Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Все в порядке, – доложил Бурдо. – Все члены семьи Гален помещены в одиночные камеры. Найти шесть отдельных камер было, действительно, не слишком легко.

– Они, полагаю, в камерах для привилегированных узников?

– Ни в коем случае. Там настоящий проходной двор. Они сидят в каменных мешках, но, полагаю, не будут сильно в претензии: вы же не станете затягивать дело.

– Спасибо за доверие! Наша тюремная система совершенно невыносима, и нисколько не способствует поискам истины; настоящими хозяевами тюрем являются привратники и тюремные надзиратели, которые ежедневно общаются с узниками хотя бы через окошко. Я уже не говорю о посредниках, те только и делают, что снуют из тюрьмы и обратно. Я набросал кое-какие соображения по этому поводу и намереваюсь подать записку Сартину. Пожалуй, сделаю это поскорее, не откладывая в долгий ящик. А как дела у Мьетты? И как чувствует себя Наганда?

– Дикарь в больнице. Но мне пришлось надавить. Там на одной койке по четыре больных, и это не считая кишащих на них вшей. Пришлось пожертвовать несколькими экю, чтобы получить для индейца отдельный закуток. Я оставил с ним пристава. Однако это все расходы…

И он помахал листом бумаги.

– Подготовьте соответствующую записку, я ее подпишу. Вы знаете, как мелочна эта парочка гарпий из бюро Сартина, отец и сын Дювали; они готовы придраться к каждой закорючке!

– Когда-нибудь эти канцелярские крысы погубят Францию!

– А как устроили Мьетту?

– В больнице оставить ее не удалось. Шарантон и Бисетр расположены слишком далеко. Я, снабдив приставов надлежащими инструкциями, приказал отвезти ее в монастырь к лазаристам, на улице Фобур-Сен-Дени. Там к ней приставили монахиню, но за это также придется раскошелиться.

– Временно, исключительно временно. По крайней мере, я так надеюсь. Решающая битва приближается.

– А теперь мне надо сообщить вам кое-что важное – то, что вы не дали мне сказать на улице Сент-Оноре.

– По причине неотложных дел, мой дорогой, исключительно неотложных! Но я не забыл о вашем сообщении, и теперь с превеликим любопытством выслушаю все, что вы мне скажете.

– Рабуин, прекрасно справившийся с поручением в Версале, вручил мне расписку, и я отправился к Робийяру, старьевщику с улицы Фобур-дю-Тампль. У него там лавка, до крайности захламленная и завшивленная, где оседает старая одежда со всего Парижа. Конечно, мне пришлось немного потрясти его, но в конце концов он принес мне залог, о котором говорилось в расписке. Любопытный, знаете ли, залог; полагаю, он вас заинтересует.

– Я весь внимание, не томите меня, инспектор.

– Это вам на закуску, для вящего удовольствия, – со смехом произнес Бурдо. – Так вот, он притащил мне два черных плаща, две шляпы и две белые маски из папье-маше. Да, чуть не забыл – еще стеклянный аптекарский флакон. Сие собрание разнородных предметов в великой спешке всучили ему 31 мая, с первыми лучами солнца. Иначе говоря, утром после трагедии на площади Людовика XV.

– И кто принес ему эти вещи?

– Молодой человек.

– Это все, что вы можете сказать?

– Все. Вы разочарованы?

– Нисколько. Но дело опять усложняется. Кстати, может быть, вы сами что-нибудь подметили?

– Сущие пустяки. Лавка темная, и на рассвете там почти также темно, как ночью, так что Робийяр ничего не видел. Впрочем, его занятие побуждает его держаться в тени, ведь от старьевщика до скупщика краденого один шаг. Все произошло очень быстро: молодой человек явно без опыта подобного рода сделок, отдал вещи не торгуясь, согласившись взять ничтожную сумму, предложенную ему старьевщиком, хотя вещи стоили значительно дороже.

– Тогда, возможно, это был… – задумчиво произнес Николя. – Впрочем, почему бы и нет? А может, это была женщина, переодетая мужчиной? Все возможно.

