Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Николя точно знал, что хороший сыщик должен прислушиваться к внутреннему голосу. На основании разрозненных сведений, смутных впечатлений, намеков, совпадений и предчувствий здравый смысл выстраивал свою собственную иерархию улик и доказательств. Память помогала проводить аналогии с прошлыми делами и мысленно перебирать накопившуюся коллекцию человеческих типажей, характеров и положений, не оставляя места для пустых рассуждений и постоянно выдавая очередную обоснованную гипотезу. Под добродушной внешностью Бурдо скрывался весь спектр отточенных до совершенства качеств, присущих образцовому сыщику. Сколько раз его несущественные на первый взгляд замечания изменяли направление поисков, и в результате приводили к успеху дела!

Аромат тушеной с пряностями телятины отвлек Николя от служебных размышлений. С великим пиететом трактирщик опустил блюдо с золотившимся корочкой пирогом на выщербленный стол, и, исчезнув не более, чем на секунду, вновь появился, неся в руках небольшой глубокий котелок; помятые закопченные бока, почерневшие от долгих часов томления на плите или в печке, свидетельствовали, что лучшие дни сия посудина знавала очень давно. Сверкнуло тонкое острое лезвие, мгновенно рассекшее хрустящую корочку, и все, кто сидел за столом, почувствовали божественный запах, вырвавшийся из пропеченных недр. Трактирщик медленно влил в отверстие белый соус, постаравшись заполнить бархатистой жидкостью каждый уголочек пирога. Затем, отставив котелок, он поднял блюдо, сделал несколько покачивающих движений, равномерно распределяя влитый под корочку соус, и вновь водрузил блюдо на стол. Николя и Бурдо уже наклонились, дабы приступить к этому шедевру кулинарного искусства, как трактирщик остановил их.

– Спокойно, агнцы мои, дайте соусу пропитать мясо и наделить его своими ароматами. Заметьте, я говорю пирог с телячьей грудинкой, но для вящей мягкости и лучшего упаривания я добавил к начинке завиток говяжьей грудинки. А соус! Да вы просто пальчики оближете! Это вам не комковатая неупарившаяся штукатурка, разболтанная на скорую руку неумелым поваренком. Требуются часы, судари мои, чтобы мука-крупчатка пропиталась маслом, заварилась, не осела на дно, не пригорела, а полностью растворилась в соусе. Я всего лишь ничтожный кабатчик, но я готовлю с душой, как готовил мой прадед. Во времена Великого кардинала он отвечал за соусы на кухне Гастона Орлеанского!

Вдохновленный славным воспоминанием, он приступил к церемонии разрезания пирога. И сервировка, и вкус были на высоте его речей. Горячая корочка, похрустывающая от карамелизованного по краям мясного сока, нежно обнимала сочное мясо, окутанное соусом, насквозь пропитавшим начинку пирога. Николя и Бурдо провели немало сладостных минут, вкушая с душой приготовленное и поданное блюдо. Вареные вишни оказались кисло-сладкими и необычайно освежающими. Охваченные сытой истомой, они не отказались от капельки водки, поданной из предосторожности в фаянсовых чашечках, и пришли в совершеннейшее благодушное состояние. Полиция безмятежно закрыла глаза на нарушение правил и оставила его без внимания. Трактирщик не имел права продавать крепкие напитки, оно принадлежало другой корпорации; в своем скромном заведении он мог торговать только молодым вином из бочек, но никак не спиртным из запечатанных бутылок. Бурдо, всегда внимательно относящийся к деталям, внезапно обнаружил, что у них нет с собой нюхательного табаку. Отправляясь на вскрытие, они привыкли запасаться табаком. Вдыхая понюшку за понюшкой, они таким образом защищали свое обоняние от смрадного зловония, царившего в затхлом воздухе Мертвецкой. Трактирщик любезно одолжил им две глиняные трубки и необходимое количество табаку.

