Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Оставив узника совершать утреннее омовение, они отправились в дежурную часть.

– Однако, этот природный человек мало чем отличается от парижанина! – задумчиво изрек Бурдо.

– И это хорошо, ведь он является нашим главным свидетелем. Мне не терпится допросить его. Он кажется мне вполне разумным. Остается только решить, с какой стороны подойти к интересующей нас теме.

Пока Бурдо копался в старье, заботливо собранном обоими сыщиками, надевавшими его в тех случаях, когда интересы расследования требовали от них полностью раствориться в парижской толпе, Николя размышлял. Наконец инспектор нашел, что искал, и вышел, оставив Николя обдумывать порядок ведения допроса. Микмак явно отличался решимостью, и без сомнения, прекрасно говорил по-французски, сделал выводы Николя. Он наверняка умел скрывать свои истинные мысли, а, значит, и неприятные для него истины – во всяком случае, именно такая молва шла о туземцах Новой Франции. Попытка что-то узнать напрямую, скорее всего, успеха иметь не будет, а, напротив, лишь испугает его, и он усилит оборону; таким образом, придется умолчать о главном. И вряд ли стоит вести допрос по жестко определенной схеме. Часто случается, что в приблизительных, неуверенных ответах всплывает слово, фраза или намек, позволяющий допрашивающему зацепиться за него, подтвердить свое предположение и направить ход беседы в необходимое для него русло. Дознаватель, ведущий допрос, напоминал Николя капитана фрегата, готовящегося к абордажу: он старательно выбирает момент для сближения и отыскивает выгодное место, чтобы забросить крючья. Сам он не любил, когда свидетели ни в чем ему не противоречили и любые слова стекали с них, как говаривал Бурдо, «как с гуся вода»: в таких случаях грозная риторика его вопросов пропадала даром.

Вошел микмак. Даже в подобранной для него Бурдо одежде парижанина он выглядел необычно. Презрев указанный ему инспектором плетеный табурет, он остался стоять, скрестив руки и зажав ладони под мышками. Николя, всегда внимательно наблюдавший за руками допрашиваемых, начал злиться. Воцарилась тяжелая тишина.

– Без сомнения, сударь, вы можете многое нам рассказать, – наконец, произнес комиссар.

Этими словами он приглашал индейца к разговору. Ему показалось, что в глазах Наганды блеснули насмешливые искры.

– Может быть, господин комиссар, – начал индеец, – вы будете столь любезны, что удовлетворите мое любопытство? Ибо мне кажется, вы сами можете мне многое рассказать. Да, пока мы не сменили тему разговора, разрешите мне выразить вам свою признательность за то, что вы вызволили меня из дурной истории, в кою я впутался исключительно из-за незнания обычаев вашего народа.

– Давайте начнем с начала, – сказал Николя, пропуская реплики индейца мимо ушей. – Не сочтите за злой умысел, но не могли бы вы нам объяснить, что вас занесло в Париж? Ведь этот город находится очень далеко от снегов вашей страны!

Насмешка, мелькнувшая в черных глазах, стала явной.

– Боюсь, описания, сделанные людьми не слишком сведущими, повлияли на правильность ваших суждений. Если моя страна и покрыта «арпанами снега», то летом там, надо сказать, довольно жарко. Но отвечу на ваш вопрос. Мне было лет двенадцать, когда погиб мой отец, попав в засаду, устроенную англичанами. Он был проводником господина Галена, старшего брата господина Шарля. Господин Гален был справедливым и добрым человеком. Он взял на себя заботу обо мне и оплатил мое образование. Когда же неприятности стали сгущаться, он решил вернуться во Францию. Нам предстояло отплыть вместе с французской эскадрой. Индейцы, подкупленные англичанами, напали на нас, и нам пришлось разлучиться. Я унес с собой Элоди, дочь господина Клода. Мне удалось скрыться и добраться до Квебека, где я оставил девочку в монастыре урсулинок. Они поверили мне, потому что у меня имелись бумаги, удостоверяющие, что девочку мне доверил ее отец. На протяжении семнадцати лет я занимался самыми разными ремеслами; скопив сумму, необходимую для оплаты переезда во Францию, я решил отвезти Элоди к родственникам, полагая, что те еще живы.