– Ну вот, я в отчаянии, – огорченно произнес Бурдо. – Мои новости не только не помогли вам, но еще больше запутали дело.

– Успокойтесь, Пьер, вы здесь совершенно не при чем. Просто я разобрал часы и попытался снова собрать их, но отсутствующая деталь пока не нашлась. Да, не забыть бы исследовать пузырек. В нем наверняка что-то было налито. Тут нам, без сомнения, сможет помочь Семакгюс. И надо собрать все улики вместе и надежно запереть их в нашей дежурной части в Шатле. Что еще у вас?

– Выходя сегодня утром из «Двух бобров», я наткнулся на господина Николя, наблюдавшего за домом.

– Господин Николя? С каких это пор вы называете меня господин Николя?

– Не вас, разумеется. Да вы его знаете, это печатник, который сам же и пишет. Он еще постоянно злит цензоров.

– А, Ретиф! Ретиф де ла Бретон! Полиция нравов давно проявляет к нему особенный интерес. Этот писака отличается ненасытным сладострастием.

– Поэтому он ни в чем не может нам отказать, и зачастую добровольно становится нашим соглядатаем. А мы закрываем глаза на его выходки… Словом, я спросил его, что он тут делает. Похоже, мой вопрос смутил его, ибо он, указав мне на лавку меховщика, немедленно пустился наутек. Я не мог бежать за ним, потому что надо было отправить известный вам караван тюремных карет. Но уверен, он сумел бы немало порассказать. Зная его, я не исключаю, что он сплел интригу с одной из девиц из дома Галенов…

– Принимая во внимание репутацию сей личности, уверен, это вполне возможно. Пьер, разузнай, где он живет. Мне кажется, его дом находится неподалеку от улицы Бьевр. Днем мы сможем застать его у себя – на улицу он выходит только ночью. Это все?

– Увы, нет! Я поговорил с нотариусом Галенов. Он тоже немедленно закрылся словно устрица. Впрочем, стоило только повысить на него голос, как он тут же раскололся. Одно слово – нотариус! Канцелярская крыса.

– Господин инспектор, – тоном благородного негодования произнес Николя, – вы забыли, что разговариваете с бывшим клерком нотариальной конторы?

– Хвала Господу, вы оттуда ушли! Короче говоря, этот тип заговорил. Ему не отдавали никакого завещания, однако у него есть письмо Клода Галена, где тот предупреждает, что его последние распоряжения находятся в невинных – он настаивал на этом определении! – руках индейца из племени алгонкинов, которому поручено обнародовать их в урочный час.

Николя потирал руки. К великому изумлению Бурдо, он вытащил из кармана свернутую в несколько раз бумажку и торжественно помахал ею.

– Вот оно, завещание! Оно лежало в яйце, а до того, как попасть туда, Наганда носил его на шее.

И, неожиданно сделав пируэт, он обнял инспектора за плечи и повел его к лестнице.

X
СВЕТ И ИСТИНА

И последнее, делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватные, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено.

Декарт

Балансируя на подножке фиакра, дожидавшегося перед домом на улице Монмартр, Николя объяснил Бурдо свой план действий. Прежде всего он встретится с королевским судьей по уголовным делам и введет его в курс дела, дабы потом не вызвать излишних нареканий, коих полностью избежать в таком необычном расследовании невозможно. Конечно, неплохо было бы встретиться и с Сартином, но тот провел ночь в Версале, и сейчас, скорее всего, находится на пути в Париж. Обезопасив себя с одной стороны, он отправится в монастырь Зачатия, где, по словам французских гвардейцев, разыгралась сцена между девушкой в желтом шелковом платье и субъектом, которой вполне мог оказаться Нагандой.

