Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

– Представьте себе, этот полномочный посол, представляющий курфюрста Пфальцского, орет мне в ухо, что он не может сидеть вместе с другими послами, потому что, у него, видите ли, из-за этого будут неприятности, ибо при его дворе сочтут, что он таким образом позволил нанести оскорбление своему государю. Ну, скажите мне, разве я когда-нибудь оскорблял хоть какого-нибудь государя? И все попытки переубедить его успеха не имеют.

Секретарь безнадежно развел руками.

– Мне не хотелось бы вас затруднять, – начал Николя, – но если бы нашелся уголок, откуда бы я мог видеть всю площадь…

– Я все понял. Если я не найду вам подходящего места, господин де Сартин меня не простит.

– Можете рассчитывать на меня: я произнесу речь в вашу защиту.

– Вы, как всегда, великодушны. Не будет ли вам угодно проследовать на террасу? Вечер обещает быть теплым, оттуда вам будет все прекрасно видно, и… вы снимете камень с моей души, ибо я действительно не представляю, куда бы я мог вас втиснуть.

Подозвав лакея, он вручил ему массивный ключ.

– Эти господа – мои друзья, проводи их на террасу по малой лестнице. Дверь не запирай, ключ оставь наверху, на случай, если мне придется отправить туда еще кого-нибудь. О Боже, вон идет граф де Фуэнтес, посол Испании! Меня здесь нет! Я больше не могу видеть его надменную физиономию. Вот уж кто точно найдет себе отдельное место!

И, сделав пирует вокруг собственной оси, Лабриш умчался вприпрыжку. Николя и Семакгюс проследовали за лакеем через анфиладу гостиных, заполненных обладателями приглашений. Майор Ланглюме, с приклеенным к виску кусочком пластыря из мягкой тафты, что-то бодро излагал окружившим его женщинам; заметив комиссара, он бросил на него убийственный взор. Наконец, поднявшись по многочисленным лесенкам, Николя и Семакгюс добрались до самого верха и вышли на крышу.

На темном небе загорались первые звезды. Они стояли молча, заворожено созерцая раскинувшуюся перед ними картину. Вдалеке, по направлению к Сюрену, словно рисунки на китайском шелке, на пурпурном фоне полос, прочерченных последними отблесками заходящего солнца, чернели контуры окружавших столицу холмов. Темные воды Сены сверкали, отражая городские огни. Количество зрителей, собравшихся на площади Людовика XV, поразило приятелей. Площадка, специально оставленная вокруг статуи, с каждой минутой заполнялась напирающей толпой. Видневшиеся там и тут пустые пространства свидетельствовали о множестве незасыпанных ям и траншей. Николя, всегда подмечавший даже самые ничтожные детали, с беспокойством отметил, что беспорядочное скопление экипажей и лошадей на набережной Тюильри уже распространилось за пределы набережной. Семакгюс опередил его, высказав те же мысли, что обуревали и Николя:

– По окончании представления народ повалит домой, но добираться ему придется не просто и не быстро. Все они пришли в разное время, но уйти захотят в один и тот же час, что в лучшем случае сулит нам толкучку и неразбериху.

– Гильом, я в восторге от вашей проницательности, «твои слова я оценил вполне: на вражьи умыслы глаза раскрыл ты мне» [6]6
  Расин, «Гофолия», пер. Ю.Б. Корнеева (Примеч. пер.).


[Закрыть]. И да будет угодно Небу подсказать Биньону, что ему следует хорошенько подумать и организовать выезд так, чтобы все могли беспрепятственно покинуть площадь. Полагаю, у нашего приятеля Лабриша возникнет немало сложностей с их превосходительствами, когда те станут торопиться отбыть восвояси.

Николя прошел в правый угол террасы, и, к великому ужасу Семакгюса, перемахнул через балюстраду и распластался на каменном выступе карниза; держась одной рукой, он продвинулся вперед и свесил голову вниз. Под ним бурлила улица Руаяль; из-за огромного скопления народа движение там совсем остановилось.