– Сколько вам было лет, когда случилось несчастье?

– Пятнадцать лет, а Элоди несколько месяцев.

– Но я прервал ваш рассказ. Продолжайте, прошу вас.

– Путешествие прошло без затруднений, хотя пассажиры взирали на нас с любопытством. Вместе с нами ехала старая монахиня, мечтавшая вернуться во Францию и охотно согласившаяся на предложенную ей сестрами-урсулинками роль компаньонки Элоди. Семья Гален встретила нас прохладно. В дальнейшем она приняла Элоди, но этого нельзя сказать обо мне. Что мне оставалось делать? Я был один, совсем один, без поддержки, а семья Гален обращалась со мной как с пустым местом, равно как и их слуги, пугавшиеся одного моего вида.

И он указал на свое лицо; Николя отметил, что, произнося эти слова, микмак сильно сжал кулаки.

– Я сын вождя. Наганда сын вождя.

Казалось, он сам убеждал себя в этом. Поменяв положение рук, он умолк. Рассказ индейца растрогал Николя, а память немедленно воскресила перед ним картину многолетней давности, когда он впервые прибыл в столицу королевства. Тогда он тоже ощущал неизбывное одиночество. При этом воспоминании его – в который раз – охватило жуткое чувство заброшенности.

– Не можете ли вы подробно рассказать мне, каким образом вы, почти голый, оказались на набережной Межиссери и впутались в известную вам историю?

– Наганда – не лось, его нельзя держать взаперти. Позавчера – мне кажется, это была среда – Элоди сказала мне, что хочет посмотреть праздник, который устраивают на площади Людовика XV в честь бракосочетания внука короля. Она попросила меня сопровождать ее, дабы защищать ее – улицы небезопасны, и в толпе всегда найдутся люди, способные оскорбить беззащитную молодую девушку. Еще она мечтала показать мне летающие огни, о красоте коих я много слышал. Англичане устраивали такие огни, когда праздновали победу над французами, но я не захотел смотреть на них. Но ее тетки немедленно воспротивились столь прекрасному замыслу. Они считали, что я обязан охранять дом. Элоди возражала, но безуспешно, последнее слово никогда не оставалось за ней. Я же с самого начала решил, что никогда не стану противиться решениям, принятым ее семьей, ибо знал, что любое слово наперекор – и я немедленно окажусь на улице, а, значит, не смогу оберегать Элоди и сдержать слово, данное ее отцу. Но тут я решил не подчиниться запрету, и ускользнул из дома, дабы на расстоянии следовать за ней и охранять ее.

– А ваше платье?

– Какое платье? После полуденной трапезы, я почувствовал такую страшную усталость, что едва добрался до своего чердака, где меня сразу сморил сон. Когда я проснулся, мое платье исчезло, а меня самого заперли. А главное…

– Главное?

– Главное, я понял, что проспал целый день!

– Как это? Объясните!

– У меня есть часы, точнее, у меня были часы, подаренные господином Клодом. Так вот, взглянув на них прежде, чем погрузиться в сон, я увидел, что они показывали три часа пополудни. Когда же я проснулся, времени было час, и ярко светило солнце. Из этого я сделал вывод, что проспал почти двадцать четыре часа. Но поверите ли вы мне, если я скажу вам, что не знаю, как это получилось?

Сидевший за столом Бурдо с сомнением покачал головой.

– Вы хотите убедить нас, сударь, что проспали целый день?

– Я не хочу никого убеждать, ибо я говорю правду.

– Посмотрим, – произнес Николя, – однако мне больше нравится правда, которую нахожу я, нежели правда, которую мне являет кто-то другой. А дальше?

