Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Полагаю, господа, желают воспользоваться нашими скидками? У меня есть товары, которые их явно заинтересуют…

Николя прервал его.

– Вы – Шарль Гален, меховщик и торговец пушниной? Сегодня утром на кладбище Мадлен, вы, если я не ошибаюсь, оставили заявление, где указали, что у вас пропала девятнадцатилетняя племянница, Элоди Гален.

Он заметил, как молодой человек так сильно сжал спинку кресла, что рука его побелела.

– Совершенно верно, сударь. А вы, сударь…?

– Николя Ле Флок, комиссар Шатле, а это мой помощник, инспектор Бурдо.

– У вас есть новости о моей племяннице?

– К сожалению, должен вам сообщить, что я лично обнаружил тело, полностью соответствующее тем приметам, которые вы описали приставу на кладбище Мадлен. Поэтому, сударь, я попросил бы вас поехать со мной в Большой Шатле, где мы проведем процедуру опознания искомого тела. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше.

– Бог мой! Но почему в Шатле?

– Жертв оказалось так много, что часть из них отвезли в морг.

Молодой человек опустил голову. Несмотря на изрядное сходство с отцом, черты лица его отличались крайней невыразительностью: приплюснутый нос, маленькие водянистые глаза, сидевшие глубоко в орбитах, светлые каштановые волосы. Время от времени он втягивал в себя щеки и, видимо, закусывал и терзал их зубами. Отец его держался более уверенно, и на лице его не отражалось никаких эмоций, и только на висках, по краям парика, предательски поблескивали капельки пота. Оба, отец и сын, были во фраках из легкой светло-коричневой ткани.

– Я и мой сын Жан идем с вами.

– На улице нас ждет фиакр.

Когда они вчетвером выходили из дома, мужеподобная толстуха в утреннем неглиже, непричесанная и с помятым лицом, бросилась к меховщику, и, вцепившись в отвороты его фрака, затрясла его как грушу, выкрикивая визгливым голосом:

– Шарль, не смейте ничего от меня скрывать! Где наша птичка, наша красавица? Кто эти люди? Что вы от меня утаили? Это невыносимо! В этом доме с нами никто не считается, а ведь я… Нет, я умру, умру прямо сейчас…

Осторожно высвободившись из ее цепких рук, Шарль Гален усадил ее на стул, и она немедленно принялась рыдать.

– Простите ее, сударь, это моя старшая сестра Шарлотта, она очень огорчена отсутствием племянницы.

Обернувшись к жене, бесстрастно наблюдавшей за разыгравшейся сценой, он произнес:

– Эмилия, принесите немного флердоранжевой воды нашей сестре. Я пойду с этими господами, но скоро вернусь.

Вместо ответа Эмилия Гален пожала плечами. Они вышли и сели в фиакр. Отметив, что Гален ничего не сказал домашним о причине их визита, Николя задался вопросом, хотел ли он таким образом оградить своих близких от лишних волнений, или же участь юной девушки им всем глубоко безразлична. Видимо, Гален женат вторым браком, ибо его сын всего на несколько лет моложе его супруги. Тогда безразличие госпожи Гален вполне объяснимо. Сын, напротив, выглядел взволнованным, скорее даже, встревоженным, что вполне могло объясняться как родственным, так и иным чувством, питаемым им к погибшей. Отец либо умел держать себя в руках, либо предполагаемая смерть близкого ему человека не слишком волновала его. Но это всего лишь догадки, ибо Николя пока еще ничего не знал о семействе Гален. Расследование начиналось, как всегда, с многочисленных вопросов. В первую очередь предстояло опознать тело. Пассажиры фиакра ехали молча. Сидевший напротив сына Николя видел, как тот машинально выщипывал ворс из плюшевой обивки дверцы. Бурдо притворился спящим, но сыщик знал, что из-под полуприкрытых век он зорко следит за меховщиком. Шарль Гален сидел неподвижно, вперив взор в пустоту.