– Уходите оттуда, – с беспокойством произнес Семакгюс. – Одно неловкое движение – и падение вам обеспечено. Глядя на вас, у меня у самого коленки дрожат.

Он протянул Николя руку; тот схватил ее, и, крепко сжимая, поднялся, а затем с легкостью перепрыгнул через массивные столбики балюстрады.

– В детстве я часто испытывал себя на храбрость на прибрежных утесах Пенестена; только там было гораздо опаснее, потому что дул сильный ветер.

– Ох, уж эти мне бретонцы! Не устаю поражаться их безрассудству.

Собеседники умолкли, захваченные великолепием зрелища, кое являла собой окутанная синей мглой надвигавшейся ночи площадь Людовика XV.

– Вы успели полюбоваться на кареты дофины? Весь Париж только их и обсуждает. Говорят, они делают честь вкусу Шуазеля, который не только заказал их, но неустанно наблюдал за исполнением заказа.

– Я их видел. По-моему, они слишком помпезны. Впрочем, получив такой подарок сегодня, завтра покажется в розовом свете.

– О! О! – защелкал языком Семакгюс. – Непременно воспользуюсь вашим остроумием.

– Это четырехместные берлины. Одна обита плотным пунцовым бархатом с золотыми вышивками на темы четырех времен года; кузов второй обтянут синим бархатом, а золотые вышивки представляют четыре стихии. Навершия и империал украшены цветами, покрытыми тончайшей позолотой различных оттенков; лепестки цветов трепещут при малейшем движении.

– Полагаю, стоили они недешево?

– Знаете, что ответил контролер финансов, когда обеспокоенный король спросил его, во что ему обойдутся эти празднества?

– Нет. А что ответил аббат Террэ?

– «Ни во что, сир».

Они еще продолжали смеяться, когда глухой рокочущий звук возвестил о начале представления; следом до них долетел радостный вопль толпы. Окруженная жирандолями, статуя короля в центре площади расцвела сотнями огней, а новые залпы спугнули голубей, дремавших под крышей Тюильри и Мебельных складов. Однако ожидаемого за прелюдией салюта не последовало, и толпа, восхищенная первыми аккордами фейерверка, но не получившая продолжения, начала недовольно роптать. В небо вновь взлетели несколько ракет, но они не взорвались, а, описав неверную траекторию, упали и рассыпались с сухим треском. В мгновенно наступившей тишине на удивление отчетливо прозвучали команды и резкие окрики фейерверкеров Руджиери; затем визгливое шипение вновь заглушило голоса, и еще одна ракета безрезультатно взвилась в воздух и исчезла из виду. Но как только в небе появился роскошный веер в форме павлиньего хвоста, расцвеченного золотом и серебром, как все забыли о неудачных попытках, и праздник обрел новое дыхание. Толпа бешено зааплодировала. Семакгюс все еще ворчал себе под нос; Николя знал, что, несмотря на добродушный нрав, корабельный хирург, как и многие почтенные парижане, был скор на критику.

– Орудия не пристрелянные, никакой очередности, исполнение ниже среднего. Если бы они сопровождали свои выстрелы музыкой, ни за что бы не попали в такт. Народ недоволен, и он прав. Нельзя обманывать народ, выдавая жалкие потуги за обещанный праздник; когда народ чувствует себя одураченным, это ни к чему хорошему не приводит.

– Однако, в последний понедельник «Газет де Франс» сообщила, что Руджиери заранее все проверил. Проведенные им испытания вызвали восторг знатоков; его огненное зрелище сравнили с фейерверком Торре в Версале, и отнюдь не в пользу последнего.

Залпы продолжались, однако большинство из них успеха не имели; ракеты, взрываясь, рассыпали лишь жалкие горстки огней. Неожиданно одна из взмывших в небо ракет ярко вспыхнула, зашипела, остановилась, и, перевернувшись, стремительно понеслась вниз, прямо на бастион, где хранились резервные фейерверочные запасы. Сначала ничего не произошло, а потом над бастионом показались черные клубы дыма, сопровождаемые потрескиванием и искрами пламени. Люди, окружавшие деревянное строение, шарахнулись назад, и их движение волнообразно распространилось дальше, во все стороны. Взрывы участились; внезапно из бастиона вырвался гигантский сноп пламени.

