Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– Северными дикарями?

– Да, с московитами. Из Новой Франции меха больше не везут, он начал искать новых поставщиков, и позволил обобрать себя ловкому говоруну. А тот вместо расписки оставил ему образец шкурки соболя, такой крошечный, что из него даже носового платка не сошьешь!

– А сестры?

– У них и вовсе здравого смысла нет. Особенно у младшей, у Камиллы.

Николя вздрогнул. Его первое впечатление было таково, что он, скорее, готов был усомниться в наличии ума у старшей.

– Она обожает брата и тиранит сестру. Ко всем придирается. Нет нужды говорить вам, что она ненавидит нынешнюю невестку, как, впрочем, ненавидела и первую жену брата. Старшая сестра постоянно витает в облаках, она старается держаться подальше от этой одержимой.

Николя подумал, что оказался прав, решив оставить кухарку на закуску. Отдельные детали постепенно занимали свои места в выстроившейся картине. Но он не забывал, что каждый свидетель смотрел на события со своей колокольни и судил по своему разумению, а, значит, не все начертанные ими пути вели к истине.

– Жан Гален показался мне чересчур меланхоличным.

– Он похож на дядю. Он любит отца, но рано или поздно пойдет ему наперекор. Увы, его меланхолию легко объяснить: он был по уши влюблен в свою кузину! Она играла с ним как кошка с мышью. И нередко выпускала коготки!

– А у нее имелись коготки?

Внезапно он сообразил, что ему еще никто ничего не сказал о жертве.

Кухарка, окружившая себя стеной брюзгливого ворчания, пробормотала:

– Нет. Об умерших плохо не говорят. Особенно в такой момент.

– В какой такой?

Она пододвинула к нему свой табурет.

– Странные вещи здесь происходят, знаете ли. Вот вы, наверное, думаете, что нашли старую дуру, которой только дай языком почесать. Но я-то знаю, что вы здесь не просто так. Просто так комиссара не присылают, даже когда происходит преступление. Тут должна быть причина посерьезнее. Спору нет: несчастье нависло над этим домом, кожей чувствую. Я видела, как Мьетту начало корежить, когда в нее дьявол вселился. Как подумаю, что мне придется спать в соседней с ней комнате, так и задрожу.

И кухарка перекрестилась.

– Как, по-вашему, что случилось с этой бедной девушкой?

– О! Она уже давно хандрила. Не знаю, что уж она от нас таила. Я начала обучать ее кухонному ремеслу; жалко смотреть было, как она маялась. Говорю вам, она не такая плохая…, но есть чего-то такое, чего я не могу понять. Она девушка смелая, хозяйка от нее чуть не воет. Она для хозяйки словно мишень: когда хозяйка не в духе, она на ней свое настроение срывает. После смерти мадемуазель Элоди Мьетта сама не своя ходит. Они с ней были не разлей вода. И проказили вместе, и смеялись до колик, а отчего, никому кроме них понятно не было. Да и возраст у обеих подходящий, сходный… Ох, стоит об этом вспомнить, так сердце и защемит.

Она провела ладонью по щеке, словно жизнь только что отвесила ей пощечину.

– Ах, господин комиссар, чувствую я, надвигается что-то нехорошее! Я вся дрожу. Каково это – смотреть на Мьетту, как она на потолке, посреди языков небесного пламени отплясывает!

Подбородок кухарки уперся в складки могучей шеи. Седая прядь выбилась из-под чепца. Тихонько охнув, она сначала застонала, а потом захрапела. Николя кашлянул, она пробудилась и принялась растерянно озираться.

– Простите, что разбудил, – произнес он, – однако, скажите, причем здесь приказчик?

– Дорсак, что ли? Шалопай, у которого при виде юбки слюни текут?

– Вы говорите о молодом человеке с лицом праведника?

– Это он-то праведник? Когда он не обделывает свои делишки, он только и думает, как бы поволочиться за очередной юбкой! Хотите знать мое мнение, сударь? Так вот, все видели, как он все время пытался обхаживать мадемуазель Элоди.

– А как же хозяйка?