По прибытии в Шатле от равнодушия меховщика не осталось и следа. Опираясь на руку сына, Шарль Гален осторожно спустился по каменной лестнице старой тюрьмы; Николя подвел их к большому полотняному свертку, опечатанному им сегодня утром; сейчас сверток доставили из соседнего погреба. Повернувшись спиной к Галенам, комиссар снял печати, а потом открыл лицо умершей. Неожиданно он услышал глухой стук, и, обернувшись, увидел, как сын упал в обморок. Срочно призванный папаша Мари влил в рот молодого человека несколько капель своего чудодейственного пойла, а дабы усилить его живительное воздействие, влепил пару звонких пощечин. Лечение оказалось эффективным: сын Галена вздохнул, очнулся и привратник проводил его во двор подышать воздухом. Шарль Гален вознамерился последовать за ним, но Николя удержал его.

– Сударь, не волнуйтесь. У папаши Мари огромный опыт, ему не раз приходилось приводить в чувство свидетелей, так что он позаботится о вашем сыне. Мне необходимо, чтобы вы подтвердили личность этой девушки.

Широко раскрыв глаза, торговец мехами в смятении глядел на тело; губы его дрожали.

– Да, сударь, увы, это моя племянница Элоди. Какой ужас! Как я сообщу об этом своим сестрам? Они успели привязаться к нашей крошке, и уже считали ее своим ребенком!

– Ваши сестры?

– Шарлотта, старшая, ее вы уже видели, и Камилла, младшая.

Они дошли до дежурной части, где стараниями Бурдо показания Галена были записаны по всей форме.

– Сударь, – произнес Николя, – в силу своих обязанностей я должен сообщить вам неприятное известие. Довожу до вашего сведения, что ваша племянница, мадемуазель Элоди Гален, погибла не в давке во время горестных событий на улице Руаяль, о коих мы не устаем сожалеть, а была убита.

– Убита? Что вы такое говорите? Может, я ослышался? Да как вы можете с такой легкостью сообщать об этом мне, ее ближайшему родственнику, и без того убитому горем? Наша Элоди убита! Убита! Дочь моего брата…

Большой любитель театра, Николя различил фальшь в причитаниях торговца. В тогдашних пьесах благородные отцы часто разыгрывали горе и возмущение, и сцена, представленная Галеном, показались ему не раз слышанной и виденной. Поэтому он сухо произнес:

– Я хочу сказать следующее: освидетельствование тела – Николя все же решил обойтись без терзающего слух термина «вскрытие» – неоспоримо доказывает, что эта девушка, точнее, молодая женщина, была задушена. Кстати, она была замужем или собиралась выйти замуж?

Он не намеревался посвящать родственника в результаты вскрытия, предпочитая сохранить эту карту до того момента, когда ее можно будет выгодно разыграть. Ответ Галена подтвердил правильность его поступка.

– Замужем! Жених! Вы бредите, сударь! Она еще совсем дитя!

– Сударь, я вынужден вас просить точно отвечать на мои вопросы. Мне необходимо проверить некоторые догадки, ибо относительно совершения преступления сомнений нет, насильственная смерть доказана, и как только я изложу свои соображения королевскому прокурору, тот доведет их до сведения уголовного судьи.

– Но, сударь, моя семья, моя жена… Им надо сообщить…

– Разумеется, но не сейчас. Когда вы видели племянницу в последний раз?

Помолчав и, видимо, уяснив для себя ситуацию, мэтр Гален ответил:

– Так как я являюсь одним из старшин гильдии торговцев мехами, входящей, как вам известно, в состав Большой корпорации [20]20
  Торговцы меховым товаром объединялись в гильдию, которая, в свою очередь, входила в состав «Большой корпорации», число участников которой со временем менялось.


[Закрыть], то меня пригласили на торжества, устроенные городскими властями. Но сначала мы собрались у одного из старшин, в его доме возле Нового моста. Утром я разговаривал с племянницей, и она сказала, что вечером хочет вместе с моими сестрами и служанкой Мьеттой пойти на площадь Людовика XV посмотреть фейерверк. Вечером мы тоже отправились смотреть фейерверк, но пришли с опозданием, когда пощадь уже запрудил народ, и толпа быстро отделила меня от собратьев по цеху. Не сумев продвинуться дальше Тюильри, я невольно стал свидетелем трагедии, и до самого утра помогал вытаскивать из ям жертвы. Вернувшись домой, я узнал об исчезновении племянницы и отправился на кладбище Мадлен.