– Резервные ракеты и букет вспыхнули раньше времени, – подвел итог Семакгюс.

На озарившейся холодным белым светом площади Людовика XV стало светло как днем. Застывшие, словно зеркало, воды Сены отражали потоки света, серебряным дождем падавшие на землю. Изумленную подобной развязкой толпу охватили противоречивые чувства; никто не знал, что и думать. Тем временем огонь пожирал Храм Гименея и превращал построенные декорации в пепелище, откуда время от времени вырывались редкие ракеты. Растерявшиеся люди отчаянно вертели головами, пытаясь понять, что произошло, однако наталкивались лишь на вопросительные взгляды стоявших рядом соседей. Огонь забирал все большую власть, а фейерверк угасал: жалобное шипение и шуршание не сумевших взлететь ракет более всего напоминало агонию. Перегнувшись через балюстраду, Николя неотрывно глядел вниз. Тревожное и сосредоточенное выражение его лица повергло Семакгюса в трепет.

– Похоже, никто не собирается тушить пожар, – произнес Николя.

– Боюсь, как бы народ не решил, что этот неудавшийся сюрприз является частью праздника. На мой взгляд, сие зрелище вполне величественно, и его можно счесть запланированным заранее, – мрачно отозвался Семакгюс.

Внезапно людская масса пришла в движение, словно какой-то порочный гений бросил в толпу горсть семян раздора. К звукам рвущегося на месте фейерверка и треску горящих декораций добавились испуганные крики и призывы о помощи.

– Смотрите, Гийом, – воскликнул Николя, – вон едут пожарные кареты! Но лошади испугались шума и понеслись вскачь!

Со стороны Тюильри и Елисейских полей, из двух улиц – Оранжери и Бон-Морю, пролегавших параллельно улице Руаяль, вылетели несколько повозок, запряженных тяжеловесными першеронами. Мчащиеся в страхе кони опрокидывали все на своем пути.

Последующие события навсегда запечатлелись в памяти Николя; в любую минуту он мог вспомнить мельчайшую подробность разыгравшейся на площади драмы. Зрелище напомнило ему одну старинную картину из королевской коллекции в Версале. На той картине, изображавшей поле битвы, где сражались несколько сотен человек, была прорисована каждая деталь: волосы, одежда, вооружение, поза и даже выражение лица. Рассматривая полотно, он обнаружил, что если разбить его на мелкие квадратики, получится несколько сотен крохотных полотен, кои, несмотря на уменьшенные размеры, все так же совершенны по своему исполнению. Сейчас с террасы Посольского дворца ему четко были видны мельчайшие подробности происходившего внизу действа. Ситуация менялась каждую минуту. Под напором повозок часть зрителей подалась назад. Несколько человек упали в незасыпанные траншеи. Николя вспомнил, что уборка площади и прилегающих к ней участков началась только 13 апреля нынешнего года, и до сих пор не закончена. Тут Семакгюс привлек его внимание к другой части площади. Приглашенные, прибывшие в Посольский дворец полюбоваться фейерверком, начали покидать здание, и возницы, чьи экипажи стояли в беспорядке на набережной Тюильри, двинулись навстречу своим господам, расчищая дорогу ударами кнута. Люди, попавшие в тиски между пожарными телегами и каретами, стали падать в канавы. Друзья также заметили несколько подозрительных типов, которые, обнажив шпаги, набрасывались на перепуганных буржуа и отбирали у них кошельки.

– Вот, что я вам говорил? – воскликнул Семакгюс, так и не дерзнувший приблизиться к парапету. – Мошенники из предместий тут как тут!

– Сейчас это не самое страшное. Гораздо хуже, что на набережную Тюильри уже не пройти, а мост Кор-де-Гар, выходящий в сад Тюильри, перекрыт. Остается единственный выход – улица Руаяль. Все словно специально сделано для того, чтобы устроить давку.