– Пфф! Пустое, так, перья распушить. Обмануть, пыль в глаза пустить. Его интересовали только молоденькие вертихвостки.

– Прежде чем мы оба отправимся спать, не могли бы вы подробно, шаг за шагом, рассказать, что вы делали в тот вечер, когда состоялся фейерверк?

– Проще простого. Во второй половине дня я готовила ужин для тех, кто остался дома.

– А кто остался?

– Шарлотта и Камилла, а еще малышка Женевьева – она приболела, и ей пришлось сидеть дома под надзором теток. Ну, и… дикарь.

– Наганда?

– Да. О! Он, в общем-то, добрый малый, только вот лицо его меня пугает. Как только он вернулся, хозяин запер его в каморке на чердаке. Его кормят два раза в день.

– А что в тот день подавали на ужин?

– Немного вареного мяса с овощами и хлеб со сладким молоком.

– А потом?

– Около шести часов я ушла к приятельницам, в соседний дом. Мы слишком старые, чтобы продираться сквозь толпу. Ах, я как чувствовала, что-то должно случиться. Мы играли в булот и попивали кофеек с молоком, заедая вафельными рогаликами. Вернулась я около десяти часов, и тотчас легла спать. Силы у меня уже не те, да и дни кажутся долгими.

– И вы не заметили ничего необычного?

– Нет… А впрочем, нет, заметила, но это сущий пустяк. Я приготовила глубокие тарелки. Но из них использовали всего одну. Мне это показалось странным.

– Больше ничего?

– Куда уж больше! На следующее утро тут такой гвалт начался!

– Когда вы вернулись вечером, вы не видели Наганду?

– Он расхаживал взад и вперед по своей каморке.

– Вы подслушивали под дверью?

– Ну, вы скажете! – возмутилась кухарка. – Моя комната расположена как раз под клетушкой, где он спит. Доски на полу сильно скрипели.

– А вы уверены, что это была не сова?

Николя вспомнил о большом филине, который в Геранде каждую ночь вышагивал по чердаку у него над головой, оглашая воздух зловещими криками.

– Господин комиссар, – разгневанно произнесла Мари Шафуро, – я пока еще в состоянии отличить шаги мужчины от шагов птицы, пусть даже большой.

– Короче говоря, в тот вечер вы Элоди не видели?

– Ни в тот вечер, ни несколько дней подряд до него. Говорили, она занедужила. Обе сестры заботились о ней.

– Огромное вам спасибо за вашу наблюдательность, вы необычайно помогли мне, – произнес Николя. – Не окажете ли вы мне еще одну услугу и не проводите ли меня в отведенную мне комнату?

– Вас поселили рядом с комнатой бедняжки Элоди. Правда, иногда там ночевала Мьетта.

Она зажгла свечу и протянула ему подсвечник. Свеча оказалась короткой, и Николя с грустью отметил, что почитать ему вряд ли удастся. Значит, надо позаботиться о свечах. Он последовал за своей провожатой. Тяжело дыша, кухарка ступенька за ступенькой поднялась по лестнице, открыла дверь, ведущую в узкий чулан и, пожелав ему доброй ночи, отправилась к себе, не забыв при этом еще раз перекреститься.

Комната, вытянутая, словно кишка, имела всего одно окно, больше напоминавшее бойницу; тем не менее, она оказалась менее мрачной, нежели он себе представлял. Справа у стены стояла кровать с соломенным тюфяком, покрытым сверху шерстяным матрасом, обернутым грубой клетчатой простыней; в изголовье лежал заменявший подушку валик, сверху покоилось коричневое одеяло. Кровать занимала больше половины пространства. Остальная мебель состояла из крошечного столика с двумя медными подсвечниками, зеркала в медной же раме, кувшина с водой и фаянсового тазика. Возле окна, занимая практически все оставшееся место, стояло кресло с дыркой, задрапированное красным сукном, а под ним ночной горшок. На одеяле стопкой лежали две груботканые льняные простыни. Он поставил свечу на стол, и только тогда заметил потайную дверь, практически неразличимую на фоне деревянных стенных панелей; наличие двери выдавала только круглая ручка.