Тем временем, Бурдо предстояло найти Семакгюса. Одержимый потребностью узнать истину, корабельный хирург наверняка находился где-то рядом. Еще надо пригласить Сансона в Мертвецкую и попросить его произвести вскрытие младенца, так как Семакгюс не силен в такого рода операциях. Сегодня утром на Гревской площади состоялась казнь, значит, искать Сансона следует после полудня, ближе к вечеру. Так что у Николя еще оставалось время съездить с отчетом к вернувшемуся из Версаля Сартину и до наступления ночи допросить Ретифа де ла Бретона, проживавшего, по словам инспектора, в меблированных комнатах на улице Вьей Бушри, на левом берегу. И Николя пожалел, что у него опять нет ни минуты, чтобы задержать майора городской стражи сьера Ланглюме.

Николя приказал кучеру везти его в Большой Шатле. Когда его ввели в кабинет судьи по уголовным делам, тот как раз облачался в парадную форму, ибо в число обязанностей этого магистрата входило присутствие на публичных казнях. Предстоящее зрелище судью нисколько не радовало; заметив взволнованный вид судьи, Николя проникся к нему уважением: он был убежден, что человек, которого смерть его ближнего не оставляет равнодушным, не может быть законченным негодяем. Выслушав объяснения Николя, судья заметил, что «воля короля превыше всех правил и обычаев, а его долг – служить королю, и посему он, невзирая на нарушения общепринятой судебной процедуры, не видит оснований для своего вмешательства». Хотя, конечно, людям короля стоило бы хорошенько подумать, прежде, чем прикрываться волей Его Величества. Постепенно приходя в возбуждение, судья позволил себе не слишком любезное высказывание в адрес любимчиков монарха, но, быстро сообразив, что комиссар может принять его слова на свой счет, запнулся и, мгновенно смягчившись, сослался на усталость и расшатанные нервы, а потом добавил, что впервые сталкивается со столь необычным делом. В конце концов он согласился со всеми предложениями Николя, касавшимися как уголовного дела об убийстве на улице Сент-Оноре, так и истории с самоуправством Ланглюме. Комиссар получил разрешение провести процедуру дознания с участием семейства Гален в просторной приемной начальника полиции, и, в свою очередь, гарантировал, что во время оного заседания он, в согласии с законом, изобличит и назовет виновных. Принимая во внимание особый характер расследования, а также священные ритуалы, проведенные по приказу Его Величества и архиепископа Парижского, Николя считал нужным устроить дознание за закрытыми дверями, чтобы наружу не просочилось никаких сведений, способных возмутить народ и создать угрозу общественному порядку.

Господин Тестар дю Ли одобрил и это предложение, и, словно оправдываясь в собственных глазах, с умным видом напомнил, что когда в конце прошлого века двор и город захлестнула эпидемия отравлений, прадед нынешнего короля даже создал специальную судебную инстанцию под названием Огненная палата, призванную расследовать дела, связанные с отравлениями и – он понизил голос – ужасными обвинениями, выдвинутыми против королевской любовницы, подозреваемой в участии в черных мессах. Николя предоставил ему возможность рассуждать в свое удовольствие, уверенный, что и в то время, и сегодня общим являлось только стремление окружить молчанием судебную процедуру, затрагивающую сферы, где скандал нежелателен.

В заключение судья по уголовным делам окончательно смягчился и выразил свою радость по поводу советников, почитающих необходимым узнать его мнение без всяких напоминаний. Посоветовав Николя и дальше следовать сим путем, он пообещал ему свое благорасположение. Расстались они премного довольные друг другом.

Выйдя из кабинета судьи, Николя столкнулся с запыхавшимся папашей Мари. С трудом переведя дыхание, привратник объяснил, что вернувшийся ночью Сартин безотлагательно требует его к себе. Николя велел кучеру держать курс на особняк, где располагалось полицейское управление. Едва он ступил на порог, как лакей, явно пребывавший в состоянии крайнего нервного напряжения, сообщил ему, что настроение его господина не поддается описанию – то есть хуже некуда. Однако когда Николя вошел в кабинет, он увидел, что его начальник сидит за большим столом и перебирает парики. Это невинное занятие чаще всего приводило Сартина в благодушное настроение, иногда сохранявшееся на протяжении всего дня. Сейчас начальник полиции накручивал на палец локоны серого, с темными переливами парика, оттягивал их, а потом отпускал, и послушный локон, словно хорошо отлаженная пружина, мигом скручивался и занимал прежнее место.