– Благодарю, – сказал Николя. – Теперь начнем все сначала, и по порядку. В котором часу вы прибыли на площадь Людовика XV?

– В точности не могу сказать. После нескольких бутылок доброго вина, опустошенных нами в тот праздничный день, мы были навеселе, однако мне кажется, к площади мы подошли часов около семи.

– А господа из Большой корпорации смогут подтвердить, что вы присутствовали на той пирушке?

– Вам подтвердит каждый, кто там был. Спросите у господ Шастаньи, Левиреля и Ботиже.

Николя повернулся к Бурдо.

– Возьмите их адреса, мы проверим показания. Не встретили ли вы в ту ночь кого-нибудь из знакомых?

– Было темно, все были возбуждены, и узнать кого-либо возможности не представлялось.

– Еще вопрос. Как вам кажется, что могло стать причиной гибели вашей племянницы?

Гален в растерянности поднял голову; на лице его вновь появились признаки сильного волнения.

– Что мне вам сказать? Вы не уточнили, каким образом она погибла. А я видел только ее лицо.

Желая скрыть следы на шее, Николя показал только лицо умершей.

– Всему свое время, сударь. Мне хотелось бы только узнать ваши соображения. Еще один вопрос, и мы более вас не задерживаем. Когда вы, согласно вашим собственным словам, рано утром, часов около шести, вернулись на улицу Сент-Оноре, кто из домашних находился в это время дома? Ваш ответ поможет нам составить список всех, кто проживает у вас в доме.

– Мой сын Жан, две мои сестры, Камилла и Шарлотта, моя дочь Женевьева, но она еще совсем ребенок, кухарка Мари, наша служанка Мьетта и…

От Николя не ускользнуло замешательство торговца.

– Моя жена, а также… дикарь, – после продолжительной паузы, наконец, произнес Гален.

– Что за дикарь?

– Полагаю, мне надо кое-что объяснить. Двадцать пять лет назад мой старший брат, Клод Гален, по воле нашего отца отправился в Новую Францию основать там факторию, чтобы напрямую покупать меха у трапперов и туземцев, не прибегая к посредникам. Собственная фактория сокращала наши расходы и позволяла опускать цены в Париже, где между торговцами предметами роскоши царит жестокая конкуренция. В 1749 году мой брат женился, взяв жену из Луисбурга.

Начав рассказывать о своей торговле, меховщик явно успокоился.

– Нападения англичан на наши колонии участились, и брат вместе с семьей решил вернуться во Францию. В то время его дочь Элоди только что родилась. Он купил проезд на судне из эскадры адмирала Дюбуа де Ла Мота, но, пробираясь на корабль, во время стычки с англичанами потерял дочь. А дальше – еще хуже. Во время плавания началась эпидемия тифа. Болезнь косила едва ли не каждого десятого, десять тысяч моряков умерли, не дотянув до Бреста [21]21
  Эпидемия тифа, нанесшая огромный ущерб французскому морскому флоту.


[Закрыть]. Мои брат и невестка также стали жертвами этой катастрофы. Однако, как оказалось, племяннице удалось спастись, и полтора года назад слуга-индеец доставил ее ко мне в дом; при ней была выписка из церковно-приходской книги, удостоверявшая ее рождение и крещение. В течение семнадцати лет ее воспитывали монахини. С тех пор она живет у меня на правах дочери: в моем доме она обрела и стол, и кров.

– А этот туземец? Как его зовут?

– Наганда, из племени микмаков [22]22
  Самое многочисленное и самое влиятельное индейское племя в приморских провинциях Канады. Индейцы этого племени всегда оставались союзниками Франции в борьбе против англичан. Они разговаривали на одном из диалектов языка алгонкинов.


[Закрыть]. Он очень скрытный. Я не знаю, как можно иметь с ним дело. Представьте себе, он вбил себе в голову, что должен спать на пороге комнаты моей подопечной! Как будто бы ей грозит опасность в моем доме! Пришлось отвести ему для жительства чердак.

– Где он, без сомнения, и пребывает?