– Дальше я встал на стул и сдвинул раму мансардного окна. Подтянувшись на руках, я вылез на крышу и перебрался на соседний дом, откуда спустился на крышу низенькой пристройки, возле которой росло дерево; по его стволу я и соскользнул вниз. Я долго плутал, затем увидел чаек и проследил направление их полета. В конце концов, я вышел к реке, надеясь найти там судно, готовое к отплытию. Тут появился какой-то тип и предложил мне работу, сделав которую, я смогу оплатить свой проезд. Я согласился, он привел меня в кабак, где еще один тип, в расшитом галунами мундире и еще менее любезный, заставил меня подписать бумагу. Тотчас появились солдаты и набросились на меня. Я защищался, пока не пришлось уступить численному превосходству. Затем, благодаря вам, меня освободили.

И он не без изящества поклонился, чем окончательно смутил Николя; отточенный язык индейца и его манеры резко контрастировали с его внешностью; очевидная принадлежность свидетеля к двум разным мирам препятствовала созданию верного мнения о нем. Правда, пока все шло гладко, и очень напоминало восточную сказку.

– Вы можете описать нам пропавшую одежду? – спросил Николя.

– Несколько туник и кожаных панталон, а также широкий темный плащ и черная шляпа. Мне часто приходилось кутаться в плащ, и надвигать глубоко на лоб шляпу, дабы скрыть свою внешность, ужасную с точки зрения уличных зевак.

Вынув из кармана носовой платок, Николя аккуратно развернул его и положил на стол, открыв взорам обсидиановую бусину, найденную в кулаке Элоди Гален.

– Вам знакома эта бусина?

Наганда склонился над платком.

– Да, это бусина от моих бус, которыми я очень дорожу. Их у меня украли вместе с одеждой.

– А ваши часы?

– Я нашел их; они оказались под тюфяком, где я спал.

– А сейчас где они?

– Их украли у меня солдаты.

– Проверьте, так ли это, господин Бурдо. И вернемся к бусине. Вы говорите, бусы исчезли? Допустим. Но почему вы ими дорожите?

– Это память о моем отце; к тому же господин Клод повесил на них амулет.

– Вы утверждаете, что Клод Гален дал вам некий талисман? Но ведь он был католиком и добрым христианином!

– Разумеется, однако, я рассказываю так, как было дело. Вручив мне маленький кожаный мешочек, он велел мне никогда с ним не расставаться. Я до сих пор храню в памяти слова, сказанные им, когда он передавал мне талисман: «Только когда Элоди будет выходить замуж, ты отдашь ей содержимое этого мешочка».

– Значит, вы его никогда не открывали?

– Никогда.

Нащупав лежащие в кармане бусины, найденные в доме на улице Сент-Оноре, Николя достал их и протянул индейцу. Наганда сделал резкое движение, желая схватить их, так что комиссар едва успел отдернуть руку.

– Судя по вашей реакции, вам знакомы эти предметы.

– Вы правы, это была моя вещь, и она дорога мне как никакая иная, по причинам, кои я вам уже сообщил. Где вы их нашли?

– Простите, но вопросы здесь задаю я. Итак, это ваши бусины, вы их узнали? И вот эта бусина, без сомнения, тоже от вашего амулета? Вы со мной согласны?

Индеец утвердительно кивал. Николя решил, что настал момент известить его о смерти Элоди.

– С глубоким сожалением вынужден вам сообщить, что бусину из вашего ожерелья нашли в зажатом кулаке мадемуазель Элоди Гален, чье мертвое тело обнаружили среди жертв, погибших от удушья в давке, возникшей во время праздника на площади Людовика XV. Также я обязан объявить вам, что вы являетесь одним из подозреваемых виновников этой смерти, ибо все говорит о том, что мадемуазель Гален стала жертвой не удушья, а преступного умысла.

Прочитав немало трудов миссионеров, Николя приготовился к самым неожиданным проявлениям чувств: протяжным крикам, танцам с дикими завываниями… Ничего подобного не произошло, лицо микмака по-прежнему оставалось бесстрастным. Только медный цвет кожи мгновенно приобрел зеленоватый оттенок, а глаза запали глубоко в орбиты.

– Похоже, вы не испытываете ни горечи, ни сожаления?

Ответ индейца потряс его до глубины души:

– «Все плакали и рыдали о ней. Но он сказал: не плачьте» [29]29
  Лк., 8, 52.