– Видите, мой дорогой Николя, сколь великолепен этот парик из искусственных волос. Его мне прислали из Палерма; некий иезуит, изгнанный из Португалии, сумел довести модель до совершенства. Остается только выяснить, выдержал ли он дорогу, и как долго сохранятся его изначальные качества при ежедневной носке и расчесывании.

Помолчав, Сартин отложил парик и уставился на Николя.

– Ну, господин комиссар, до чего вы договорились с архиепископом? К чему привели ваши дурацкие церемонии, устроить которые вы просили разрешения? Дело затягивается, и Его Величество, с коим я только что расстался…

Он печально вздохнул, видимо, подразумевая, что старый король в очередной раз предавался ночному чревоугодию.

– Короче говоря, король настойчиво советовал мне не затягивать расследование, затрагивающее государственные интересы, добиться от духовных властей содействия исключительно в пределах поставленной задачи, а, главное, держать все в глубочайшей тайне. Стоит только одному из жадных до скандалов писак что-нибудь разнюхать, как тотчас все подпольные типографии Франции и Наварры, а, главное, Лондона и Гааги [59]59
  В Лондоне и Гааге печаталась подавляющая часть запрещенной литературы.


[Закрыть], немедленно начнут тиражировать памфлеты и куплеты.

Николя быстро сообразил, что хотел сказать своей речью его начальник. Но чтобы Сартин согласился с его решением, следовало подать его так, словно это он сам все придумал и внушил его своим ограниченным подчиненным, не понимавшим ни пользы его, ни целесообразности.

– Сударь, имею удовольствие сообщить вам: обряд изгнания дьявола совершен. И, полагаю, успешно. В результате в подвале дома Галенов обнаружен труп новорожденного. Убийство явно умышленное. Я приступил к последнему этапу расследования и, надеюсь, сегодня завершу его, дабы вместе с вами и судьей по уголовным делам, а также в присутствии свидетелей ознакомить подозреваемых с моими доказательствами.

Небрежно брошенные слова «в присутствии свидетелей» произвели эффект горящего фитиля, брошенного в пороховую бочку.

– Никаких свидетелей! Вы с ума сошли, сударь! Разве вы не слышали, что я вам только что сказал? Неужели за столько лет плавания по бурному морю преступного мира вы все еще не научились расставлять все точки над «i»? Вы разучились пользоваться компасом и управлять кораблем в столь деликатном деле?

– Насколько я понял, сударь, вы желаете провести дознание при закрытых дверях. Тогда, принимая во внимание большое количество подозреваемых, нам понадобится ваша приемная в Шатле. И хорошо бы обойтись без уголовного судьи…

– Он опять за свое! Не пригласить Тестара дю Ли означает нарушить процессуальные правила, которые он сам… кхм… сам… позволил… допускать всяческого рода послабления.

Внезапно его суровое лицо озарилось улыбкой, он расхохотался, и чтобы остановиться, принялся трепать все еще находившийся у него в руках парик.

– Черт возьми, недаром мне показались странными ваши не слишком умные предложения, к которым, скажу честно, вы меня не приучили! Что ж, господин притворщик, считайте, мы с вами пришли к согласию. Дознание за закрытыми дверями, в моей приемной, в присутствии судьи по уголовным делам, который, надеюсь, избавит нас от долгих комментариев и удовольствуется ролью ведущего заседание.

– Я действовал исключительно из лучших побуждений, – смеясь, ответил Николя.

– Я не в претензии, господин комиссар. Самые неприятные истины – те, которые знать важнее всего. Но вернемся к нашему делу. У меня нет времени ни выслушать вас, ни обсудить ваш отчет. Вы уверяете, что завтра мы завершим эту историю, и демон – или тот, кто занял его место – не станет нам мешать. Не хватало еще, чтобы в дознании при закрытых дверях участвовал дьявол!

– Сударь, только невежда может что-либо утверждать заранее. Со своей стороны, я надеюсь довести расследование до конца.