Раздевшись, он, подобно древнему римлянину или египетской мумии, завернулся в одну из простыней. Из своего печального опыта он знал, что в деревянных частях старых кроватей всегда обитает масса клопов, и с наступлением темноты они выползают из невидимых пристанищ и набрасываются на свою жертву, легкомысленно улегшуюся спать без одежды. И Николя твердо решил не оставить кровожадному отродью ни одного открытого кусочка кожи. Приняв необходимые меры предосторожности против паразитов, он задул свечу, и по комнате поплыл вонючий смрад.

Заснуть не получалось, и он принялся размышлять о причинах упадка торгового дома Галенов. Мягкотелый Шарль Гален находился под каблуком у сестер, в браке он также не был счастлив. У обеих сестер наличествовал целый букет причуд старых дев, и все, что было с ними связано, порождало тревогу и неуверенность. Вдобавок каждый беззастенчиво лгал: супруга, сын, приказчик и Наганда. Николя подумал, что, пожалуй, стоит поговорить и с маленькой Женевьевой. Сами того не подозревая, дети иногда докапываются до старательно скрываемых истин. К сожалению, Мьетту допросить невозможно: судя по всему, разум у нее окончательно помутился. А ведь она была близкой подругой Элоди, и, возможно, та поверяла ей свои тайны, которые могли бы пролить свет на ее загадочную гибель.

С этой мыслью он заснул.

…Приговоренный долго сопротивлялся, прежде чем, наконец, палач в голубом платье с помощью своих помощников не привязал его к колесу. Почему, черт возьми, у палача голубой фрак? – подумал Николя. – Голубой цвет не соответствует ни правилам, ни обычаям. Когда приговор приводили в исполнение, палач традиционно облачался в одежду кроваво-красного цвета, Сансон был не похож на самого себя; по-звериному оскалившись, он поднял железную палицу… Николя закрыл глаза, ожидая услышать чавкающий звук расплющиваемой плоти, сливающийся с сухим треском раздробленных костей. Однако до слуха его долетел всего лишь глухой мерный стук, три удара, словно перед началом представления в театре… Открыв глаза, он вместо заполненной народом Гревской площади увидел стену узкой комнатенки в доме Галенов. Грубая простыня, в которую он завернулся, спасаясь от назойливых насекомых, промокла от пота и липла к телу. Ему понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Сон оказался столь ярким и правдоподобным, что поначалу его пробуждение также показалось ему частью сна. И только многочисленные укусы клопов в щиколотку убедили его, что он более не спит. Он лежал тихо, не пытаясь зажечь свечу, так как боялся увидеть скопище паразитов, кишащих в соломенном тюфяке; неожиданно он вновь отчетливо услышал три удара, словно кто-то стучал в потайную дверь.

Кто может в такой час скрываться за дверью, и зачем он пытается разбудить его? Николя встал, достал из чемодана огниво и зажег свечу, тотчас начавшую коптить и испускать едкий чад. Подойдя к двери, он потянул за ручку, но безуспешно; видимо, она была заперта. Тогда он решил лечь спать дальше. Без сомнения, причиной его сна явилась звуковая галлюцинация. В старых домах всегда обитают посторонние звуки, особенно при смене времен года. Дерево, из которого сделаны несущие балки, продолжает жить, сжимаясь и расширяясь в зависимости от уличной температуры, влажности или засухи. А может, все дело в крысах, которыми изобилует столица. Численность их превосходила любые разумные подсчеты: трудно даже вообразить, сколько грызунов населяло город. Целые армии, проживавшие в глубинах подвалов, вечерами поднимались в дома. Слугам приходилось прятать продукты и запасы свечей, чтобы они не стали жертвами их ненасытной прожорливости. Мышьяк, использовавшийся для травли крыс в жилищах, становился причиной тысяч случайных трагедий. На кладбище Невинных, где выложены амфитеатром пятьдесят тысяч черепов, нередко можно видеть, как какой-нибудь череп неожиданно начинает катиться сам по себе. Причиной этого чуда является крыса, ненароком забравшаяся в череп и жаждущая выбраться из него наружу. Представив себе эту картину, Николя даже рассмеялся; но стоило ему вновь погрузиться в забытье, раздались три удара, на этот раз в дверь, выходящую на площадку.