– И пусть радуется; будь моя воля, я бы держал его в погребе.

– Но там у вас хранятся шкуры, – сухо заметил Николя.

– Вижу, вы неплохо осведомлены о тонкостях моего ремесла.

– Сейчас я попрошу вас пройти в соседнее помещение. Мне надо поговорить с вашим сыном.

– Но почему я не могу остаться? Он очень чувствительный мальчик, а я вижу, что смерть кузины его крайне разволновала.

– Не беспокойтесь, я его не задержу.

Бурдо проводил свидетеля в комнату по соседству с кабинетом начальника полиции и вернулся вместе с сыном Галена. По бледному лицу молодого человека градом катился пот, вызвавший удивление Николя. Комиссар знал, чрезмерное потоотделение часто свидетельствовало о неуравновешенности нрава: пот мог выделяться как от усталости, так и от страха. Когда Николя сообщил молодому Галену, что кузина его убита, он еще больше побледнел и несколько минут не мог выговорить ни слова.

– Вы – Жан Гален, сын Шарля Галена, старшины гильдии меховщиков, проживающего на улице Сент-Оноре, не так ли? – наконец, задал ему вопрос Николя. – Сколько вам лет?

– В день святого Михаила мне сравняется двадцать пять.

– Вы работаете вместе с отцом?

– Да. Я изучаю ремесло, чтобы впоследствии занять его место.

– Чем вы занимались вчера вечером?

– Я ходил гулять на бульвары, хотел посмотреть ярмарку.

– В котором часу?

– С шести часов и до позднего вечера.

– Вам не хотелось пойти посмотреть фейерверк?

– Я не люблю толпу.

– Но на бульварах тоже хватало народу. Как вы полагаете, кто-нибудь может подтвердить ваши слова? Вы никого не встретили в тот вечер?

– Около полуночи я вместе с приятелями выпил несколько кружек пива возле заставы Сен-Мартен.

– Имена приятелей?

– Случайные люди. Я не помню, как их зовут; я много выпил.

Вытащив из кармана огромный носовой платок ослепительной белизны, он вытер им лицо.

– В самом деле? Может, у вас имелись особые причины напиться?

– Эти причины касаются только меня.

Николя подумал, что, несмотря на вполне беззлобный вид, молодой человек не слишком общителен.

– Вы сознаете, что речь идет об убийстве, а потому любая, даже самая маленькая деталь может иметь решающее значение? Пока я вижу, что у вас нет алиби.

– Что вы подразумеваете под алиби?

Его интерес к деталям и стремление избежать разговора о печальном событии удивили Николя.

– Алиби, сударь, это доказательство того, что в то время, когда произошло убийство, некто присутствовал в ином месте, нежели место совершения преступления.

– Из чего я делаю вывод, что вы знаете, где и когда убили мою кузину.

Решительно, молодой человек выказывал неопровержимую логику и абсолютное хладнокровие. Являя быстроту соображения и завидную проницательность, он оказался гораздо более изворотливым, чем могло показаться на первый взгляд.

– Ответы на эти вопросы вы скоро узнаете; сейчас меня интересует другое. Вернемся к вашему времяпрепровождению. Когда вы вернулись домой?

– К трем часам ночи.

– Вы в этом уверены?

– Мачеха подтвердит вам; она приехала в фиакре и поссорилась с кучером. Он считал, что в три часа ночи надо платить двойной тариф. Затем…

Он закусил губу.

– Впрочем, это вас не должно интересовать.

– Полиции интересно все, сударь. Это имеет отношение к позднему возвращению вашей мачехи? Молчите? Как вам угодно, но, поверьте, в конце концов, мы все узнаем.

Допрос можно было бы продолжить, однако комиссару не терпелось побольше узнать об остальных членах семейства меховщика. А молодой человек мог и подождать.