– И мы тоже надеемся, господин резонер. Куда теперь вы держите путь?

– В монастырь, а затем в Мертвецкую, где мы, полагаю, убедимся, что речь, действительно, идет об убийстве.

– И как обычно, господин Парижский палач протянет вам руку помощи? Сейчас он пребывает при исполнении служебных обязанностей.

– Придется отправиться за ним к подножию эшафота.

– Тогда до завтра, встретимся в пять часов пополудни. Не опаздывайте и примите необходимые меры предосторожности. Если все пройдет, как вы предполагаете, король ждет обстоятельный рассказ из ваших собственных уст. Впрочем, рассказчик из вас прекрасный.

Настроение Сартина значительно улучшилось, и Николя догадался, что вчерашний ужин в тесном кругу у короля немало тому способствовал. Не обращая более внимания на Николя, начальник полиции открыл продолговатую коробку и аккуратно достал обернутый тонкой бумагой великолепный парик цвета темного золота, надетый на болванку, обтянутую фиолетовым бархатом. С удовольствием созерцая очередной экспонат своей коллекции, генерал-лейтенант воскликнул:

– Какая роскошь! Работа Фридриха Штруба, мастера из Гейдельберга. А какой цвет! Какая легкость! Какое наслаждение! Удачной охоты, Николя!

Одержав верх во всех вопросах, комиссар удалился, вполне довольный, и, выйдя на улицу, принялся насвистывать арию из оперы старика Рамо. Он бодро шел вперед, а экипаж следовал за ним. День обещал быть солнечным; в этом квартале селились в основном люди состоятельные, и их новые дома в окружении зелени садов, казалось, источали свежесть и беззаботность. С яркими красками нарождающегося дня удивительно гармонировал пестрый товар цветочниц. Благоухание цветов перебивало неприятные запахи улицы и отчасти притупляло доносившийся издалека шум кварталов, просыпавшихся раньше остальных. Идти в Мертвецкую еще рано. Разумнее всего кратчайшим путем отправиться на улицу Руаяль, а там свернуть в сторону монастыря Зачатия. Погуляв немного среди красивых особняков, Николя сел в фиакр и поехал к монастырю.

Увидев высокую ограду, Николя понял, что он у цели. Он приказал кучеру объехать монастырь; за оградой теснились старые здания с проложенными между ними узкими тропинками. В конце одной из таких тропинок, хорошо утоптанной и обсаженной цветущей сиренью, виднелся старый, с провалившейся крышей и просевшим фундаментом амбар. За деревянным забором располагался огород, примыкавший к опушке чахлой рощицы из нескольких деревьев. Сельский уголок, чудом сохранившийся в центре города, оглашали птичьи трели. Дверь в амбар со скрипом отворилась, явив взору садовый инвентарь, старую тачку и остатки прошлогоднего сена. Полуденная жара и тишина, царившая вокруг, не напоминали ни о смерти, ни о кровавых преступлениях. Николя сел на деревянный чурбак, и подобрав щепку, принялся чертить на земле геометрические фигуры. Мысли его витали в облаках. Неожиданно щепка зацепила покрытый пятнами клок ткани; Николя осторожно взял его двумя пальцами. Это оказался тонкий перкалевый платок. Николя встряхнул его, освобождая от грязи и сухой травы. Пальцы ощутили тонкие линии вышитой метки. На платке отчетливо виднелись две переплетенные буквы, заглавные С и G, инициалы сразу нескольких членов семейства Гален [60]60
  Французское написание фамилии и имени меховщика – Charles Galaine, имен его брата и сестер – Claude, Camille и Charlotte (Примеч. пер.).