[Закрыть].

– Неужели вы не испытываете никаких чувств, потеряв существо, кое вы столь усердно окружали заботами, посвятив ему большую часть собственной жизни?

– «Сильней страдают те, чье горе молчаливо» [30]30
  Расин, «Андромаха», перевод И.Я. Шафаренко и В.Е. Шора.


[Закрыть].

«Какой сильный противник!» – подумал Николя. Отвечая цитатами из Евангелия и Расина, он явно пытался что-то скрыть, и комиссар прекрасно понимал выстроенную им систему ответов.

– «Мы друг для друга были оплотом горести, но нас разъединили» [31]31
  Расин, «Британник», перевод Э.Л. Линецкой.


[Закрыть]. Каковы были ваши отношения с Элоди Гален?

– Она была дочерью моего покровителя и благодетеля. Я поклялся защищать ее, и не сдержал клятву.

Индеец обладал даром уходить от прямых ответов.

– Кем она вас считала?

– Ну… кем-то вроде брата.

Уловив в его словах нерешительность, Бурдо и Николя насторожились: со стороны человека, привыкшего скрывать свои эмоции, подобная запинка казалась по меньшей мере странной. Сердце Николя сжалось от боли: с горечью и нежной грустью он вспомнил о своей сводной сестре Изабелле де Ранрей.

– Помните, какие бы подозрения над вами ни нависли, вы имеете право на нашу защиту. Взамен мы надеемся на вашу откровенность. Если вы что-то знаете, кого-то подозреваете, вы обязаны сообщить нам об этом.

Глядя на Николя, Наганда открыл рот, однако оттуда не вылетело ни единого звука. Индеец опустил глаза.

– Можете хранить молчание. Но все же подумайте о моем предложении. Сейчас вы один, и находитесь в положении подозреваемого. Вас проводят в дом на улице Сент-Оноре, где вы обязаны находиться неотлучно, дабы служители правосудия в любое время могли допросить вас.

Бурдо позвал пристава, и индеец, поклонившись следователям, вышел вслед за ним.

– Не думаю, что он лжет, однако, уверен: самое главное он от нас скрыл, – произнес Николя.

– Почему вы отпустили его? – спросил Бурдо.

– Однажды мой друг, отец Грегуар, рассказал мне о любопытном свойстве некоторых веществ. Когда эти вещества помещают рядом с другими веществами, соседи их начинают вести себя более чем странно, и происходят совершенно непредсказуемые реакции. He удивлюсь, если на улице Сент-Оноре мы столкнемся с чем-то подобным. Обитатели дома ненавидят индейца. Значит, мы вернем его туда и будем спокойно ожидать результатов!

– Как вы восприняли сказочку о долгом сне?

– Как свидетельство наличия чего-то такого, что не укладывается в наше понимание природы. В нее трудно поверить, а потому нам следует во всем разобраться. Полагаю, вы, как и я, отметили, что показания микмака несколько расходятся с показаниями прочих свидетелей. И в этом тоже следует разобраться. А для расследования нашего первостепенного дела нам необходимо срочно собрать воедино все сведения и начать составлять доклад для господина де Сартина.

– Мы уже знаем, что зрители на празднике остались без защиты из-за некомпетентности городской стражи.

– Нужно выявить ответственных и подвести итоги. В воскресенье вечером, как обычно, генерал-лейтенант отправится на прием к Его Величеству. Возьмите одного из наших людей, и пусть он вызнает все, что только возможно. Надо составить обращение, адресованное двадцати квартальным комиссарам. Обойти всех лекарей, аптекарей, костоправов и гробовщиков, проверить приходские регистры, поговорить с могильщиками при церквях и кладбищах. Допрашивайте сами, организуйте себе помощников. Привлеките к работе агентов. Все полученные сведения необходимо подробно записать, а записи как можно скорее доставить ко мне.

– Вот именно, вот именно. И как можно скорее составить мне отчет!