Добравшись до Большого Шатле, они направились в комнату для допросов, мрачное помещение с готическими сводами, расположенное возле канцелярии уголовного суда. Там стояли массивные дубовые столы, использовавшиеся, в случае надобности, для проведения вскрытий. Процедура эта пока не вошла в разряд обязательных, и лекари, коих служителям Фемиды приходилось привлекать, производили данную операцию исключительно по специальному приказу, и зачастую спустя рукава, не желая считаться ни с какими правилами; такие вскрытия для расследования не давали ничего.

Узкие окна, разделенные пополам выщербленными каменными столбиками, с трудом пропускали свет; когда же их закрывали железными ставнями, дабы крики подследственных не вылетали за пределы крепости, приходилось зажигать факелы. Мужчина одних лет с Николя, во фраке блошиного цвету, в черных панталонах и такого же цвета чулках, раскладывал на табурете хирургические инструменты, поблескивавшие в свете факелов. Шарль Анри Сансон и Николя были старые приятели; они познакомились, когда Николя еще только осваивался в Париже. Оба примерно в одно время вступили на избранное каждым поприще. Оба служили королевскому правосудию. Симпатия к взвешенному и застенчивому юноше, получившему великолепное образование, пробудилась у молодого комиссара совершенно неожиданно – не только для него самого, но и для палача. С тех пор Николя так и не сумел заставить себя смотреть на Сансона как на исполнителя смертных приговоров; он, скорее, видел в нем врача при уголовном суде. Сансон знал, что по традиции он обязан унаследовать фамильную должность; у него не было выбора; оставалось только подчиниться судьбе и следовать по уготованному ему пути. Однако он исполнял свою ужасную работу со всей возможной гуманностью. Обернувшись и увидев Николя и Бурдо, Сансон радостно улыбнулся.

– Господа, я вас приветствую, – произнес он, – и я в нашем распоряжении. Но скажите, не обязан ли я счастью видеть вас трагедии сегодняшней ночи?

По установившейся традиции они пожали друг другу руки; Сансон чрезвычайно дорожил этим рукопожатием, словно оно возвращало его в общество живых людей. Увидев, как оба следователя раскуривают трубки и принимаются дружно вдыхать ароматный дым, он улыбнулся. Появление Семакгюса и его игривая усмешка окончательно разрядили мрачную атмосферу зловещего помещения. Коллеги по врачебному искусству аккуратно разложили инструмент, внимательно проверяя, остры ли лезвия ланцетов и ножниц, хирургических ножей и пил, остроконечных скальпелей и штыковидных ножей. Они также выложили лигатурные иглы, шовные нити, губки, хирургические крючки, трепан, клин и молоток. Николя вместе с Бурдо почтительно взирали на их приготовления. Наконец, все окружили стол, где лежало тело незнакомки. Сансон указал комиссару на труп и с поклоном произнес:

– Начнем, если вам угодно, господин комиссар. Перед нами тело, доставленное на кладбище Мадлен в четверг, 31 мая 1770 года; смерть наступила предположительно в результате катастрофы на улице Руаяль, – начал Николя.

Бурдо вел протокол.

– Тело было обнаружено комиссаром Ле Флоком и инспектором Бурдо в шесть часов утра. Внимание обоих служителей порядка привлекли выраженные следы удушения на шее жертвы. По этой причине поступил приказ доставить тело в Мертвецкую, где…

Он взглянул на часы, и вновь спрятав их в кармашек на груди фрака, продолжил:

– …через полчаса после полудня того же дня было произведено его вскрытие, осуществленное исполнителем смертных приговоров виконтства и округа Парижского Шарлем Анри Сансоном при содействии Гийома Семакгюса, корабельного хирурга, в присутствии вышеуказанных комиссара и инспектора. В первую очередь был произведен осмотр одежды и предметов, принадлежавших жертве. Платье с корсажем спереди и свободной спиной, из светлого желтого шелка хорошего качества…

По мере того, как Николя описывал предметы одежды, Сансон и Семакгюс осторожно снимали их с тела и откладывали в сторону.

– …Корсет из белого шелка, облегающий тело и вырезанный по бедрам, на китовом усе, со шнуровкой сзади…

Сей предмет дамского туалета так плотно облегал тело, что Семакгюсу пришлось ножом разрезать шнуровку.