[Закрыть]. Платок вполне мог принадлежать Клоду, скончавшемуся в Новой Франции (в этом случае он перешел к его дочери Элоди), меховщику и владельцу лавки Шарлю Галену, а также обеим теткам жертвы, Камилле и Шарлотте…

Найденный в амбаре, куда, по утверждению достойных доверия свидетелей, Элоди притащил неизвестный субъект, вполне возможно даже Наганда, платок, становился важной уликой. Аккуратно свернув платок, Николя положил его в карман и, опустившись на колени, принялся шарить руками по земле, но так ничего и не обнаружил. Посмотрев на часы, он обнаружил, что пора ехать в Шатле на вскрытие трупа новорожденного; от этой процедуры Николя ожидал многого. Правда, он не сразу нашел свой фиакр: под жарким июньским солнцем кучер задремал, и лошадь, покинув наезженную колею, утащила экипаж к канаве, где принялась с аппетитом поглощать молодые одуванчики, плотным ковром устилавшие землю.

В Мертвецкой Николя уже ждали Бурдо и Семакгюс. Комиссар нисколько не удивился, услышав, что предметом задушевной беседы друзей является молодое вино с виноградников Сюрена, которое подавали в одном из кабачков возле заставы Вожирар. На столе, где производили вскрытия, лежали, прикрытые куском холста, бренные останки, найденные в погребе дома на улице Сент-Оноре. По словам Бурдо, Сансон не заставит себя ждать; узнав, что от него требуется, он пообещал поскорее покончить – слово, вызвавшее взрыв хохота Семакгюса – с формальностями, сопровождавшими каждую казнь, и прибыть как можно скорее.

Не успел хирург договорить, как появился палач. Николя почувствовал – а может, ему показалось, – что пришел совершенно иной человек, совсем не тот, которого он давно знал. Или он все еще пребывал под впечатлением сведений, узнанных им совсем недавно? Возможно, возникновению ощущения отчужденности способствовал надетый на Сансоне традиционный костюм палача, а именно красная куртка с черной вышивкой, изображавший лестницу, ведущую на эшафот, где высилась виселица, синие штаны до колен, красная треуголка и шпага на боку. Лицо Сансона, никогда не отличавшееся яркими красками, сейчас выглядело совершенно обескровленным и осунувшимся, а блуждавший в пространстве взор делал его похожим на привидение. Осознав, наконец, что он находится среди друзей, он передернулся, словно вылезшая из воды собака, как будто стряхивал с себя налипший кошмар, и уже знакомым всем церемонным тоном приветствовал собравшихся.

Как обычно, Николя хотел пожать ему руку, но властный и одновременно жалобный взгляд, с мольбой взиравший на него, побудил его воздержаться от рукопожатия. Присутствующие скрепя сердце смотрели, как Сансон долго мыл руки в медной чаше. Завершив очистительную процедуру, он повернулся и с печальной улыбкой произнес:

– Простите мою сдержанность, но сегодня особый день…

Николя перебил его.

– А потому мы еще более вам признательны, что вы приняли наше приглашение вновь проявить свои таланты на ниве правосудия.

Сансон помахал рукой, словно отгоняя назойливую муху, и Николя тотчас пожалел, что употребил слово «правосудие».

– О! мои таланты… Если бы Господь даровал мне милость и позволил трудиться только на сей ниве… Но давайте приступим к делу, кое побудило вас призвать меня.

– Новорожденный младенец, или же младенец, скончавшийся во время родов, найденный в подвале, где его закопали, завернув в пеленку. Без сомнения, это случилось не очень давно, дней пять-восемь назад.

– Вижу. И, как я полагаю, целью вскрытия является ответ на вопрос, имеем ли мы дело с убийством, или же младенец появился на свет мертворожденным.

– Вы правы, именно это мы и хотим узнать.

– Главное, – произнес палач, – убедиться, что ребенок скончался не при родах. Полагаю, именно это вас интересует более всего?

– Разумеется, дорогой собрат, – произнес Семакгюс. – Ибо если плод так и не увидел свет, значит, нет и состава преступления, не так ли? А у новорожденных жить означает дышать. Следовательно, необходимо установить, дышал ли он.

– В противном случае, – назидательным тоном проговорил Бурдо, – мы можем выдвинуть запасную гипотезу о попытке насильственным путем вытравить плод накануне срока его естественного появления на свет.