– Смотрите, толпа пытается прорваться на набережные! Люди давят друг друга, стремясь пробраться на берег реки. Господи, упали уже не меньше дюжины! Завтра сеть в Сен-Клу будет полна трупов [7]7
  Сеть, перегораживавшая Сену на выходе из Парижа в районе Сен-Клу, куда течение приносило все, что попадало в воду.


[Закрыть], и мертвецкая заполнится до отказа.

Паника ширилась. Ошалевшая толпа отхлынула назад. Но люди, не успевшие занять места на площади, не оценили возникшей опасности и продолжали неспешно двигаться в сторону улицы Руаяль, намереваясь вкусить вторую порцию обещанных удовольствий: пойти на бульвары и насладиться иллюминацией и соблазнами ярмарки. Туда же устремились и те, кто оказались зажатыми в центре площади, нисколько не предполагая, что там неминуемо образуется еще большая давка. Экипажи преграждали проход. С разных сторон до Николя доносились крики, однако шум, создаваемый десятками тысяч зрителей заглушал отдельные голоса, предвещавшие близящееся несчастье.

Желая разглядеть, что происходит на улице Руаяль, Николя вновь перегнулся через парапет. Увиденное превзошло его худшие опасения, и он крикнул Семакгюсу:

– Если сейчас не остановить движение, пас ожидает катастрофа. Хаос уже начался. Все, кто хотят покинуть площадь, устремились на улицу Руаяль; видите, до самого рынка Дагессо она черна от людей. Туда же рвется толпа, жаждущая попасть на бульвары.

В эту минуту прозвучал разноголосый вопль, послышались крики о помощи. С ужасом Николя смотрел, как два людских потока ширились и со скоростью клинка, свободно выходящего из ножен, стремились навстречу друг другу. Из-за выступов предназначенных под снос домов посреди улицы Руаяль образовалось сужение, напоминавшее воронку, и те, кто попадал в нее, уже не могли двигаться ни вперед, ни назад. Брошенные на земле каменные плиты еще больше осложняли проход. Николя видел, как первые жертвы упали на дно открытых траншей, и тут же за ними последовали все, кто не смог удержаться на краю. Вскоре рвы заполнились телами несчастных; в неверном свете фонарей он отчетливо различал искаженные воплями ужаса рты. Мужчины, женщины и дети, пытаясь вырваться вперед, спотыкались, падали, и, не успев подняться, исчезали под телами таких же несчастных, затоптанных теми, кто шел следом. Тех, кто сумел удержаться на ногах, сдавили так сильно, что у них шла носом кровь. Превратившаяся в западню улица Руаяль, подобно Молоху, пожирала парижан. Высившаяся в центре площади статуя короля, казалось, покачивалась посреди покрытого пеплом озера лавы, где, словно напоминания о неудавшемся празднестве, кое-где догорали угольки.

– Нужно оказать помощь пострадавшим, – произнес Николя.

Вместе с Семакгюсом он поспешил к дверце, ведущей на малую лестницу. Но все их попытки открыть ее успеха не имели. Пришлось признать, что дверь заперта снаружи.

– Что будем делать? – спросил Семакгюс. – Вы-то, понятно, можете лазать по стенам, как кошка, но меня увольте, я за вами не последую.

– Успокойтесь, спуститься по фасаду дворца, не обладая кошачьими когтями, действительно, невозможно. Однако у меня имеется кое-какой инструмент.

Порывшись в кармане, он вытащил складной ножик с несколькими лезвиями. Открыв одно из них, похожее на тонкий стилет, он вставил его в замочную скважину и попытался отодвинуть язычок; но какой-то посторонний предмет помешал ему выполнить эту операцию. В ярости он пнул ногой дверь, и, замерев, задумался.

– Что ж, раз иного пути нет, надо попытаться воспользоваться каминной трубой. Но для этого нужны веревки, так что давайте их поищем.