– …Две юбки, одна из тонкой хлопчатой ткани, вторая шелковая, с двумя карманами, пришитыми изнутри…

Он обыскал карманы.

– Карманы пусты. Серые нитяные чулки. Обувь отсутствует. Никаких дополнительных предметов, ни украшений, ни бумаг, ни каких-либо вещей, на основании которых можно произвести опознание тела, не обнаружено.

Николя вытащил из кармана платок и осторожно развернул его.

– Когда тело жертвы обнаружили на кладбище Мадлен, в зажатом кулаке нашли черную бусину, выточенную, судя по всему, из обсидиана. По общему впечатлению можно сказать, что перед нами труп молодой девушки лет двадцати, не имеющий никаких видимых признаков повреждения, кроме отмеченных ранее следов удушения на шее. Рот открыт, черты лица искажены. Белокурые волосы чистые и тщательно причесаны. Тело также чистое. Господа, теперь ваша очередь.

Николя повернулся к Сансону и Семакгюсу. Те приблизились к столу и внимательнейшим образом осмотрели лежащий перед ними труп несчастной. Они перевернули его, обследовали фиолетовые пятна на спине, затем вернули в прежнее положение. Покачивая головой, Семакгюс провел рукой по животу и выразительно посмотрел на Сансона, который, наклонившись, повторил его жест; схватив лежащий за ним зонд, он уверенными движениями осуществил исследование внутренней полости.

– Без сомнения, так и есть.

– Признаки явные, дорогой собрат, – произнес Семакгюс. – Полагаю, вскрытие подтвердит наше предположение.

Николя вопросительно посмотрел на них.

– Увы, – произнес Семакгюс, – ваша девица давно уже не девственница, и есть все основания полагать, что она уже родила. Вскрытие покажет, насколько верно наше предположение.

Палач кивком подтвердил слова корабельного хирурга.

– Никаких сомнений. Доказательством является отсутствие девственной плевы, хотя далеко не все с этим согласны. Но в данном случае имеет место разрыв уздечки, как часто бывает у женщин, которые родили ребенка.

И он снова склонился к телу.

– Gravis odor puerperii [15]15
  «Дурной запах после родов» (лат.) (примеч. переводчика).


[Закрыть]. Ошибиться невозможно, роды случились несколько дней назад или чуть раньше. Эти полоски на животе свидетельствуют, что кожа его была сильно растянута.

– Равно как и эта темная линия, идущая от лобка к пупку, – продолжил Семакгюс, проводя пальцем по телу. – Набухшие груди также подтверждают наши выводы. Осталось обследовать детали. Подержите ей голову вертикально.

– Заметьте, – произнес Сансон, – что сочленение с первым шейным позвонком не столь подвижно, как бывает обычно.

При виде взрезанной скальпелем плоти Николя поморщился. Так случалось каждый раз: в начале он срочно доставал трубку или принимался лихорадочно нюхать табак, но потом профессиональный интерес побеждал отвращение, и неприглядное зрелище переставало вызывать у него эмоции. Любопытство поддерживалось желанием поскорей прийти к выводам, все разъяснить, приподнять завесу над покрытой мраком тайной. Глядя на тело, он переставал думать о том, что еще совсем недавно оно принадлежало живому существу, и видел в нем всего лишь объект, который нужно тщательнейшим образом обследовать, невзирая на малоприятные звуки и тошнотворные цвета, извлекаемые из его глубин стилетом или зондом. Уподобившись прилавку мясника, неведомый животный механизм являл взору свое внутреннее строение, которое начавшееся гниение вскоре разрушит полностью.

Палач и корабельный хирург продолжали работу, молча указывая один другому на те или иные органы и обмениваясь понимающими взглядами. Завершив исследование, они вернули телу прежний вид. Крупными стежками зашили надрезы, тело вымыли и завернули в большую простыню, и комиссар наложил печати на ее сомкнутые края. Завершив работу, они вымыли руки уксусом и, обсушившись, остались стоять молча; никто не решался заговорить первым.

– Сударь, – наконец, произнес Семакгюс, – здесь вы у себя. Я не намерен вторгаться в пределы вашей юрисдикции.