– Господа, – кротким голосом произнес Сансон, – чтобы дать ответ на оба существенных вопроса, следует произвести исследование грудной клетки и легких, а также сердца, артериальных и венозных сосудов, состояния пуповины и диафрагмы.

– Господа, господа, – воскликнул Николя, – вы говорите словно златоусты, однако мои скромные познания не чета вашим. Умоляю, для такого невежды как я, говорите проще.

– Видите ли, Николя, – начал Семакгюс, – во время процесса дыхания легкие увеличиваются в объеме. Они изменяют свое положение и цвет и выталкивают диафрагму. Вес их увеличивается за счет протекающей через них крови, а удельный вес уменьшается, ибо расширяются они за счет воздуха. Для вас я опущу детали и не стану углубляться в исследования данного явления. Сейчас мы приступим. Мои инструменты остались в Вожираре, поэтому пришлось обратиться к хирургу из квартала Шатле. Сколько я ни уговаривал его, он не хотел мне их давать, но стоило мне упомянуть имя комиссара Ле Флока, как он немедленно вынес мне инструменты. Вы, друг мой, настоящий чудотворец!

Водрузив кожаный чемоданчик на стол, Семакгюс откинул крышку, и содержимое чемодана заблестело в свете факелов. Из черного матерчатого мешочка хирург извлек стеклянный сосуд с нанесенными сбоку мерными делениями. Затем он снял фрак, Сансон отложил в сторону треуголку и алую куртку, а Бурдо разжег трубку. Почти инстинктивно Николя вытащил из кармана табакерку и с ужасом уставился на стол, где эксперты приступали к вскрытию. Присутствуй при этой сцене наблюдатель, он смог бы отметить волнение, охватившее Николя, когда он увидел, как два человека, чьи достоинства, недостатки и даже пороки он давно успел изучить, сошлись в центре мрачного подвала, и, склонившись над несчастным крохотным трупиком, принялись рассекать его, бормоча малопонятные слова. Когда настал черед извлекать, взвешивать и разрезать крошечные органы, он закрыл глаза. Наконец, легкие новорожденного опустили в сосуд с водой, и процедура вскрытия, показавшаяся ему бесконечной, завершилась. Хирурги вымыли руки и, вполголоса обменявшись загадочными фразами, повернулись к комиссару.

– Итак, господа, – произнес Николя, – к какому заключению вы пришли – если проведенная вами работа вообще позволяет сделать какое-либо заключение?

– Плод дышал, и мы в этом убеждены, – констатировал Семакгюс.

– Мы исключаем возможность наступления смерти во время родов, – поддержал его Сансон.

– Вся поверхность легких имеет ровный розовый цвет. А сами легкие легче воды.

– Хорошо, я верю вам обоим. Но если извлеченный из материнской утробы плод был жив, можете ли вы определить, явилась ли его смерть естественной или же насильственной, и, если последнее утверждение верно, то каким способом его лишили жизни?

Скрестив руки на груди, Сансон после недолгого молчания начал объяснять:

– Ребенок родился нормальным, с правильным, и даже красивым телосложением, поэтому мы исключили врожденное уродство, часто являющееся причиной смерти новорожденных. Мы не обнаружили следов затрудненных родов, однако, принимая во внимание состояние тела, с полной уверенностью мы этого утверждать не можем. Мы не обнаружили симптомов удушья…

– Так, значит…?

– Значит… Мы предполагаем пупочное кровотечение. Пуповину вовремя не перевязали, и это повлекло за собой смерть. Согласно закону, тот, кто прибег к такому способу, должен быть осужден как детоубийца. Мы считаем, что убийца, подождав, пока вся кровь вытечет из тельца, перевязал пуповину, чтобы скрыть свое преступление. Таким образом объясняется, почему вы не нашли ни окровавленных пеленок, ни следов крови на земле, куда опустили тело и где его закопали.

– Ужасно, – с трепетом произнес Николя.

Семакгюс поднял голову.

– Разумеется, а вы как думали? Впрочем, когда человек не в себе, он вполне может решить, что оставить младенца на земле терять кровь не является преступлением. Скорее всего, преступник полагал, что он всего лишь предоставил природе сделать свое дело, а сам он тут не при чем. Мы же уверены, что совершено детоубийство, ибо новорожденный, увидев свет, задышал.