На улицу Сент-Оноре возвращались молча и в унынии. Николя перебирал в памяти ответы отца и сына Гален. Его удивляло, что оба не нашли нужным поинтересоваться, каким образом убили их родственницу. Отец не настаивал, а сын вообще ни о чем не спрашивал. Когда фиакр остановился возле лавки «У двух бобров», стрелки часов приближались к шести. Николя запретил обоим мужчинам разговаривать с кем бы то ни было, пока он не допросит остальных членов семейства. Он решил запереть обоих Галенов в рабочем кабинете, дабы не дать им возможность сговориться с домашними, которых он хотел немедленно допросить, пока они еще не успели обдумать свои показания и не придали им видимость правдоподобия. Неожиданно его охватили сомнения: не слишком ли резко он взял быка за рога? Ведь, в сущности, ничто не указывало, что преступление совершил кто-то из членов семьи, и что искать убийцу следует именно среди них. Тем не менее, интуиция, а также стремление сохранить в тайне рождение ребенка или выкидыш, побуждали его начать поиск преступника именно с дома Галенов. Хотя, если исключить желание скрыть позор племянницы, Шарль Гален не давал повода для обоснованных подозрений.

А может, причиной преступления стала семейная честь? Та самая семейная честь, что многократно возникала на пути полицейского Николя Ле Флока, надменная гордыня, присущая дворянам, и способная развратить любую, даже самую прекрасную душу. Разве он сам не нес клеймо бастарда исключительно из-за этого обветшалого понятия? Семейная честь, обитавшая за высокими стенами родовых гнезд и вынуждавшая их обитателей обдумывать каждый свой шаг, мгновенно натравливала презрение соседей на того, кому случайно довелось оступиться. Когда один из членов семьи дерзал нарушить привычные устои, из-за него могли забросать грязью всю семью. Неужели сейчас он вновь столкнулся с этой пресловутой честью? В делах, затрагивавших семейную честь, некоторые судьи прибегали к произвольным арестам среди бела дня. «Письмо с печатью», позволявшее без суда и следствия упрятать в тюрьму любого, явилось истинным достижением в деле сохранения тайны: к нему прибегали в тех случаях, когда иные способы избежать скандала уже не могли помочь. Аресты с участием судебных представителей происходили в открытую, а на основании «письма с печатью» преступника, оберегая честь его семьи, изолировали от общества незаметно, и проступок исчезал вместе с его виновником в подземной камере или в монастырской келье. Полиция проводила следствие, и преступление выплывало наружу; король же, подписывая «письмо с печатью», скрывал и преступника, и его вину навсегда. Возможно ли, что Элоди Гален погибла по причине излишне обостренного чувства чести ее родственников, кои, сочтя преступным ее отклонение от пути праведного, сами пошли на преступление?

Бурдо вывел Николя из состояния задумчивости. Экипаж стоял перед лавкой «У двух бобров», возле дверей и окон которой бесновались женщины, окруженные плотной толпой зевак. Знакомый Николя пристав сдерживал напор разъяренных кумушек. Спрыгнув на землю, Николя локтями проложил себе дорогу и спросил у пристава, в чем причина столь неожиданного волнения.

– Дело в том, господин комиссар, что молоденькая служаночка из этого дома, такая тщедушная особа, словно с ума сошла: выскочила на улицу совершенно голая, и как заскачет! А потом задрожала, упала на спину, и давай на спине скакать! Сама вопит, изо рта слюна бежит, ужас! Сами понимаете, соседи сбежались, хохочут, а эти мегеры чуть камнями ее не забросали как бешеную собаку – хорошо, я успел вовремя прибежать. А дальше – еще хуже. Она вдруг застыла словно палка, я хотел ее увести, а она чуть меня не укусила. Слава Богу, хозяйка, наконец, принесла одеяло, накинула на нее, и мы отнесли ее в дом, на диван, где она тотчас заснула.

Кумушки, окружавшие их, угрожающе загудели. Могучая матрона, выставив вперед объемистый живот, отпихнула им Николя, и, уперев руки в бока, обратилась с речью к толпе:

– Вы что, не понимаете, зачем они сюда явились? Они не хотят позволить нам утопить ведьму! Эй, что скажешь, Сартинов недоносок? Попробуешь нам помешать?

– Ну, хватит! – возвысил голос Николя. – А ты, толстуха, захлопни пасть, а то кончишь свои дни в Приюте [23]23
  Приют – тюрьма, куда помещали женщин легкого поведения.


