смутившись, Николя натянул на себя простыню. Снимая повязку и осматривая рану, Семакгюс поводил носом и многозначительно поглядывал на Николя; в глазах его прыгали насмешливые искры.

– Прекрасно, началось образование корки, значит, рана скоро затянется. Останется шрам, свидетельство очередного подвига. Следы на вашем теле напоминают о многочисленных расследованиях… самого разного рода. И изрядно усиливают вашу природную привлекательность.

Николя задался вопросом, что произошло сегодня ночью. Быть может, ему все приснилось? Однако подробности, всплывавшие у него в памяти… К тому же он насквозь пропитался легким ароматом чужих духов, а его тело прекрасно помнило прикосновения другого тела. Судя по насмешливому тону, проницательный Семакгюс тоже понял, что ночь он провел не в одиночестве. Да он и сам готов посмеяться над собой. Неужели кому-то пришло в голову устроить на него покушение единственно для того, чтобы поставить его в беспомощное положение? Как было тогда, с Сатин… Он почувствовал, что вполне в состоянии добраться до Парижа. Корабельный хирург не возражал.

Натянув адмиральскую рубашку, ибо его собственную расщипали на корпию, Николя облачился в свой запятнанный кровью фрак и спустился попрощаться с хозяином дома, сердечно его приветствуя, граф д'Арране снова напомнил, что он может располагать его домом как своим собственным. Эме не показывалась; впрочем, час был ранний. Отъезд прошел без приключений, путь открывался безопасный и свободный. Чтобы избежать повторного нападения, слуги всю ночь несли караул вокруг дома. Триборт радостно приветствовал гостей, и Семакгюс заключил, что в этом доме у них появился друг, на которого в случае необходимости можно положиться.

Поглощенный наблюдением за хирургом, дабы мгновенно пресечь даже малейшие намеки на события прошедшей ночи, Николя не ответил на приветствие слуги. Время от времени он спрашивал себя, не приснилось ли ему ночное приключение? Однако воспоминания и следы посещения мадемуазель д'Арране пребывали настолько ощутимыми, что в сон не верилось никак. Понимая, что возможные последствия случившегося нельзя обдумывать на горячую голову, он решил пока забыть об этом. Его обуревало слишком много противоречивых чувств, и вдобавок щепетильность упорно нашептывала ему, что он предал доверие графа д'Арране и нарушил законы гостеприимства.

Друзья молча доехали до гостиницы «Бель Имаж». Николя переоделся и расплатился по счету. По пути в Париж он притворился, что спит, и Семакгюс не стал нарушать его покой. Когда экипаж проехал заставу Конферанс, он встряхнулся, словно конь перед препятствием, и попросил отвезти себя в Шатле. Терять времени больше нельзя, необходимо дать новый толчок расследованию. День начинался, и он надеялся, что Бурдо уже на месте.

Действительно, инспектор с серьезным видом встретил его у дверей дежурной части; он сообщил, что ранним утром, на берегу острова Лебедей, обнаружена третья жертва убийцы «с рукой».