Он затаил дыхание, желая выследить источник ночного шума, но шума больше не было. Сердце болезненно сжалось. Он соскользнул с кровати, одним прыжком достиг двери и резко распахнул ее. Никого! Но он был уверен, что стук ему не приснился. Держась за стену, он обошел лестничную площадку, вернулся к себе в комнату, зажег свечу, потом вновь вышел на площадку и принялся внимательно разглядывать соседнюю дверь, ведущую в комнату Элоди. Затем открыл ее. Трепещущий огонек осветил спальню девушки, обитую тканью в цветочек. Обозревая помещение, он заметил дверь, ведущую в туалетный закуток. Стоило ему перешагнуть порог комнаты Элоди, как снова раздались три сильных удара, и он бросился в туалетную, надеясь застать там шутника, который несколько раз за эту ночь сыграл с ним дурную шутку; но комната была пуста. Ни единого звука не нарушало тишины в доме Галенов. И хотя спальня меховщика и его супруги находилась в нескольких шагах отсюда, удары, похоже, нисколько их не беспокоили.

Так что же происходит? Какое загадочное явление порождает преследующие его глухие звуки? Николя начал сомневаться в правильности собственных чувств. В его утомленном мозгу замелькали видения, фантастические картины загадочных событий, случившихся в этом доме. Всегда руководствуясь разумом, Николя впервые в жизни поставил его под сомнение. Долго размышляя над произошедшим, он не нашел объяснений – ни приемлемых, ни правдоподобных. Отчаявшись, он решил снова лечь спать, хотя мускулы его по-прежнему пребывали в напряжении, словно ожидая внезапного удара. Пережитые им чувства набрасывали покров сомнения на все, во что он верил. С отчаянным упорством он пытался найти объяснения, скрытые причины, гипотезы, о которых он раньше не думал. В памяти всплывали сказки и истории, услышанные в далеком детстве: вечерами Фина, поджаривая каштаны, напевно рассказывала предания древнего кельтского края. Затаив дыхание, он слушал леденящие душу описания казней, а потом трепетал, представляя себе, как душа казненного переселяется в тело черной собаки, чтобы совершить свое последнее путешествие: собака мчала ее прямо в «юдик», бретонский Стикс. От завывания ветра и потрескивания огня рассказы становились еще страшнее, и старой кормилице приходилось утешать напуганного мальчика. Воспоминание, позволившее ему воскресить в памяти любимое лицо, успокоило его и вселило уверенность в своих силах. И он не заметил, как заснул.

Воскресенье, 3 июня 1770, день Святой Троицы.

Около четырех часов первые лучи солнца разбудили его. Во рту саднило, глаза болели. К счастью, благодаря льняному савану, ему удалось не стать добычей паразитов. Окна комнатки выходили во двор, поэтому с улицы Сент-Оноре до него не долетало ни единого звука. Он потянулся как кошка – всеми членами. По мере того, как он вспоминал события последних дней, усталость отступала. Ему показалось, что откуда-то издалека доносятся глухие хлопки, сопровождаемые монотонным протяжным речитативом. Обнаружив в кувшине немного воды, он жадно выпил ее. Несмотря на болотный привкус, вода освежила его. Рассмеявшись, он принялся напевать:

 
Ах, лицемер с прелестным взором,
Уста твои сочатся ядом,
Но ловко поливаешь медом
Ты клевету свою, проказник.
 