Фраза, произнесенная резким сухим голосом, прозвучала подобно взрыву. Приятели обернулись и увидели Сартина в черной судейской мантии с белыми брыжами; голову его украшал гренадерский парик с косой. Начальник полиции насмешливо и чопорно взирал на обоих подчиненных. Изумленный Николя тотчас представил себе, какое впечатление на простых смертных производит умение Сартина появляться ниоткуда. И хотя тон начальника был сладок, он по опыту знал, сколько язвительности скрывалось за медоточивыми речами Сартина, снискавшего себе репутацию человека сдержанного и чрезвычайно любезного; но даже те, кто знали генерал-лейтенанта хорошо, только догадывались, сколько желчи он способен исторгнуть в любой момент.

– Разве я этого не предвидел? – бросил Сартин. – Разве не предугадал? Да я словно в воду глядел! Разве не твердил я, что ваши страстишки непременно потянут за собой скандалы и потасовки? К чему ваши жалкие потуги натянуть нос эшевенам, если вы сами не слишком от них отличаетесь, если ваши поиски заводят в тупик?

– Сударь, чем я заслужил эту вязанку сырых дров, брошенную вами в костер моего рвения?

– Он еще спрашивает! Притворяется, что ничего не знает! Так вот, господин Ле Флок, я только что из кабинета королевского судьи по уголовным делам. О, какой витиеватой бранью сыпал он, излагая мне события со всеми подробностями, а я, скрипя зубами, вынужден был слушать его! Да уж, он изрядно порезвился на моих грядках, справедливо полагая, что еще одна такая возможность ему вряд ли выдастся.

– Сударь…

– Замолчите! Впрочем, я сам виноват, я не только терпел ваши выкрутасы, но и помогал вам. Вы привыкли вести чрезвычайные расследования, на грани законности, по собственному разумению, не считаясь с правилами… Вот и теперь вы тоже без особого на то основания принялись расследовать уголовное дело. Знаете, о чем я услышал? Сокрытие трупа, нарушения процедуры расследования, нечестивое вскрытие тела, ничем не подкрепленная личная инициатива, угрозы гражданам! Неужели все это для прикрытия главного расследования, которое я вам поручил? Ну, что вы на это скажете?

– Что во всем этом нет ни единого повода для волнения, сударь, и что, будучи уверенным в собственном праве и в законности действий ваших подчиненных, вы их, как обычно, защитили и уверенно дали отпор наскокам господина судьи по уголовным делам. Впрочем, я полагаю, Тестар дю Ли слишком честный человек, чтобы долго сопротивляться вашим медоточивым и убедительным речам.

Выставив вперед ногу, Сартин с видимым удовольствием созерцал сверкающую серебром пряжку на своем башмаке.

– Да? Вы так считаете? Медоточивым и убедительным? Что ж, я рад, что мои подчиненные довольны мною. Надеюсь, моя снисходительность поможет им пробудить свою прозорливость. Как далеко вам удалось продвинуться? Я вас слушаю, только без лишних слов – излагайте голые факты.

– Сударь, убийство молодой девушки доказано, возможно, имеется еще и детоубийство. События, происходившие в семье, весьма необычны, и позволяют сделать целый ряд выводов. Досадно, если такое преступление ускользнет от вашего взора, а неловкость или же неопытность испортят многообещающее начало расследования.

– И что же оно обещает? Говорите, но быстро. Кстати, как обстоят дела с нашим основным делом?

– Я двигаюсь вперед, сударь, все подтверждается, как мы и предполагали.

– Хорошо, предполагайте дальше. Завтра к вечеру я жду подробнейший отчет, который вы доставите ко мне домой. Я отправляюсь ночевать в Версаль, где после мессы король, как обычно, дает мне аудиенцию в малых апартаментах. Вы поедете со мной, Николя. Его Величество всегда рад видеть своего дорогого Ранрея [32]32
  Читатель помнит, что найденыш Николя в конце концов узнает о том, что он – внебрачный сын маркиза де Ранрея (см. «Загадка улицы Блан-Манто»).


[Закрыть].

Поправив парик, начальник полиции резко развернулся и с присущим ему достоинством покинул дежурную часть.