– Я тоже здесь неофициально, сударь. Однако я согласен сделать заключение; но и вы, сударь, сделайте одолжение, дополняйте мои выводы, и не стесняйтесь перебивать меня.

Семакгюс поклонился в знак согласия.

– Непременно, раз уж вы дали мне позволение.

Сансон принял скромный и сосредоточенный вид, напоминавший Николя позу проповедника во время поста.

– Мне известно, господин комиссар, ваше желание поскорее получить сведения, необходимые для вашего расследования. Полагаю, вы сумеете оценить полученные нами результаты. Перехожу к главному.

И, скрестив на груди руки, он вдохновенно начал:

– Итак, перед нами лежит тело, принадлежащее женщине примерно двадцати лет…

– …необычайно хорошенькой, – ворчливым тоном добавил Семакгюс.

– Во-первых, мы констатировали, что она была задушена. Состояние трахеи, ушибы и внутренние гематомы, образовавшиеся по причине кровоизлияния, подтверждают наши выводы. Во-вторых, жертва недавно родила, хотя точную дату родов мы вам назвать не можем.

– Тем не менее, событие произошло не больше двух-трех дней назад, – добавил Семакгюс. – Состояние половых органов, грудей и также некоторые другие признаки, от описания которых я избавлю ваши уши, позволяют нам это утверждать.

– Наконец, в-третьих, сложно определить время смерти. Тем не менее, состояние трупа наводит на мысль, что, скорее всего, смерть наступила вчера, между семью и восемью часами вечера.

– Также, – произнес Семакгюс, – обмывая тело, мы обнаружили… сухие травинки.

И, разжав ладонь, явил всем несколько былинок. Николя осторожно взял их и завернул в платок вместе с черной бусиной.

– И где именно на теле вы их нашли? – спросил он.

– Везде понемногу, но больше всего на голове, хотя в густых и светлых волосах цвета спелой соломы они были почти незаметны.

Николя задумался. Как всегда, он чувствовал себя готовым стать адвокатом самого дьявола, лишь бы докопаться до истины.

– Даже если жертва скончалась задолго до начала печальных событий на площади Людовика XV, не могли ли вы – заранее прошу меня простить – ошибиться, и нет ли оснований предполагать, что повреждения шеи случайны, получены, когда тело вытаскивали из завалов, и не они стали причиной смерти.

– Мы заявляем совершенно официально, – ответил Сансон, – что эти повреждения были получены при жизни жертвы, и именно они повлекли за собой ее смерть. Не стану утомлять вас подробностями, но характер повреждений не оставляет сомнений. К тому же, одежда жертвы в полной сохранности, а в случае гибели жертвы в давке это было бы невозможно.

– Тем более, – подхватил Семакгюс, – тогда мы не смогли бы объяснить выражение лица и наличие черной крови в легких.

– Как вы считаете, роды прошли нормально? – задал вопрос Бурдо. – Иначе говоря, есть основания предполагать, что был сделан аборт?

– Трудно сказать. Кожные складки в области живота, без сомнения, наличествуют, причем такие, какие бывают у родивших женщин. Впрочем, когда производят аборт на поздних сроках, следы иногда остаются те же, что и при родах, и следы этим тем выраженнее, чем большим был срок беременности.

– Значит, – заключил Бурдо, – мы не можем с точностью сказать, идет ли речь о родах или об аборте при позднем сроке?

– Нет, – ответил Сансон.

Николя принялся размышлять вслух.

– Есть ли у нас основания поместить труп на ледник и приступить к официальному расследованию? Не лучше ли оставить его там, где его обнаружили, и приставить к нему ловкого соглядатая? Ведь тогда его, в конце концов, опознают родственники. Доставив тело сюда, мы нарушили естественный ход событий и усложнили нашу задачу…

Бурдо возразил ему.

– Ну, и как бы мы выглядели с нашими обвинениями? Семья точно подняла бы шум! И прощай вскрытие! Нам бы немедленно доказали, что она погибла в давке. Более того, мы бы никогда не узнали, что несчастная недавно родила! Я предпочитаю истину, увиденную собственными глазами, нежели ту, в которую меня заставляют поверить.