[Закрыть]. Вас же, добрые люди, прошу от имени короля и начальника полиции немедленно разойтись. Иначе…

Властный тон Николя и крепкая фигура Бурдо заставили толпу отступить, однако возмущенные возгласы и грубые шуточки в адрес Сартина еще долго летели со всех сторон, наводя Николя на невеселые мысли. Оба полицейских вывели из кареты отца и сына Гален, и маленький отряд двинулся прямиком в лавку. Внутри их встретила госпожа Гален; при свечах лицо ее казалось неимоверно бледным. Затем последовала немая сцена, во время которой Бурдо подталкивал обоих мужчин в сторону рабочего кабинета, в то время как Николя пытался удержать супругу негоцианта:

– Сударыня…

– Сударь, мне нужно срочно поговорить с мужем.

– Вы поговорите с ним немного позже. Он опознал тело вашей племянницы по обручальному кольцу на пальце. Она была убита.

Эмилия Гален не выказала удивления. Ее лицо в окружении пляшущих бликов оставалось бесстрастным. Что означало это равнодушие? Николя знал, что под маской невозмутимости многим удавалось скрывать достаточно бурные чувства.

– Что вы делали вчера, сударыня?

– Не трудитесь допрашивать меня, господин комиссар, мне нечего вам сказать. Я сначала выходила, а потом вернулась.

– Ваш ответ слишком лаконичен, сударыня. Неужели вы думаете, что я могу им удовлетвориться?

– Я ничего не думаю, просто больше я вам ничего не скажу.

Лицо ее порозовело, словно кровь под кожей внезапно побежала быстрее. Она топнула ногой.

– Вы явились в эту семью, чтобы принести ей несчастье. Я вам ответила: сначала я уходила, потом вернулась. И не задавайте мне больше вопросов.

– Сударыня, в таком случае, как только уголовный судья откроет дело об убийстве, мне придется взять вас под стражу, и, смею вас заверить, у королевского правосудия найдется множество способов заставить вас говорить, добровольно или же по принуждению.

Он сознавал бессмысленность своих слов. Он никогда не верил в признания под пыткой. Долгие беседы с Сансоном и Семакгюсом убедили его, что показания, полученные на допросах с пристрастием, почти никогда не соответствуют действительности, ибо несчастные, зная, что решается их судьба, готовы признаваться в чем угодно.

– Что случилось с вашей служанкой? – продолжил он. – Вы даже на этот вопрос не хотите отвечать?

Она упрямо покачала головой.

– Хорошо. Тогда окажите мне любезность и позовите сестер вашего супруга; я хочу допросить их. Быть может, они окажутся более разговорчивыми. Вас же я попрошу пройти в рабочий кабинет мужа.

Эмилия Гален направилась в глубину комнаты и резко открыла дверь. За ней, сблизив головы, стояли две женщины; они, без сомнения, подслушивали их беседу. В той, которая повыше, Николя узнал Шарлотту, старшую сестру; сейчас она кусала носовой платок, словно пытаясь сдержаться, чтобы не закричать.

Опустив голову, младшая сестра засеменила к нему. Ее простое темное платье украшали черные кружева и бусы из гагата. Черты ее иссохшего лица, такие же, как у старшей, казалось, нарисовал тот же самый художник, только несколькими годами позже. Тонкие губы, сложенные в смиренную улыбку, являли разительный диссонанс с серыми бегающими глазками, смотревшими заискивающе и неприветливо. Редкие и тусклые волосы, явно собственные, были старательно уложены в букли и густо напудрены. Аккуратная прическа никак не гармонировала с нескладной фигурой, скорее, наоборот, подчеркивала все ее недостатки.

– Господин комиссар, – зачастила она, – да, да, мы все слышали. О, Господи, да разве такое возможно? Я говорила старшей сестре, вон она, стоит сзади, она так взволнована… Так вот, я же говорила, что ей надо поскорее одеться, но все пошло наперекосяк… Представьте, сударь, кошка, которая, несмотря на свой возраст и сопутствующие ему многочисленные хвори, всегда ложится спать на краешке… Впрочем, не будем отвлекаться. Я не думала, что в этом году спускать меха в подвал придется так рано. Вы заметили, как поздно пришла зима? А какие дожди шли… Этот злосчастный брак стал нашим несчастьем. Но что он может, бедняжка. Он вынужден всегда…

В растерянности Николя стоял и слушал захлестнувший его ноток бессвязных слов, заставлявших усомниться в здравости рассудка Камиллы Гален. Старшая сестра, по-прежнему, как и утром, непричесанная, выделялась своим ярким, однако грязным, помятым, а кое-где и разорванным платьем.