– Ох! – вздохнул Николя. – Бегу к судье по уголовным делам, а потом мчусь к моему портному.

V
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЛА

Уловка всегда противоречит самой себе; она недолговечна – в отличие от истины.

Людовик XIV

Кабинет судьи по уголовным делам находился в другой части Большого Шатле. Николя без сомнения, ждали, ибо его немедленно провели в кабинет. Низенький человечек в сером парике и с невзрачной физиономией принял его не слишком любезно. Не удосужившись даже поприветствовать его, он сокрушенным тоном принялся рассуждать о том, сколь самоуверенны и заносчивы бывают некоторые подчиненные, особенно те, кто служит в полиции. Его внезапное нападение было встречено бесстрастно, терпеливо и со смирением, и магистрат смягчился до такой степени, что сделал комиссару комплимент, заверив его, что его доблестная репутация известна даже в чертогах высшего правосудия, подразумевая под сими чертогами собственный кабинет. Постепенно магистрат выразил согласие со спешным характером настоящего расследования, отчего, разумеется, и произошли некоторые упущения по части забвения соблюдения законных форм. Но, принимая во внимание добрые отношения, связывавшие его с господином де Сартином и будучи убежденным, что господин Ле Флок не предпримет никаких происков, враждебных его ведомству, он согласен закрыть глаза на вышеозначенные оплошности и дозволяет, в связи с исключительными обстоятельствами, продолжать расследование и вести допросы. Но отныне, по его твердому убеждению, комиссар будет соблюдать необходимую осмотрительность, делиться с ним добытыми сведениями и сознавать, что любая власть, любое начальство, любой… Чувствуя, что это всего лишь вступление к основной речи, обещающей быть гораздо более продолжительной, Николя смиренно поклонился, а затем, придав лицу выражение величайшего почтения, он попятился к двери и, с трудом сдерживая одолевавший его безумный смех, выскочил в коридор. Прыжками спустившись по темной лестнице, он очутился под мрачными сводами Шатле, и, подозвав посыльного, велел ему найти портшез.

Близилось лето; предвкушение долгожданного тепла успокоило бурлящие мысли Николя, постепенно пришедшие в согласие друг с другом. На углу улицы он заметил высившуюся на прилавке гору соблазнительной мясистой черешни; крупные ягоды со светлой мякотью взывали к чревоугодию прохожих. Торговка насыпала ему черешни в горсть – попробовать, и он, как ребенок, обрадовался неожиданному дару улицы. Позабыв о своей должности и подобающем ей достоинстве, он, как в детстве, на одном дыхании веером выплюнул косточки. От «голубиных грудок», как прежде называли этот сорт черешни, во рту осталось ароматное послевкусие. Расправляясь с плодами, он незаметно добрался до улицы Вьей-дю-Тампль, где мэтр Вашон, уже десять лет обшивавший Николя и – в свободное время – господина де Сартина, держал мастерскую; строго соблюдая правила и заповеди своего ремесла, он, скрепя сердце, следовал за капризницей-модой, чьи постоянные новшества его отнюдь не восхищали.

Берлога мэтра Вашона располагалась в обветшалой постройке, приютившейся в глубине вымощенного плитами овального дворика и зажатой с обеих сторон более высокими домами, отчего дневной свет проникал во двор крайне скупо. Исхудавшее лицо мэтра, под стать его высокой сутулой фигуре, сделалось еще более бледным, чем прежде, но его по-прежнему снедала неуемная страсть клеймить день сегодняшний. Верный привычке, мэтр Вашон зорко следил своими бегающими глазками за подмастерьями, восседавшими на почерневших деревянных прилавках, и не уставал читать им мораль. Только теперь он чаще и тяжелее опирался на свою высокую старомодную трость.

– Как идут дела? – поинтересовался Николя.

– Ах, дорогой комиссар, мне срочно необходимо приобрести несколько дополнительных голов, дабы успевать за всеми новинками! Вот, смотрите, последнее новшество!

И он помахал перед его носом бесформенным куском кружев.