Уверенность инспектора помогла Николя прогнать одолевшие его сомнения.

– К тому же, – заключил Бурдо, – как говорил мой отец, заботившийся о королевской своре для охоты на кабана, теперь мы вооружены, и достойно встретим кабана, даже если он попытается выдать себя за оленя. Но кто бы ни оказался виновником убийства, расследование обещает быть непростым.

– Друзья мои, – начал Николя, – как мне благодарить вас за то, что вы своими знаниями согласились осветить мне путь в этом запутанном деле? Вы знаете, – прибавил он специально для Сансона, – господин де Ноблекур давно приглашает вас на ужин, но вы постоянно отказываете ему.

– Господин Николя, – ответил Сансон, – его приглашение уже делает мне честь и преисполняет меня радостью и признательностью. Возможно, настанет день, когда я приму его.

Оставив Семакгюса и Парижского господина оживленно дискутировать о сравнительных заслугах двух предшественников новой судебной медицины, Беккера [16]16
  Автор «Paradoxum medico-legal», 1704.


[Закрыть]и Баузмана [17]17
  Автор «Vernunftiges Urtheil Von Todtlichen Wunden», 1717.


[Закрыть], комиссар и его помощник, задумавшись, молча спустились по лестнице и вышли под своды Большого Шатле. Разразилась долгожданная гроза, и теперь ручейки грязной воды, несущие отбросы, затопили проезжую часть улицы. Бурдо чувствовал, что Николя что-то беспокоит.

– Я не могу понять, что могло заставить молодую женщину так тесно зашнуровать корсет, – наконец, задумчиво произнес комиссар.

III
«У ДВУХ БОБРОВ»

Прошлое уже ушло, будущее еще не настало,

А настоящее медленно струится между жизнью и смертью.

Ж.Б. Шассинье (1594)

Николя посвистел, и к нему моментально подъехал фиакр. Им предстояло вернуться на площадь Людовика XV, точнее, туда, где сложили тела, дабы отыскать опечаленное семейство, разыскивающее девушку или молодую женщину, ибо у трупа, закутанного в полотно и оставшегося лежать в Мертвецкой, не было обручального кольца.

На улицу Сент-Оноре экипаж ехал по набережным, старательно объезжая притоны, расположившиеся на улицах Пти-Бурбон и Пули, протянувшихся вдоль старого Лувра. Николя созерцал соседствовавшее с королевским дворцом скопление грязных подозрительных лачуг, где процветали всевозможные недуги, как телесные, так и умственные.

Одна сторона улицы Сент-Оноре являла собой череду модных лавок, откуда диктовали моду всему городу. Каждый новый сезон из этих роскошных магазинов искусные ремесленники отправляли в далекие северные королевства, включая Московию, на юг и даже в сераль турецкого султана фарфоровых кукол, причесанных по последней моде, тщательно одетых и с богатым приданым, являвшим собой уменьшенные модели новейших фасонов одежды. Другая сторона, ближе к рынку, была посвящена соблазнам более приземленным. Ресторан в особняке Алигр, знаменитый храм чревоугодия, открытый годом раньше, выставлял в окне окорока и колбасы. Однажды вечером Бурдо повел туда Николя отведать новомодное блюдо – страсбургскую кислую капусту. Это блюдо получило одобрение Медицинского Факультета, характеризовавшего его как пищу «освежающую, помогающую против цинги, производящую очищение лимфы и способствующую кроветворению». Славилась также и тамошняя форель. Выловленную в Женевском озере, ее варили живьем, с приправами и уксусом, и в этом отваре доставляли в заведение; говорили – и де Лаборд это подтверждал – что когда повозка с форелью, отправленная в Версаль, запаздывала, король приказывал задержать обед.