Тихонько мурлыча себе под нос, он оделся, решив, что совершит обливания во дворе под насосом. Ночные страхи покинули его, уступив место настойчивому желанию разгадать все тайны запутанного дела, включая даже те, что превосходили человеческое разумение. Опасаясь разбудить Галенов, он осторожно ступил на лестничную площадку. Мелодия, возбудившая его воображение, стала слышна более отчетливо. Словно далекое эхо, она доносилась откуда-то сверху, и он решил отыскать ее источник. Чем выше он поднимался по лестнице, тем громче становились загадочные звуки. Когда он добрался до чердака, в нос ему ударил сладкий запах неведомых благовоний, словно он проник в неведомое святилище. Странный запах, окутавший его с головы до ног, заинтересовал его. Увидев ключ, торчавший из двери каморки Наганды, он повернул его и вошел.

На полу на циновке, поджав по-портновски ноги, сидел микмак, обнаженный, в одной набедренной повязке с бахромой, и, раскачиваясь взад и вперед, поочередно постукивал ладонями по небольшому барабанчику. Похоже, он возносил почести фигурке идола, грубая физиономия которого поразила Николя, когда он в первый раз производил обыск в этой комнате. Перед идолом стояла жаровня, где красноватым светом поблескивали горящие уголья, поверх которых тлели положенные туда сухие травы. Полностью поглощенный совершением языческого обряда, индеец не обратил на пришельца ни малейшего внимания. Первые лучи зари, постепенно проникавшие и в мансарду, освещали спину индейца, придавая его коже цвета темной меди сверкающий янтарный оттенок. Подойдя поближе, Николя положил руку на плечо индейца, но тот даже не шелохнулся. Николя обошел его. Судя по бесстрастному лицу, Наганда, видимо, сосредоточился на какой-то очень значимой для него мысли, а его недвижный взор пытался узреть недосягаемое.

С такого рода явлениями Николя уже приходилось сталкиваться. Сартин рассказывал ему о случае, произошедшем с одним заснувшим человеком. В состоянии сомнамбулизма человек этот встал, взял шпагу, вплавь пересек Сену и, добравшись до улицы дю Бак, заколол своего недруга, которому он угрожал уже давно, а накануне и вовсе пообещал убить. Совершив преступление, он вернулся домой и лег в постель; за все это время он ни разу не проснулся. Убийца так хотел уничтожить своего врага, что на следующую ночь он вновь отправился к нему в дом, где и был схвачен облаченными в траур членами семьи, собравшимися читать молитвы над телом убитой им жертвы.

Николя знал об опасности для впавшего в транс резко пробудиться от своего загадочного сна, а потому не стал больше трясти индейца. Остановившись, он принялся размышлять, как лучше привлечь внимание Наганды. Неожиданно по дому разнесся пронзительный вопль; Николя показалось, что от его резких, высоких звуков у него сейчас лопнут барабанные перепонки; в этом крике не было ничего человеческого. Но индеец не шелохнулся и продолжал свой заунывный речитатив, в котором часто повторялось загадочное слово «глускабе». Оставив Наганду продолжать обряд, Николя выскочил из комнаты, повернул ключ в двери и, поспешно спустившись вниз по лестнице, едва не столкнулся с Шарлем Галеном и его сыном; в ночных рубашках, они в ужасе выбежали на площадку. Там же он увидел и Мари Шафуро: она стояла на коленях и, сжимая ладонями виски, бормотала молитвы. Пронзительные звуки доносились из комнаты, где накануне уложили Мьетту. Мужчины вышибли дверь.

Открывшаяся картина производила столь кошмарное впечатление, что Николя невольно содрогнулся. На тюфяке с торчащей изо всех прорех соломой, откинувшись назад, в задравшейся рубашке стояла Мьетта. Ее изогнувшееся тело образовало мост, опиравшийся на широко расставленные ноги и откинутые за голову руки. И руки, и ноги, и торс, демонстрировавшие крайнее напряжение, испещряла частая сетка проступивших вен и сухожилий. Зрелище плоти, более напоминавшей анатомический препарат, нежели живое тело, заставило Николя вспомнить жуткие восковые фигуры «театра разложения» из кабинета редкостей господина де Ноблекура [40]40
  См. «Загадка улицы Блан-Манто», гл. XI.