Впустую осмотрев все углы, Николя по чугунной лесенке поднялся к краю монументальной каменной трубы. Выдрав лист из своей записной книжечки, он высек искру, поджег бумажку и бросил ее в трубу. Маленький факел полетел вертикально вниз и вскоре приземлился: видимо, дальше дымоход менял направление.

– В трубе я разглядел скобы, с их помощью я точно смогу спуститься. Самое худшее, что может случиться, – это я могу застрять. Но в таком случае я вернусь обратно. Гийом, вы остаетесь здесь.

– А что мне еще остается делать? С моей корпулентностью я в эту дыру не протиснусь.

Гул, долетавший с площади, все чаще прерывался жалобными криками и плачем. Николя быстро скинул фрак и снял башмаки.

– Я не хочу портить костюм, лучше вы его покараульте. Это ужасно: знать, что внизу начинается паника, и не иметь возможности предотвратить ее…

Вытащив из кармана огарок свечи и взяв его в зубы, Николя отдал фрак насмешливо взиравшему на его одеяние Семакгюсу: хирург не уставал удивляться количеству полезных предметов, хранившихся в карманах его друга. Благодаря скобам, поставленным для облегчения работы трубочистов, спуск оказался на удивление легким. Но Николя одолевали сомнения: сумеет ли он протиснуться и дальше? Разменяв третий десяток, он утратил хрупкую мальчишескую фигуру, чему немало способствовали обеды Катрины и Марион, а также пирушки в парижских кабачках вместе с верным помощником Бурдо, любителем, как и он, сытной простонародной кухни. Тут он коснулся ногами пола: труба кончилась. Перед ним открывались два дымохода, один из которых брал начало под сводами другого. Он решил выбрать ход с меньшим уклоном, полагая, что так скорее доберется до каминов верхнего этажа. Не имея возможности взять свечу в руку, он зажег ее и втиснул между скобой и стенкой. Придется вслепую ползти в темный проход, где, чем дальше, тем тьма становилась гуще.

Понимая, что вполне может застрять в этой каменной кишке, он усилием воли отогнал от себя дурные предчувствия. Поразмыслив, он решил, что складки рубашки могут помешать его продвижению, и снял рубашку. Наверху Семакгюс не своим от страха голосом давал ему советы, долетавшие до него искаженные эхом. Он перевел дух и, просунув вперед ноги, проскользнул в проход. Почувствовав, что скользит по чему-то жирному, он на мгновение утратил ощущение времени и пространства. Возвращение к действительности было скорым и болезненным: его плечи упорно не хотели протискиваться дальше. В течение долгого времени он выгибался, словно кот, приподнимая то одно плечо, то другое. Ему вспомнился «человек-змея», акробат, увиденный им на последней ярмарке в Сен-Жермене. Наконец, ему удалось обрести необходимую позу, и он провалился в скользкий проход. Почувствовав под ногами пустоту, он изогнулся всем телом, и, оттолкнувшись от стен, выскользнул из дымохода и упал на пирамиду из поленьев, сложенную в очаге огромного камина. Под тяжестью его веса пирамида рухнула, и он стукнулся головой о бронзовую накладку с гербом Франции. Убедившись, что гербовый щит не причинил ему особого вреда, он осторожно поднялся с пола, и, ощупав себя, пришел к заключению, что если не считать нескольких царапин, он цел и невредим. Подойдя к большому зеркалу в гипсовой раме с цветочным узором, он не узнал себя: в рваных штанах до колен и перемазанный сажей, он походил на пугало. Пройдя через комнату с голыми стенами и без мебели, напоминающую, скорее, дортуар в казарме, нежели дворцовый покой, он открыл дверь и очутился на этаже, где находились гостиные с балконами, куда, словно пчелы из разворошенного улья, с гудением слетелась толпа приглашенных. Одни прилипли к окнам, отталкивая друг друга, чтобы лучше рассмотреть, что творилось на площади, другие о чем-то оживленно рассуждали. Николя показалось, что он очутился среди механических кукол, пытавших представить какую-то непонятную пьесу, то ли комедию, то ли балет, но так как в механизмах что-то расстроилось, то куклы, не меняя выражения лица, без устали повторяли одни и те же движения. Никто не обращал на него внимания, хотя его испачканный сажей торс резко выделялся среди разряженной толпы. Отыскав лестницу, ведущую на крышу, он уже собрался подниматься, как сверху до него донесся хрипловатый голос Семакгюса вперемежку с визгливыми интонациями Лабриша. Эти двое так быстро спускались по лестнице, что, не сумев остановиться, рухнули в объятия Николя. События на площади приобретали поистине катастрофический размах. Де Секвиль отправился за Николя, но замочная скважина оказалась забитой какой-то штучкой из позолоченного металла, напоминавшей штырь. Лабриш отдал находку комиссару. Ключ от двери валялся на полу. Очевидно, устроитель этой дурацкой шутки хотел позабавиться за счет зрителей, устроившихся на террасе. Однако он непременно отыщет виновника, ибо это, без сомнения, какой-нибудь наглец-лакей или один из тех сорванцов в голубых ливреях, которые, несмотря на юный возраст, уверены, что раз они обслуживают самого короля, то им все позволено.