Но вот показались Оранжерея, и возле нее монастырь капуцинов; покрытая черной сланцевой черепицей, крыша монастыря блестела после дождя, отбрасывая серые блики. Фиакр двинулся в сторону улицы Шевийи, затем выехал на улицу Сюрен и вскоре подъехал к кладбищу прихода Мадлен. Подступы к кладбищу охраняли французские гвардейцы; они преграждали доступ на его территорию и прилегавшие к ней улицы плотной мрачной толпе, молчаливо топтавшейся напротив кордона. Экипаж замедлил ход, не в состоянии проехать сквозь скопление людей; Николя постучал кулаком в переднюю стенку кузова, и когда кучер остановился, вышел из кареты. Ему навстречу шагнул человек в черном платье советника: Николя узнал в нем Мютеля, комиссара квартала Пале-Руаяль. Комиссар пожал Николя руку, а двое сопровождавших его помощников поклонились. Один из них, господин Пюисан, отвечал в ведомстве Сартина за спектакли и иллюминацию; другой, господин Оше де ла Терри, являлся его помощником, и оба принадлежали к давним знакомыми Николя.

– Мой дорогой собрат, – начал Мютель, – господам, пребывающим под моим началом, поручено упорядочить процедуру опознания тел. Тут так мало места, что если мы позволим подойти всем сразу, это приведет к очередному столпотворению и новым жертвам. Полагаю, вас прислал к нам на помощь господин де Сартин?

– Не совсем так, хотя мы, разумеется, в вашем распоряжении. Речь идет о расследовании, связанном с обнаруженным сегодня ночью подозрительным трупом. Поэтому нам необходимо посмотреть… Полагаю, у вас есть списки?

– Разумеется, мы составили списки всех, кого удалось опознать по тем или иным признакам; еще есть список тех, кого опознали родственники, и список примет тех, кого мы пытаемся опознать с помощью этих самых примет. У многих лица превратились в бесформенное кровавое месиво, и опознать такие трупы надежды мало. А тут еще и ливень… вряд ли мы сможем долго хранить тела… Но в Мертвецкую они все не поместятся!

Приблизившись к Николя, комиссар, понизив голос, справился о здоровье Сартина.

– Ах, дорогой мой, вы же знаете, simplicitas ас modestiae imagine in altitudinem conditus studiumque litterarum et amorem carminum simulans, quo velaret animium [18]18
  … желая скрыть те чувства, кои действительно обуревают его душу, он, надев маску простоты и скромности, делает вид, что интересуется литературой и питает любовь к поэзии: так ему удастся оставаться непроницаемым… (лат.).


[Закрыть]…и не менять при этом париков…

Когда их слова не предназначались для чужих ушей, оба комиссара, будучи страстными любителями изящной словесности, с удовольствием поддерживали разговор при помощи латинских цитат.

– Bene [19]19
  Хорошо (лат.).


[Закрыть]. Действительно, необходимо выявить виновников! И уверенность, что он это понимает, меня вдохновляет. Конечно, положение серьезное, но он выпутается. Хотелось бы как можно скорее узнать истину. И тогда ложь и зависть увязнут в собственной трясине!

И, подмигнув, добавил:

– Положитесь на меня, я постараюсь выяснить и сообщить вам как можно больше подробностей, связанных с проявленной в эту ночь некомпетентностью.

Понимающе улыбнувшись, Николя подкрепил улыбку дружелюбным взмахом руки. Когда в 1761 году его неожиданно для всех назначили комиссаром Шатле, собратья по ремеслу приняли его настороженно. С тех пор большинство из них прониклись к нему уважением за его собственные достоинства, и, уверенные в его честности и готовности, в случае необходимости, ходатайствовать перед генерал-лейтенантом, охотно делились с ним своими трудностями. Николя никогда не кичился своими успехами и никогда не забывал воздать должное ветеранам ремесла, старшим его по возрасту.

Николя и Бурдо отправились в церковь, где составляли списки. Со всех сторон неслись стоны и рыдания родственников погибших. Приступив к просмотру, инспектор через несколько минут указал Николя на строку, и тот громко прочел:

– «Молодая хрупкая девушка, одетая в шелковое платье соломенного цвета, белокурые волосы, голубые глаза, возраст – девятнадцать лет…»

Он подозвал пристава, составившего список.

– Эта запись последняя. Следовательно, приметы жертвы вы получили совсем недавно. Вы помните, кто их сообщил?

– Да, господин комиссар, ведь дело было четверть часа назад. Какой-то господин лет сорока, а с ним молодой человек. Господин искал племянницу. Он казался очень взволнованным, и даже дал мне карточку своей лавки, дабы я сообщил ему, ежели отыщу девушку.