– Мадемуазель, прошу вас, не так быстро. Вы же слышали, я хочу допросить вас. Меня интересуют обстоятельства, предшествовавшие смерти вашей племянницы. И я намерен допрашивать вас поочередно, одну за другой. Поодиночке.

Вместо ответа Шарлотта громко зарыдала и засморкалась. Дверь кабинета отворилась, и показался встревоженный Бурдо. Николя махнул рукой, давая понять, что все идет как надо. Сестры вновь приклеились друг к другу: черный сухой лист на фоне алого половодья. Два искаженных гримасой лица составили единое целое, Николя понял, что вряд ли сумеет разделить этих сиамских близнецов, и ему придется мириться с их причудами. В памяти промелькнуло видение одного из наиболее ценных экспонатов кабинета редкостей господина де Ноблекура – колбы со сросшимися эмбрионами.

– Когда вы в последний раз видели вашу племянницу? – начал он.

Камилла, младшая, уверенно ответила.

– Вчера во второй половине дня, мы – правда, Лолотта? – помогали ей одеваться.

– Да, да, – подтвердила старшая, – и даже…

– И даже побранили ее, так как она выбрала слишком светлое платье для вечерней прогулки по улицам. И как ей только такое в голову пришло!

Судя по озадаченному взору старшей, Николя проникся уверенностью, что младшая весьма вольно трактовала ее мысли.

– А как она была одета?

Маленькие глазки шныряли во все стороны, постоянно уходя от прямого взора Николя.

– В платье из желтого шелка. Шляпка с желтыми лентами.

– У нее была сумочка?

– Нет, нет, – сказала Шарлотта, – никакой сумки. Только очаровательная венецианская маска. Совершенно белая, словно ее густо обсыпали мукой.

– Ты путаешь, маска была на карнавале. Ну и короткая же у тебя память! Моя сестра хочет сказать, что у нее была дамская сумочка с несколькими экю. Разве не так, моя дорогая?

Старшая нахмурилась, и, желая скрыть разочарование, уставилась в пол.

– Если ты так говоришь…

– Я не говорю, а утверждаю. Ах, господин комиссар, моя сестра такая бестолковая. Представьте, как-то раз, я даже подумала на ее канарейку, которую называют как угодно, но я уверена, что речь идет именно о канарейке, и даже, быть может, о зяблике… Так о чем я говорила? Я читала в рассказе у одного путешественника, что был открыт новый вид, трясогузка Киршнера… Но это не твоя…

Николя опять перебил ее словоизлияния.

– В котором часу ваша племянница вышла из дома?

– Точно не скажу. Мы такие забывчивые! Она ушла в сопровождении Мьетты, нашей служанки. Нам следовало бы запереть Наганду, дикарь хотел пойти за ней. Потом мы вернулись в дом, вскипятили чайник и приготовили легкий ужин. И незадолго до полуночи легли спать.

– Мадемуазель, вы подтверждаете слова вашей сестры?

Шарлотта, по-прежнему храня обиженный вид, молча кивнула.

Он почувствовал, что сегодня обе очумелые сестрички вряд ли сообщат ему что-либо более удобоваримое. Без сомнения, они решили по-своему обвести его вокруг пальца и увести подальше от истины. Путаное многословие младшей казалось слишком естественным, чтобы не быть притворным. Он позвал Бурдо и велел привести обоих Галенов. Затем он обратился к Шарлю Галену и попросил его позвать Наганду. Гален-старший ушел, но быстро вернулся, совершенно растерянный.

– Господин комиссар, мы его заперли, но он сбежал!

– Объясните, в чем дело?