– Господа, я еще раз благодарю вас. Но прежде чем расстаться, прошу вас еще об одной услуге. Бурдо, вы принесли аптекарский пузырек, найденный у старьевщика?

Покопавшись в кармане фрака, Бурдо вытащил пузырек.

– Не сможете ли вы мне сказать, что было налито в сей флакон?

Семакгюс взял пузырек, открыл стеклянную пробку и поднес к носу. Он так старательно обнюхивал пробку, что от усердия его большой нос покрылся складками. Потом он протянул пробку Сансону, и тот повторил его действия.

– Все очевидно, – произнес палач.

– Остатки порошка еще сохранились, – поддержал его корабельный хирург. – И если добавить чуть-чуть воды, его возможно обнаружить…

Семакгюс направился к фонтанчику, бившему из медной чаши, намочил под тонкой струей палец и, осторожно капнул на горлышко сосуда; капля тонкой струйкой стекла по стенке. Корабельный хирург закрыл флакон пробкой и потряс его. Затем он попросил Бурдо раскурить трубку, и когда табак занялся, он несколько секунд подержал над ним дно флакона.

– Нагревание ускоряет процессы смешивания изготовления настоя…

Вновь открыв флакон, он вдохнул и передал его Сансону; тот кивнул, подтверждая его слова.

– Лауданум.

– Млечный сок снотворного мака, наркотик и снотворное, – эхом отозвался Семакгюс.

– Опасно для жизни? – спросил Николя.

– По-разному. Настойка вызывает крепкий сон, длительность которого зависит от количества выпитой настойки. Слишком большая доза может вызвать смерть. Как и любое злоупотребление, впрочем.

Семагкюс посмотрел на Сансона, словно ища у него поддержки, и тот утвердительно кивнул. Семакгюс продолжил:

– Все, разумеется, зависит от возраста и состояния здоровья того, кто принимает такую настойку.

– Все проясняется, друзья мои. Ваши выводы и уточнения осветили мне путь. Теперь я должен вас покинуть: расследование призывает меня двигаться дальше. Бурдо, завтра в пять часов пополудни надо собрать всех в приемной Сартина, дознание пройдет при закрытых дверях, в присутствии уголовного судьи. Пусть привезут Наганду и Мьетту. И хорошо бы также привести кухарку Мари Шафуро.

– Николя, – неожиданно произнес Семакгюс, – а что если нам пойти подкрепить силы в одной из тех харчевен, что так полюбились нашему доброму Бурдо?

– Конечно, доктор, вы можете именовать эти заведения харчевнями, – ответил задетый за живое Бурдо, – но как вы сами не раз имели возможность убедиться, там можно превосходно пообедать, и в прекрасной обстановке.

– А я и не намереваюсь с вами спорить! Не обижайтесь на употребленное мною слово. Напротив, я вам искренне благодарен, ибо только благодаря вам я узнал множество замечательных уголков, где можно отлично поесть, и мое чрево признательно вам вдвойне. Так как насчет обеда, Николя?

– Благодарю за заботу, дорогой Семакгюс, однако время не терпит отлагательств. До захода солнца мне непременно надо встретиться с одним типом, иначе потом сам черт не сможет отыскать его до рассвета.

Николя протянул руку Сансону, и на этот раз тот пожал ее без всяких колебаний. На пороге Николя обернулся и напомнил Семакгюсу и Бурдо, что завтра он надеется увидеть их обоих на дознании. Выйдя на улицу, он не нашел своего кучера, и отправил на его поиски мальчишку-рассыльного. Тот не без труда отыскал его: малый отправился перекусить в соседнюю таверну, и от усталости заснул прямо за столом, уткнувшись носом в тарелку. Облеченный властью мальчишка принялся его бранить; в ответ кучер пообещал всыпать ему кнутом за наглость. Укоризненное молчание Николя восстановило спокойствие, и фиакр покатил в сторону улицы Сент-Оноре.