Сверившись с номером записи, он порылся в картонной коробке, где стопочками лежали разнообразные бумаги.

– Сейчас… так, номер 73… Вот!

И он вытащил украшенный виньетками кусочек картона с нарисованными вверху двумя зверьками с густым мехом. Их пушистые хвосты служили обрамлением гравюры, изображавшей мужчину в шубе и меховой шапке, тянувшего руки к пылающему очагу. Текст карточки гласил:

«Лавка „У двух бобров“. В суровую зиму на улице Сент-Оноре, напротив Оперы, Шарль Гален, меховщик, продает пушнину и меховой товар, а также лучшие в Париже муфты и шубы».

– Племянницу его звали Элоди Гален, – добавил пристав.

Свинцовым карандашом комиссар записал адрес лавки в свою черную записную книжечку.

– Не будем терять времени, – произнес он, – и отправимся по этому адресу.

Когда они садились в фиакр, откуда-то неожиданно вынырнул Сортирнос и схватил Николя за пуговицу фрака.

– Послушай, что я тебе скажу: сегодня городская стража весело провела ночь. Они только и делали, что откупоривали бутылки в окрестных кабачках, обмывая свои новые мундиры. Веселые заведения они тоже не обошли стороной. Так что Полетта из «Коронованного дельфина» может рассказать тебе много интересного. Кстати, она поручила сообщить тебе и господину Бурдо, что ждала вас, и даже приказала никому не отдавать приготовленный вам ужин, и в конце концов он совсем остыл. Но она на вас не в обиде, она понимает, что не сложилось. И еще она мне сказала, что у нее для вас есть новость, и она жаждет вам сообщить ее, дабы доставить вам удовольствие. Словом, она ждет вас сегодня вечером часов в десять, хотя, конечно, такого ужина, как вчерашний, вам уже не видать…

Николя направился к фиакру, но Сортирнос удержал его.

– Не торопись! Посмотри лучше, что раздают на улицах подкупленные мошенники. Кстати, листовка отпечатана за счет города. Об этом мне сообщил один цеховой мастер, когда пользовался моим шале; они печатают их в той же типографии, где эшевены обычно размещают заказы на объявления о торгах и подрядах. Прошу прощения за вид!

И он протянул комиссару мятую бумажку. Николя бросил Сортирносу монетку, и тот, всем своим видом изображая благородное бескорыстие, схватил ее на лету. Автор пасквиля поливал грязью Сартина и первого министра Шуазеля. Николя отметил, что в Ратуше времени не теряли. Обвинения, брошенные в адрес его начальника и министра, оскорбляли его как служителя королевского правосудия и королевского советника. За десять лет он так и не привык к мерзким, источающим ненависть листкам, особенно расплодившимся при последней фаворитке. И хотя он вынужден был признать, что не все в этих листках было ложью, они по-прежнему вызывали у него отвращение. Ему не раз приходилось конфисковывать подобные опусы прямо в типографии и уничтожать их. Однако он понимал, что в лице авторов этих афишек полиция столкнулась с тысячеголовой гидрой, из каждой отрубленной головы которой вырастали две новых.

Впереди вновь показался кордон гвардейцев из караульного отряда. Николя попросил офицера позволить им проехать по улице Руаяль, и фиакр медленно проследовал по направлению к месту разыгравшейся ночью драмы. К этому часу следов трагических событий на улице почти не осталось, если не считать обрывков одежды и одиноких башмаков, которые вскоре, без сомнения, подберут старьевщики. Грозовой дождь размыл темные пятна на земле и омыл камни. Залитые ярким полуденным солнцем траншеи, каменные блоки и неровные углы домов, ставшие виновниками ночной трагедии, сейчас выглядели свидетелями обвинения. Площадь Людовика XV освобождалась от следов катастрофы: команды уборщиков приступили к расчистке пепелища, образовавшегося на месте сгоревших праздничных декораций. Торжественно и величественно высились Посольский дворец и Мебельные склады. Ветер прогнал остатки зловонной гари. Завтра здесь все будет как обычно, словно ничего не произошло. В ушах Николя зазвучали предсмертные крики, и он в который раз задумался о последствиях бедствия, постигшего парижан вместо обещанного праздника. Чтобы попасть на улицу Сент-Оноре через пассаж Оранжери они поехали вдоль Мебельных складов, и вскоре фиакр остановился возле поворота на улицу Валуа, перед лавкой, где на фасаде красовалась вывеска «У двух бобров». В большом окне, обрамленном резной деревянной рамой, были выставлены картины со сценами охоты: трапперы и дикари преследовали всевозможных зверей во всех частях света. Решетка в виде частокола, увенчанного позолоченными шишечками, защищала стекло, за которым в полумраке проступали искусно расставленные чучела животных. Николя указал Бурдо на оголенные манекены.