– Господин комиссар, – добавил Лабриш, – пожалуйста, помогите мне навести порядок. Давка ужасная, у нас есть раненые, и мы не знаем, что делать. Раненых становится все больше, их доставляют без перерыва. Городских стражников нигде нет. Как только начались беспорядки, их начальник, майор Ланглюме, заявил, что идет отдавать распоряжения, и исчез. С тех пор его никто не видел. Хуже всего, что, судя по долетающим со всех сторон слухам, в толпу замешались бандиты, нападающие на честных граждан.

И он понизил голос.

– Многие из наших гостей вытащили шпаги, чтобы побыстрее пробраться через скопление народа, и это привело к жуткому побоищу; к его жертвам добавились жертвы, угодившие под колеса карет, возницы которых, прокладывая себе путь, пустили коней в галоп. Граф д'Аржанталь, посланник Пармы, вывихнул плечо, а аббата Разе, министра князя-епископа Базельского, опрокинули на землю и изрядно потоптали.

– Надеюсь, вы известили господина де Сартина о том, что происходит на площади? – спросил Николя.

– Я отправил к нему гонца. Может, начальник полиции уже в курсе, насколько положение серьезно.

Двое мужчин внесли на руках женщину в платье с широкой фалбалой; нога ее изогнулась совершенно противоестественным образом, на месте лица виднелось кровавое месиво. Надеясь, что пострадавшая всего лишь потеряла сознание, Семакгюс бросился к ней, но после короткого осмотра развел руками, отрицательно качая головой. А во дворец несли все новые и новые тела с вывернутыми и безжизненно повисшими конечностями. Довольно долго все трое усиленно помогали размещать раненых и по возможности оказывали им первую помощь теми скудными средствами, что нашлись под рукой. Николя ждал гонца, посланного к Сартину. Видя, что гонца все нет, он надел вернувшийся к нему фрак и решил выбраться наружу, чтобы на месте оценить размеры катастрофы. Следом за ним двинулся и корабельный хирург.

Пробиваясь сквозь снующих во все стороны людей, среди которых они к великому изумлению заметили несколько праздных зевак, Семакгюс и Николя добрались до площади Людовика XV. Мощный гул праздника смолк, теперь со всех сторон доносились стоны и крики. Николя нос к носу столкнулся со своим помощником инспектором Бурдо, руководившим действиями отряда городского караула.

– Наконец-то, Николя! – воскликнул тот. – У нас голова идет кругом! С пожаром справились, водяные насосы качали воду из резервуаров Мадлен и рынка Сент-Оноре, и, слава Богу, воды хватило. Бандиты разбежались, остались мошенники, пытающиеся грабить мертвых. Мы собираем тела жертв, и тех, кого удалось опознать, относим на бульвар.