– Поглядите, не торопитесь; кровь вновь бросилась мне в голову. Что может быть проще и элегантнее женской косыночки? Так нет, теперь к ней надо добавлять, прибавлять, я бы даже сказал – перебавлять! Прощай, белая батистовая или муслиновая косыночка, гладкая или плоеная! Вот, смотрите, это же целый капюшон, стоящий на плечах! Каким образом, спросите вы? С помощью подкладки и обшивки, куда вставляется обруч. Вы даже представить себе не можете, как называется сие изобретение! «Подъем в небо», видите ли! Да будет угодно Господу взять нас туда! Это новинка для женщин. А для мужчин примером теперь является Германия, ее экономический подход. Никаких рукавов у камзолов. Сюртук и жилеты. У меня голова кругом идет! Новшества без конца! Постойте, вы же любите классику и зеленый цвет, а у меня есть вещица, которая всегда будет модной – фрак а-ля Сансон, он вам как раз в пору…

– А-ля Сансон?

– Да, а-ля Сансон. Вы разве не знаете, что он давно ввел его в моду? Однако, вы заставляете меня выдавать секреты; впрочем, он ваш друг. Так вот, Сансон до своей женитьбы отличался пристрастием не только к женскому полу, но и к красивым нарядам.

Николя с удивлением поднял брови.

– Вы говорите о Шарле Анри Сансоне, палаче?

– О нем самом, – с восторгом подтвердил мэтр Вашон, гордясь тем, что может сообщить нечто такое, чего не знает самый известный и грозный комиссар Большого Шатле. – Он вращался в свете и требовал называть его «шевалье де Лонгваль», по названию поместья, принадлежавшего его семье. Он тогда был завзятым охотником. Не довольствуясь узурпацией неизвестно чьего имени и сомнительного титула, он носил шпагу и надевал голубой фрак, подчеркивавший его принадлежность к дворянству. Рассказывают, однажды королевский прокурор даже призвал его к порядку, публично напомнив о его малопочтенной и подчиненной должности. Говорят, после такого выпада Сансон сделал своим цветом зеленый и велел шить ему одежду особого покроя, столь удачного, что он привлек внимание маркиза де Лесторьера, слывшего, по его собственным словам, законодателем хорошего тона при Версальском дворе. Мода на фраки а-ля Сансон получила распространение. Забавная история!

От смеха длинное тело мэтра перегнулось пополам; бросив яростный взор на навостривших уши подмастерьев, Вашон приблизился к Николя.

– Говорят, он имел слабость к нынешней фаворитке, Жанне Бекю [33]33
  Графине дю Барри.


[Закрыть]. Дядя красавицы, аббат Пикпюс, был близко знаком с семьей Сансона. Палач лечил его ревматизм жиром повешенных! Но я, наверное, совсем задурил вам голову своей болтовней. Что я могу для вас сделать?

Устремившись к одному их своих помощников, он схватил его за ухо и принялся выкручивать.

– Ай-ай-ай! Вот я тебя и поймал! Как ты посмел делать такой крупный стежок? Давай, живо распарывай, и заруби себе на носу, что мои приказы следует исполнять беспрекословно. Штраф! Штраф!

Николя вытащил из кармана маленькую блестящую штучку и протянул ее мэтру Вашону.

– Что вы можете сказать об этом предмете?

Вашон водрузил на нос очки, повертел штучку в руках, и, поднеся к свече, стал поворачивать, так что пламя заиграло на всех ее гранях.

– Медный наконечник, каким обычно оканчивается шнурок. Такие же наконечники имеют шнуры, используемые для украшения мундиров. Постойте, кажется, я готов держать пари…

Он направился к шкафу, сплошь состоявшему из ящиков, и, покопавшись в одном из них, извлек оттуда целую пригоршню похожих наконечников.

– Я был уверен, что уже где-то видел их. Разумеется, по долгу службы вам известно, что у меня много клиентов, причем самых высокопоставленных, как при дворе, так и в городе. Так вот, этот кусочек латуни венчал аксельбант, новое украшение, добавленное к и без того пышным мундирам городских стражников, печально обновленным во время праздника, устроенного прево для парижан на площади Людовика XV.