– В конце весны шкуры и меховые изделия убирают от жары в прохладные подвалы, а чтобы их не испортили насекомые, окуривают ароматическими травами.

– И это очень мудро. Однако, какая красивая женщина…

– Что-то вы слишком любопытны…

Николя толкнул дверь лавки. Раздалась чистая переливчатая трель колокольчика. В нос им ударил резкий запах дикого зверя. Николя немедленно вспомнил шкаф в замке Ранрей, куда он мальчишкой любил забраться во время игры и сидеть там, зарывшись лицом в меха маркиза, своего крестного. За прилавком из светлого дуба стояла довольно молодая темноволосая женщина в платье из серой тафты с широкими кружевными манжетами; склонившись над листом бумаги, она с суровым лицом разглядывая его. Когда она подняла голову, Николя поразила белизна ее кожи. Женщина гневно воззрилась на молоденькую девушку, скорее, даже девочку, в чепце и переднике, какие обычно носит прислуга. Судя по понурому виду девушки и покорно опущенной голове, ее застали на месте неведомого Николя преступления. На некрасивом, но смышленом подвижном лице явственно читалась непокорность маленького загнанного зверька.

– Мьетта, девочка моя, вас либо обокрали, либо вы сами воровка.

– Но, сударыня… – принялась канючить девчонка, теребя угол передника.

– Замолчите, у меня голова от вас болит. Вы мерзавка!

Взгляд женщины упал на ноги служанки.

– Где вас носило, вы только посмотрите на свои башмаки… А лицо! Оно такое же грязное, как и ваше платье! Кто бы мог подумать, что в почтенном доме…

Тут она заметила Николя.

– Прочь отсюда, негодница! Господа, чем обязана вашему визиту? В этом сезоне у нас есть, что вам предложить, и по очень выгодным ценам. Накидки, шубы, плащи, муфты. У нас есть все, что станут носить осенью. А также, специально для ваших дам, превосходные соболя, привезенные с севера. Сейчас я позову мужа, господина Галена, и он вам все подробно расскажет о нашем товаре.

Женщина скрылась за боковой дверью, украшенной наборным деревянным орнаментом, а Бурдо проворчал:

– Вот уж кто явно не станет портить себе кровь из-за пропажи племянницы!

– Не стоит делать поспешных выводов, мы еще окончательно не установили личность нашей незнакомки. Просто у нее есть склонность к коммерции, – примиряющим тоном произнес Николя.

Он остерегался делать выводы на основании первых впечатлений, хотя опыт и подсказывал ему, что они самые верные.

Женщина вернулась и пригласила их проследовать в комнату, служившую, скорее всего, ее супругу конторой. За деревянным столом, заваленным образцами мехов, сидел, скрестив руки, мужчина средних лет. Рядом, опершись на спинку его кресла, словно на карауле, стоял молодой человек. Николя, которого любые неожиданные ощущения тотчас настораживали, отчетливо почувствовал хорошо знакомый запах: так пахнут загнанные животные и обвиняемые на допросе. Неуловимый для всех остальных, этот запах смешивался с едким, затхлым запашком, исходившим от мехов и пропитавшим весь воздух в лавке. Напряженные лица обоих мужчин никак не вязались с обликом честных коммерсантов, готовых расхвалить свой товар. Первым заговорил тот, кто был постарше.