[Закрыть]. Мьетта испускала истошные завывания, словно смертельно раненый волк, воющий на луну. Но всего страшнее было смотреть на содрогавшуюся кровать: подхваченная невидимой волной, она приподнялась на несколько дюймов над полом и принялась раскачиваться, словно подталкиваемая невидимыми руками. Неимоверным усилием взяв себя в руки, Николя начал действовать. Повинуясь его приказаниям, отец и сын Галены вместе с ним попытались опустить кровать, однако безуспешно: кровать, напоминавшая пляшущую на волнах деревянную лодку, не хотела опускаться. Когда они уже отчаялись поставить ее, она с глухим стуком встала на пол. Не успели они прийти в себя от изумления, как напряженное тело Мьетты стало медленно подниматься над матрасом. Николя схватил девушку за ноги, отец и сын – за руки; все вместе они навалились на ее горячее напряженное тело, но вместо того, чтобы вернуть его на кровать, они, подобно колеблемой ветром виноградной грозди, принялись раскачиваться вместе с ним. Попытки кухарки помочь им успеха не имели. Наконец, словно по чьей-то команде, девушка прекратила вопить, дыхание ее стало спокойным и равномерным, и она, обмякнув, тяжело шлепнулось на матрас. Онемевшие от изумления зрители этой загадочной сцены ожидали, что явление вот-вот повторится, но ничего не произошло. Тогда Николя попросил почтенную Мари Шафуро посидеть возле Мьетты и при малейшем намеке на повторение припадка у девушки, по-прежнему именуемой им «больной», немедленно предупредить его. Внешне ему удалось сохранить спокойствие и уверенность, но в глубине души он усомнился в возможности найти рациональное объяснение явлениям, происходившим в этом доме. Оторопевшие отец и сын стояли молча, и ему пришлось энергично подтолкнуть их к выходу. Убедившись, что подле больной осталась только кухарка, он вновь отправился на чердак.

Поднявшись по лестнице, он вошел в каморку Наганды. Языческий обряд закончился. Индеец сидел, обхватив руками ноги и уперев подбородок в колени.

– Господин комиссар, – насмешливо улыбаясь, произнес он, – полагаю, вы блуждаете по берегу истины, однако отыскать ее вам пока не удалось. Или я ошибаюсь?

– Мне нужно задать вам еще несколько вопросов.

– Вам нужны не вопросы, а ответы.

Николя не хотелось ни вступать с ним в перебранку, ни поддерживать его игру словами.

– Совершенно верно, и, возможно, вы сможете мне помочь. Но сначала скажите, чем вы занимались несколько минут назад?

И он указал на жаровню, где дотлевали угли.

– А вы шпионили за мной? Впрочем, неважно. Я просил духов моего народа отвести Элоди в великую страну мертвых.

– Мне показалось, что вы спали.

– Вдыхая запахи целебных трав, человек может погрузиться в промежуточный мир, где его душа вступает в общение с богами. Мой отец был не только вождем, но и шаманом, иначе говоря, священником и целителем. Вы называете таких людей колдунами.

– Мне показалось, в вашей речи чаще всего повторялось слово «глуск»; что оно означает?

– Глускабе – это великий воин из мира богов, наш герой-покровитель.

– То есть, вот эта уродливая фигурка?

– Нет, это не его изображение, это чудесная лягушка, она остановила воду, стекавшую с неба на землю. Когда герой был побежден, его дух вселился в нее. Чудесная лягушка может предвидеть будущее.

Николя позволил себе усомниться.

– Так, значит, вам было откровение? – насмешливо спросил он.

– Священная лягушка поведала о моей скорой гибели. Только сын камня сможет спасти меня, – равнодушным тоном произнес индеец.

Лицо его по-прежнему хранило невозмутимое выражение.

– А вы, случайно, не знаете, о каком камне идет речь?

– Увы, нет! Хотя, мне, разумеется, хотелось бы растолковать это пророчество. Но в моей власти только получить предупреждение. Такова участь всех Кассандр!

– Не бойтесь, правосудие защищает тех, кто идет честным путем. Кстати, что вы скажете, если я сообщу вам, что в ту ночь, когда, по вашим словам, вы крепко спали, свидетель утверждает, что вы ходили по комнате, и он слышал ваши шаги?