– Я поднялся наверх, дверь была заперта. Я отпер – никого! Наверное, он бежал через крышу. Индейцы такие ловкие, словно кошки…

– Только не наша, – парировала Камилла. – Ты не знаешь, что наша кошечка…

Николя резко оборвал поток ее речей, стараясь не думать о том, что следом может политься новый.

– Прошу вас, идемте на чердак. Покажите мне дорогу.

Меховщик постоял в нерешительности, затем направился к лестнице, видневшейся в конце коридора. Поднявшись на четвертый этаж, они оказались в чердачном помещении. Окошко в крыше было открыто и сквозь него виднелось сумеречное небо. Под окном стоял соломенный стул. Чтобы подтянуться на руках и протиснуться в окно, расположенное не самым удобным образом, нужно обладать недюжинной силой, подумал Николя, имевший опыт подобного рода упражнений… Обстановка вполне претендовала на спартанскую: связки соломы, накрытые большим разноцветным покрывалом с необычным рисунком исполняли роль кровати. С протянутых поперек комнаты веревок свисали какие-то веревочки. Шарль Гален проследил за направлением его взгляда.

– Здесь обыкновенно висят его индейские тряпки. Но мы приказали ему носить большой темный плащ и шляпу с широкими полями, чтобы он не привлекал к себе внимания любопытных и не пугал соседей своим татуированным лицом и длинными черными волосами.

– Интересно, в чем он на этот раз отправился на улицу…

– Не знаю. Мне в голову не приходило считать тряпки этого дикаря, которого я кормлю уже больше года.

Николя продолжил обыск. В небольшом деревянном сундучке лежали несколько амулетов, резные фигурки из кости, кукла с головой лягушки, мешочки, наполненные неизвестными веществами, три пары мокасин и несколько обсидиановых бусин, очень похожих на бусину, найденную в зажатой руке Элоди Гален. Убедившись, что Шарль Гален смотрит в другую сторону, Николя быстро завладел темными шариками. Затем они молча спустились вниз. Члены семейства Гален стояли на том же месте, где он их оставил, словно кто-то приклеил их к полу. Николя объявил, что всем, проживающим в этом доме, запрещено покидать столицу, а чтобы никто не попытался нарушить запрет, на заставы будут отосланы соответствующие распоряжения. Мера сия являлась крайне ненадежной, однако Галенам он об этом сообщать не стал.

Когда оба сыщика вышли из дома, на улице совсем стемнело. Николя решил откликнуться на призыв Полетты. Доктор Семакгюс не знал о приглашении на ужин, а потому он предложил Бурдо сопровождать его. Но тот с улыбкой отказался, напомнив, что дома его ждет госпожа Бурдо и многочисленное семейство. И все же, перед тем как расстаться, инспектор выразил удивление своему начальнику.

– Могу ли я узнать, почему вы не стали расспрашивать слуг? Ни девицу по прозвищу Мьетта, ни старуху-кухарку?

– Еще не время, Бурдо. Не будем сеять панику в доме. Слугам всегда есть чего рассказать о хозяевах, тут необходим особый подход и осторожность. Тем более, мы уже собрали немалый урожай…

Бурдо откланялся и сел в фиакр. Николя направился в предместье, где находился «Коронованный дельфин». Это столь хорошо знакомое ему заведение вновь оказалось связанным с его расследованием. Что хочет сообщить ему Полетта о вчерашнем несчастье? Какую хорошую новость она для него приготовила? Перебирая в памяти показания, он на ходу делал заметки в своей черной записной книжечке. Услышав про убийство, сын Галена не удивился, но, похоже, он единственный, кто искренне огорчился. Гален-старший сообщил, что его сестры хотели отправиться вместе с Элоди смотреть фейерверк; но они не подтвердили его слова. Напротив, они упоминали совершенно иные вещи: венецианскую маску и свадьбу, причем последний намек мог относиться как к свадьбе дофина, так и повторной женитьбе меховщика. Наконец, обсидиановые жемчужины, являвшиеся весомыми уликами против индейца из племени микмак, исчезнувшего в городских дебрях. О пропавшем индейце Николя не беспокоился: если он и в самом деле бродит по улицам Парижа, то караульные либо агенты, получив описание его необычной внешности, немедленно его арестуют. Интересно, на каком языке он говорит?