Бурдо выглядел усталым и удрученным. После ночного побоища огромная эспланада являла собой жуткое зрелище. Клубы плотного едкого дыма вихрем вздымались вверх, но, гонимые порывистым ветром, вновь опускались вниз, окутывая фонари черным похоронным крепом. В центре площади, словно зловещий эшафот, торчал остов триумфального сооружения. Застыв между двумя обгоревшими колоннами, бронзовый монарх, неустрашимый и бесстрастный, свысока взирал на раскинувшее у его ног пепелище. «Всадник Апокалипсиса!» – прошептал Семакгюс, заметив взгляд Николя. Слева, где начиналась улица Руаяль, вдоль здания Мебельных складов выкладывали трупы; спасатели обыскивали их, пытаясь произвести опознание личности, а потом писали на табличке имя, чтобы облегчить поиски родственникам. Бурдо и его люди сумели навести некое подобие порядка. Отгородив по периметру ту часть улицы, где из траншей доносились стоны упавших туда людей, волонтеры начинали осторожно извлекать потерпевших. Установилась живая цепочка. Всех, кого поднимали на поверхность, внимательно осматривали, и если несчастная жертва еще дышала, ее отправляли дальше, на импровизированные пункты неотложной помощи, организованные прибывшими врачами и аптекарями, пытавшимися сделать поистине, невозможное. В ужасе Николя смотрел, с каким трудом тела вытаскивали из канав; люди падали друг на друга, верхние придавливали своей тяжестью тех, кто оказался внизу, образуя кладку из человеческих тел, и разделить кирпичи этой кладки требовало больших усилий. Очень скоро он точно мог сказать, что большинство несчастных принадлежало к малосостоятельным слоям населения города. У многих были раны, явно нанесенные шпагой или тростью.

– Самые сильные и богатые, как всегда, спасались за счет других! – возмущался Бурдо.

– Мошенники тоже сорвали свой куш, – вздохнул Николя. – Свою лепту в избиение несчастных внесли фиакры и кареты, а скольких погубили те, кто ценой чужой крови проложили себе путь!

До рассвета они помогали извлекать из ям раненых и погибших. А когда взошло солнце, Семакгюс отвел комиссара и Бурдо в тот угол кладбища Мадлен, где складывали мертвые тела. С растерянным видом он указал на тело молоденькой девушки, лежащее в окружении двух трупов стариков. Опустившись на колени, он обнажил шею девушки, и все увидели отпечатавшиеся с двух сторон синеватые следы пальцев. Затем, приподняв голову, он показал обезображенный гримасой открытый рот, и развел руками; голова со стуком упала на песок. Комиссар посмотрел на Семакгюса.

– Странные, однако, повреждения у трупа, который хотят выдать за раздавленную в панике жертву.

– Вот и мне так кажется, – согласился хирург. – Собственно, она погибла отнюдь не в давке: ее попросту задушили.

– Пусть ее тело положат отдельно, а потом доставят в Мертвецкую. Бурдо, надо предупредить нашего друга Сансона.

Николя взглянул на Семакгюса.

– Вы же знаете, во всем, что относится к вскрытию, я доверяю только ему… и, разумеется, вам.

Он тщательно осмотрел одежду жертвы, но ничего особенного не обнаружил – разве только прекрасное качество ее одежды и белья. Ни платка, ни сумочки, ни драгоценностей. Заметив, что одна рука сжата в кулак, он разжал ее и обнаружил черную бусину из гагата или обсидиана. Он взял ее, завернул в платок и сунул в карман. Вернулся Бурдо с двумя носильщиками и носилками.

Разглядывая искаженное лицо жертвы, они внезапно ощутили смертельную усталость. Об ужине у Полетты никто даже не вспомнил. В тяжелом воздухе облаченного в траур утра, явившегося на смену кровавой ночи, пахло грозой; лучи раннего солнца не сумели пробиться сквозь серую туманную мглу, окутавшую Париж и размывшую его границы. Казалось, столица не в силах проснуться после разыгравшейся трагедии, слухи о которой стремительно распространялись по городу и уже докатились до двора; события этой страшной ночи обсуждали во всех кварталах и предместьях, а в Версале известие о них омрачило пробуждение старого короля и юной парочки.