– Я бы сказал, господин комиссар, что форма вашего вопроса естественным образом требует от меня ответа. В этом нет ничего невозможного, ведь кто-то же украл у меня одежду.

Ответ, данный незамедлительно, похоже, вполне удовлетворил Николя. Наганда смотрел сурово, говорил уверенно, а в движениях его не чувствовалось ни затруднения, ни стеснения. Настоящая статуя, отлитая из бронзы.

– Оставляю вас наедине с вашим пророчеством, – проговорил Николя. – И запираю дверь, но не потому, что не доверяю вам, а исключительно из соображений вашей безопасности. Имейте терпение, истина, в конце концов, отыщется. Если вы невиновны, вам ее бояться нечего.

Спускаясь вниз, Николя едва не столкнулся с темной массивной фигурой. Это был доктор Семакгюс, поднимавшийся по лестнице с такой энергией, словно шел на абордаж; в сумраке доктор не узнал Николя.

– Послушайте, Гийом, куда вы так торопитесь? Похоже, вы решили взять эту лестницу штурмом!

– Черт возьми, – возмущенно отозвался Семакгюс, – когда друг зовет меня, я всегда лечу к нему на помощь. Бурдо передал мне ваше послание. Я выехал из Вожирара на рассвете. На улице Монмартр, где я перебудил и перепугал всех слуг и домочадцев, господина комиссара не оказалось, но мне сообщили его новый адрес, и вот я здесь. А тут нет ни одного окна, и разглядеть можно разве только вашу серую шляпу.

– Идите сюда, – произнес Николя, вталкивая друга в свою клетушку.

Николя пришлось сесть на кровать, ибо табурет в комнате был только один. Понимая, какой оборот принимает дело, комиссар не стал скрывать, что самые высокопоставленные особы королевства заинтересовались происходящим в доме Галенов, и подробно описал загадочные события истекшей ночи: летаргию Наганды, а, главное, ужасный припадок Мьетты.

– Если бы я не знал вас так хорошо, – произнес Семакгюс, – и не был бы уверен в вашей приверженности идеям разума и просвещения, я бы подумал, что сказочные чары вашей родной Бретани ударили вам в голову.

Вздохнув, он покачал головой и продолжил.

– А еще… Слушая ваш рассказ, я вспоминал явления, кои мне довелось наблюдать во время службы на королевском флоте. В наших факториях Юго-Восточной Азии и Африки я видел весьма захватывающие зрелища, подобные тому, о каком вы мне только что сообщили. Помните добрейшую Аву? Вы сами раз двадцать мне рассказывали, как она во время припадка напророчила смерть моего верного Сен-Луи [41]41
  См. там же, гл. IX.


[Закрыть]. Что я могу вам ответить? Прежде всего, мне необходимо осмотреть эту служанку. И тогда, полагаю, вся эта чертовщина хотя бы немного, но прояснится!

– Предоставляю вам полную свободу действий. Сейчас она лежит наверху, у себя в комнате, и при ней дежурит кухарка.

Они вернулись в мансарду. Вжавшись в стену, Мари Шафуро молилась, перебирая четки, и после каждой молитвы целовала крестик. Николя попросил ее выйти. Семакгюс подошел к вытянувшейся на кровати девушке и начал ее осматривать. Пощупав пульс и приподняв веко, он раздвинул ей ноги. Затем Николя увидел, как он приподнял рубашку, и остановился в задумчивости. Постояв немного, хирург взял Николя под руку и повлек его к двери; увидев кухарку, он пригласил ее вернуться на свой пост. На полном сангвиническом лице Семакгюса играла усмешка, в глазах прыгали задорные искорки.

– Николя, что вы мне голову морочите с вашими девственницами? Знаете, что случилось с бедняжкой? У нее начались родовые схватки.

Семакгюс стукнул кулаком по собственной ладони. А так как Николя, похоже, не понял его, он повысил голос почти до крика:

– Беременна, она беременна, по крайней мере уже пять месяцев!