– Такой ответ меня вполне удовлетворяет. Не могли бы вы оказать мне еще одну любезность, и сообщить, у кого именно из ваших клиентов на платье вы видели такой шнур с наконечником?

– От вас у меня секретов нет. Итак, посмотрим… Барботе, Рабурден…

Он зашелестел страницами книги с потрепанными углами.

– Тирар… и майор Ланглюме. Этот тип, скажу я вам, был самый требовательный и самый… надменный.

Прежде чем распрощаться с мэтром, Николя пришлось пощупать несколько отрезов, недавно доставленных в мастерскую, и выслушать предложения Вашона. Когда он в задумчивости вышел на улицу, ноги сами понесли его в хорошо знакомый квартал, где он жил после поступления на службу в полицию. Он прошел мимо церкви Блан-Манто, ставшей свидетельницей его первых шагов на служебном поприще. Боже, как давно это было! Впрочем, настоящее также не уставало удивлять его. Мэтр Вашон открыл ему совершенно неизвестную сторону жизни Сансона. Интересно, знает ли об этом Сартин и его полиция? А может, это он никогда не пытался узнать о Сансоне больше? Люди часто отличаются от тех образов, в которых они предстают перед другими людьми. В зависимости от того, кем является их собеседник, они открывают ему тот или иной ящичек своей души, или же, подобно зеркалу, отражают тот образ, в котором их хотят видеть. Значит, Сансон, этот скромник, наделенный массой достоинств, сведущий во многих областях знаний, настолько набожный, что вполне мог сойти за святошу, чувствительный и жалостливый, постоянно стремящийся извлечь пользу из знаний, приобретенных посредством наблюдений за страданиями пытаемых и казнимых, мог быть легкомысленным и, заботясь о собственной внешности, мог изменить ее настолько, что никто не признавал в нем незаметного человека во фраке блошиного цвета, священнодействовавшего в полумраке Мертвецкой. Впрочем, каждый имел право на личную жизнь, а Сансон, таким образом, возможно, спасался от ежедневного ужаса своего ремесла. Внезапно Николя упрекнул себя за такие рассуждения. Он должен доверять тому, кого считает своим другом. Нельзя обсуждать тех, кто получил звание друга, их надо принимать такими, какие они есть, со всеми их достоинствами и недостатками.

Взяв фиакр, Николя поехал по улице Сент-Антуан. Итак, он не ошибся: маленькая штучка, заблокировавшая дверь, ведущую на крышу Посольского дворца, была оторвана от мундира городской стражи. Но, кто кроме майора Ланглюме, имел доступ в это здание, где резервировали места для именитых гостей купеческого прево? Никто, только он, и только у него могли быть причины запереть комиссара на крыше. Разумеется, в причинах этих еще предстоит разобраться. Ибо несмотря на то, что несколькими часами ранее у них произошла стычка, Николя был уверен, что удар нанесли не ему лично, а – в его лице посланцу Сартина, присутствовавшему на торжестве. Стремление помешать магистрату исполнить поручение – так вполне можно определить поступок майора. Препятствия, возникшие перед комиссаром, без сомнения, повлияли на ход последующих событий. Если бы Николя без промедления, не теряя времени на бегство через каминную трубу, приступил к исполнению своих обязанностей, возможно, размах бедствия был бы меньшим.

Еще одна мысль бередила душу Николя, и он даже решил порыться в архивах Шатле. Архивное собрание донесений не баловало своих редких читателей разнообразием сведений, часть которых поступала от агентов, а часть – после перлюстрации писем. Тем не менее, мысль эта неотступно преследовала его до самого места службы. Поэтому, прибыв в Шатле, он немедленно отправился изучать старые записи. С помощью почтенного секретаря суда, исполнявшего обязанности хранителя архивов, он вскоре наткнулся на пухлую связку бумаг, относящихся к семье Сансона. Документы, выдержки и записи хранились вперемежку, являя собой бесформенную кипу бумаг, сложенных, однако, в хронологическом порядке. Наконец, он нашел недавний документ, подводивший итог всем предыдущим: