Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

XI
ЯВКА В СУД

В личности Его Величества заключена вся полнота правосудия, а советники и судьи держат от него свои должности, и власть, кою они имеют над его подданными.

Мопу

Вторник, 6 июня 1770 года

Николя встал рано: он хотел в тишине составить объяснительную записку, дабы один экземпляр отдать начальнику полиции, а другой судье по уголовным делам. Расположившись в библиотеке Ноблекура, он к одиннадцати часам выполнил поставленную задачу, и решил немного подышать воздухом и поразмышлять о решающем заседании, что должно состояться сегодня вечером. При ходьбе мысль его всегда начинала работать быстрее, и хотя решения, принятые им при очередной прогулке, не всегда оказывались применимы сразу, тем не менее, накапливаясь, они, словно резервные боеприпасы, в нужный момент оказывались под рукой, помогая раскрыть очередное преступление. Широким шагом он направился в Тюильри, предоставив разыгравшемуся воображению возможность наслаждаться пестрыми уличными зрелищами.

Солнечным июньским днем сад радовал глаз своей красотой. Вдоль центральной аллеи с обеих сторон чинно выступали молодые женщины в светлых платьях, сопровождавшие детей, резвившихся вокруг или игравших в догонялки. Продажные красотки, арендовав стулья, занимали наиболее выгодные стратегические позиции и бросали на прохожих откровенные взоры, заставлявшие опускать глаза как самых стыдливых, так и самых дерзких. До полудня эти дамы завлекали тех, кто был готов пригласить их пообедать, и, надо сказать, без обеда они оставались очень редко. Квартальный комиссар поведал Николя, что с недавнего времени полиция нравов установила за ними наблюдение, но тут же уточнил, что сад Тюильри, клином заходящий во вверенный ему квартал, не подчиняется его юрисдикции, ибо королевские сады находятся в ведении советников из Ратуши. А всем известно, что стражи порядка из этого ведомства бесконечно менее строги, нежели люди из полиции. Ходили слухи, что они всегда готовы закрыть глаза на незаконную деятельность служительниц Венеры, ибо их легко подкупить, и они не гнушаются взимать дань натурой.

От этих размышлений Николя плавно перешел к Ретифу де ля Бретон и его неожиданным откровениям. Получалось, госпожа Гален занималась малопочтенным промыслом. Предчувствуя крушение семейного корабля, достойная супруга меховщика не придумала иного способа спасти будущее дочери. Он не мог этому поверить, но Ретиф, несмотря на все свои пороки, был прочными нитями связан с полицией, поэтому не в его интересах обманывать комиссара, а, следовательно, его показаниями нельзя пренебречь. Николя подозревал, что его врожденная чистота, запачкавшись снаружи при общении с неприглядной стороной действительности, решила подшутить над ним, сделав ставку на крохотную частичку его сохранившейся невинности. Но приходилось признать: госпожа Гален, еще не утратившая свежести и былой красоты, вполне могла втайне иметь свою сеть клиентуры и доставлять удовольствие множеству почтенных и добрых буржуа, пугавшихся алчности и натиска ее товарок. Имея постоянных клиентов, она, неделя за неделей, аккуратно пополняла свой шерстяной чулок. Семейная жизнь четы Гален давно разладилась, и супруг не обращал внимания на отсутствие жены. Ибо супруга от него ничего не требовала, и не возлагала на него издержки, связанные с походами в театр или в Оперу, которыми она оправдывала свои вечерние отлучки. Дорсак же, чью роль в событиях еще предстояло прояснить, прекрасно играл неблагодарную роль чичисбея, или – в худшем случае – светского сводника, вербующего за определенную плату, а возможно, и за милости, клиентов для хозяйки. В результате неожиданного открытия госпожа Гален, как одна из подозреваемых, обретала алиби, не означавшее, однако, что лавочница не повинна в преступлениях, совершенных в доме на улице Сент-Оноре. Иногда соучастие становится более тяжким проступком, нежели само преступление.

Мысли Николя продолжали витать высоко, среди маленьких белых облаков, бежавших по направлению к площади Людовика XV, где уже мало что напоминало о случившемся там пожаре. Вытянутое облачко, отличавшееся по форме от своих собратьев, навело его на размышления о покушении на Наганду. Он вспомнил нож, осторожно извлеченный Семакгюсом из спины индейца, – обыкновенный кухонный нож с деревянной ручкой; сотни таких ножей, с единственной заклепкой на рукоятке, продаются в лавках возле рынка: их не спутаешь ни с каким иным оружием. Теперь он упрекал себя, что в суматохе той безумной ночи он даже не сделал попытки расследовать это происшествие, которое, хотя и обошлось без последствий для жизни Наганды, заслуживало наименования преступления и вписывалось в цепочку преступных действий, совершенных в доме Галенов после исчезновения Элоди.

Поразмышляв еще немного, он решил уточнить кое-какие детали, а затем стал убеждать себя, что попытка убийства каким-то образом соотносится с прекращением барабанного боя, которым сопровождались загадочные обряды индейца микмак. Но определить последовательность событий он пока затруднялся. После первой части обряда экзорцизма отец Ракар велел всем «расползтись по своим норам»: Николя запомнил необычное выражение экзорциста. Следовательно, все члены семьи Гален снова попадали под подозрение, ведь пока он сам, Семакгюс и экзорцист пребывали возле одержимой, каждый из обитателей дома мог подняться на чердак и нанести удар Наганде. Оружие явно взяли на кухне, поэтому для проверки этой версии надо бы расспросить Мари Шафуро.

Готовясь к дознанию в Большом Шатле, следовало не только доставить всех подозреваемых, но и собрать все улики и проследить, чтобы их разложили в надлежащем порядке. В этом хлопотном деле ему придется обратиться за помощью к привратнику, папаше Мари, и, разумеется, к Бурдо. Он мысленно перебрал предметы, необходимые выставить на всеобщее обозрение, дабы они помогли ему в проведении дознания; он надеялся, что хотя бы часть улик окажет необходимое воздействие на подозреваемых. Прежде всего, следует разложить вещи Элоди Гален: желтое шелковое платье со свободной спиной, корсаж цвета спелой соломы, корсет из белого шелка, две юбки, серые нитяные чулки, черную бусину, найденную у нее в руке, и непременно соломинки. К ним добавить два выходных костюма Наганды, аптекарский флакон, бинты, вытащенные из-под кровати сестер Гален, платок с инициалами «C.G.», найденный в амбаре монастыря Зачатия, письмо Клода Галена брату, завещание, заново нанизанные обсидиановые бусы, и, наконец, кухонный нож, которым ранили Наганду. Он подумал, что если взять парочку портновских манекенов и облачить в одежды Элоди и индейца, то неожиданное зрелище наверняка заставит содрогнуться даже самые закаленные натуры.

В первый раз после процедуры изгнания дьявола в памяти Николя вновь всплыли картины безумств Мьетты, свидетелем которых он стал. До сих пор ему удавалось прогонять их, убеждая себя, что к расследованию они не имеют никакого отношения. Его разум отказывался признавать реальность припадков служанки, а напоминание о них грозило превратить их в навязчивую идею. Но существовал риск, что Мьетта вновь впадет в прежнее состояние. Так все же, с какой силой, с каким влиянием пришлось ему столкнуться? Таинственные явления, воздействие которых он испытал в своей комнате на улице Сент-Оноре, показались ему своеобразным предупреждением, побуждавшим его продолжать расследование, в то время как выходки одержимой Мьетты свидетельствовали о присутствии злого начала и нисколько не способствовали раскрытию загадки. Но как только ритуал завершился, Мьетта, умиротворенная и свободная от недуга, впала в сомнамбулическое, необычное, но естественное состояние, и привела их в подвал, на место, где закопали убитого новорожденного младенца.

Июньское солнце постепенно согрело Николя, и он, желая отвлечься от мрачных мыслей, устроился на террасе Фельянов. Тотчас явилась толсторожая кумушка и потребовала с него два су за стул. Он заплатил, а потом закрыл глаза и тотчас невольно задремал, невзирая на громкое воркование голубей в листве больших каштанов и пронзительные крики детей, перекрывавшие далекий шум экипажей, пересекавших площадь Людовика XV. Усталость, накопившаяся за многие, без отдыха, дни и бессонные ночи, взяла свое: он очнулся далеко за полдень. Времени оставалось в обрез, и он почти бегом пересек сад и, выскочив на набережную, поспешил в Большой Шатле.

Папаша Мари сидел у себя в привратницкой и в одиночестве поглощал кусок телятины, положенный на тарелку и обложенный дымящейся яичницей с салом, которую привратник с чувством выкладывал на широкие ломти свежего хлеба. Пригласив комиссара разделить с ним трапезу, он, желая окончательно лишить гостя повода для отказа, прибавил, что к трапезе кабатчик из ближайшего заведения обещал доставить свежего пива. Николя не заставил себя упрашивать, и пока они ели, папаша Мари жаловался, что телячья вырезка, которую он сегодня утром отнес в печь к соседнему булочнику, за время приготовления потеряла и в весе, и в количестве, и он подозревает булочника в мошенничестве. Николя успокоил его, напомнив, что в Геранде его кормилица Фина говорила то же самое каждый раз, когда относила жарить в печь к булочнику свою знаменитую утку в яблоках. Утешая старика, он заметил, что жаркий, но равномерный огонь, образующийся в печи для выпечки хлеба, исключительно хорош для мясных блюд, и ради результата можно поступиться некоторыми неудобствами, по большей части выдуманными. Они вспомнили свою родную Бретань, и папаша Мари решил, что им непременно надо выпить его знаменитой настойки, той, что забирает душу, воспламеняет внутренности и оживляет мертвых. Боясь обидеть старика, Николя согласился, но украдкой опрокинул половину стакана на ломоть хлеба. Затем он дал указания, в каком порядке разложить улики, хранящиеся в шкафу дежурной части. Папаша Мари сказал, что неподалеку живет одна швея, и она за приличное вознаграждение могла бы предоставить им два манекена из своей мастерской.

Тем временем появился Бурдо. Николя сообщил ему все, что узнал накануне, и попросил привести на заседание старьевщика, принявшего в залог темные плащи и флакон. Затем, вынув из кармана черную записную книжечку, он отправился медитировать в приемную начальника полиции. Ему хотелось обдумать начало заседания, а также его ход, в результате которого он обязан выявить преступника. Вера в разум давала ему уверенность, что ключ к разгадке дела отыщется после того, как будут представлены все улики, собранные во время расследования. Вместе с тем он сознавал, что в узких рамках процедуры дознания нет места намекам и полутонам, из коих в основном состоит человеческая жизнь. И точно знал, что только интуиция – это особое, присущее ему одному, понимание поведения подозреваемых, не исключающее личной симпатии к ним, – могла сегодня привести его к истине.

Около половины четвертого служители зажгли факелы в большом зале с готическими сводами, куда свет проникал только через узкие окошки. Два кресла, водруженные на возвышение, на фоне потертого гобелена с гербом Франции ожидали высокопоставленных служителей правосудия. Подозреваемым предстояло занять места по левую сторону от входа. В черном облачении и в парике, Николя расположился напротив них, за столом с разложенными на нем уликами. Два манекена в одежде Наганды и Элоди стояли по обе стороны стола, отбрасывая неверные тени, трепетавшие в мерцающем свете факелов, и повергая присутствующих в необъяснимую тревогу.

Под охраной приставов прибыли мрачные и молчаливые подозреваемые. Обе сестры чувствовали себя неправедно обиженными, и их скорбные лица выражали молчаливое презрение к окружающим. Заняв свои места, они, не переставая перешептываться, принялись буравить Николя ненавидящими взглядами, словно задавшись целью вывести его из себя. Госпожа Гален, как обычно, равнодушно смотрела на окружающих, а лицо ее выражало самоотверженность верующей, готовой смиренно выслушать нудную проповедь, как бы долго ее ни читали. Отец и сын Гален удрученно смотрели в пол. Мьетта, передвигавшаяся почти самостоятельно, улыбалась подобно серафиму; отпечаток зла исчез с ее лица, оно снова стало привлекательным и обрело выражение простодушия, Наганда также в основном оправился от раны: о ней напоминала только некоторая неловкость его движений. Наблюдая за происходящим вокруг, он испытывал любопытство путешественника, открывающего для себя загадочные обычаи чужих народов. Мари Шафуро взволновано сжимала руки, а ее маленькие глазки обшаривали каждый уголок зала, однако взгляд ее ни на ком не останавливался. Дорсак старался держаться отдельно, всем своим видом показывая, что не имеет ничего общего с семейством. Бурдо и Семакгюс стояли в глубине зала; вскоре к ним присоединился отец Ракар.

Незадолго до пяти часов дверь в зал закрыли. В черном платье привратника, папаша Мари объявил о прибытии высокопоставленных магистратов; Сартин и Тестар дю Ли заняли свои места. Оба были в судейских мантиях с горностаевой отделкой, напоминавших королевскую мантию; сходство это означало, что власть свою они держат от короля. Бросив взгляд на Николя, Сартин открыл заседание..

– От имени короля я объявляю сегодняшнее заседание открытым. Настоящее дознание проводится в присутствии королевского судьи по уголовным делам. Расследование, крайне деликатное, ибо обстоятельства, ему сопутствовавшие, определяются как чрезвычайные, было назначено и проведено по приказу и повелению Его Величества. Напомню, совершено одно убийство и одна попытка убийства. Господин комиссар Шатле, советник в королевских советах, предоставляю вам слово.

Сартин избежал упоминания о детоубийстве: известие о нем пока следовало хранить в тайне. Николя, ощущая на себе взоры собравшихся, начал речь, как неожиданно раздался резкий и скрипучий голос Шарля Галена.

– Господин начальник полиции, в присутствии суда от своего имени и от имени членов моей семьи я имею заявить официальный протест. Настоящая процедура проводится с нарушением надлежащих правил судопроизводства; нарушения допущены были в самом начале следствия, когда мою семью без всяких на то оснований заключили в тюрьму, не объяснив, в чем заключается наша вина, и не предоставив нам возможности прибегнуть к чьей-либо помощи и совету. Я требую королевского правосудия!

Выступления его выдавали опытного крючкотвора, наторевшего в тяжбах гильдий парижских купцов, завсегдатая диспутов купеческих старшин Большой корпорации, всегда поддерживавших парламентскую оппозицию, постоянно недовольную вмешательством короля в дела парламента. Следом за ним вскочили обе сестры, и, размахивая руками и заглушая одна другую, стали возмущенно выкрикивать угрозы в адрес присутствующих магистратов. Обычно бледное лицо Сартина приобрело пурпурный цвет; стукнув ладонью по подлокотнику своего кресла, он отрывисто произнес:

– Сударь, ваш протест отклонен. У короля одно правосудие, и мы являемся его единственными держателями и исполнителями. Когда виновник совершенного преступления будет назван, процедура дознания пойдет своим чередом, и ваши права, равно как и права обвиняемого будут соблюдены целиком и полностью, чему я и королевский судья по уголовным делам являемся гарантами. Сейчас же мы проводим предварительное заседание с целью выявления виновника совершенного преступления, а посему я требую вас соблюдать спокойствие и не вставлять правосудию палки в колеса.

Не слушая никого, сестры Гален перешли на визг.

– Прошу вас, сударь, – ледяным тоном обратился Сартин к Шарлю Галену, – извольте успокоить ваших сестер, иначе мне придется принять жесткие меры, дабы придать заседанию достойный характер, как тому и подобает.

– Однако…

– Довольно, господин Гален. Слово комиссару Ле Флоку. Сегодняшнее разбирательство должно пролить свет на наше запутанное дело.

Скрестив руки на груди, Николя повернулся к обоим судейским чиновникам.

– Сегодня нам предстоит написать последний акт семейной трагедии, кульминация которого совпала с горестным событием на площади Людовика XV, – уверенно начал он. – Среди трупов невинных жертв некомпетентности и рока было найдено и тело Элоди Гален: его обнаружили среди останков парижан, погибших в ночь с 30 на 31 мая 1770 года. Совершенно очевидно, кто-то решил замаскировать преступление. Опознанный Шарлем Галеном, дядей девушки, и Жаном Галеном, ее двоюродным братом, труп по моему приказу доставили в Мертвецкую, где опытные хирурги констатировали смерть от удушения, а также определили, что убитая недавно родила. По приказу начальника полиции на улице Сент-Оноре, в доме, где Элоди Гален проживала у своего дяди-меховщика, владельца меховой лавки, немедленно началось расследование. С самых первых шагов следствие установило, что никто из обитателей дома, будь то близкие или дальние родственники жертвы, не может подтвердить свое алиби на тот час, когда было совершено убийство. Отсюда вывод, что все они в той или иной мере могут оказаться причастными к убийству девушки.

Опять вскочил Шарль Гален.

– Я снова заявляю протест. Из слов комиссара Ле Флока явствует, что он не способен точно определить час предполагаемого убийства моей покойной племянницы. Тогда каким образом вы надеетесь выявить истину и защитить права моей семьи? Я требую открытого судебного заседания!

– Сударь, – повысил голос Сартин, – вам дадут возможность выступить, задать свои вопросы и ответить на наши вопросы, привести свои доказательства и отвергнуть наши резоны, выдвинуть свои обвинения и доказать собственную невиновность. Сейчас же я приказываю вам не мешать комиссару Ле Флоку излагать суть сего деликатного дела и подробности проведенного расследования.

Следуя велению Сартина, Николя один за другим перечислил факты, собранные им за истекшие дни. Ровным голосом, словно зачитывая печальный список человеческих мерзостей, он, не вынося никаких оценок, перечислял поступки, совершенные вольными или невольными виновниками трагической гибели Элоди Гален. Известие о материнстве девушки, равно как и о беременности Мьетты, было встречено ледяным молчанием. Сестры равнодушно взирали куда-то в сторону, а их брат, видимо, истративший все силы на протесты, вновь уставился в пол. Тем не менее, продолжительную речь Николя все слушали самым внимательнейшим образом, а когда оратор делал паузу, в воцарившейся тишине слышалось потрескивание жира в светильниках. Черный дым от горящих факелов завитками поднимался к сводам зала. Дабы не отвратить присутствующих от стези разума и логики, Николя не стал рассказывать об одержимости Мьетты.

– Господа, – наконец, заключил он, повышая голос, – с вашего дозволения, я приступаю к последнему допросу свидетелей и подозреваемых.

– Приступайте, господин комиссар, приступайте, – ответил Сартин, обменявшись куртуазным взором с судьей по уголовным делам.

– Естественно, я начну с Шарля Галена, главы семьи и опекуна Элоди, дочери его старшего брата Клода, погибшего в Новой Франции. Сударь, не хотите ли вы сделать дополнительное заявление о том, что вы делали в ночь с 30 на 31 мая 1770 года?

Шарль Гален тяжело поднялся с места.

– Я уже давал показания, и мне нечего ни добавить, ни убавить. Но я по-прежнему протестую против процедурных нарушений и бесчеловечного обращения, которому подвергли меня и мою семью.

– Как вам будет угодно. Признаете ли вы, что знали о намерениях вашего брата составить письменное распоряжение относительно принадлежавшего ему имущества? Данное распоряжение найдено и приобщено к уликам.

– Это частное письмо.

– Я приму ваше мнение к сведению. Итак, вам известно о завещании вашего брата. Читали ли вы его, а если читали, то когда и кто вам о нем сообщил?

Гален бросил взгляд сначала на жену, а потом на сестер.

– Я ничего не читал и никто мне ничего не сообщал.

– Вы знали, что ваша племянница беременна?

– Я был далек от подобных подозрений.

– Но как это возможно?

– Современные девицы способны на многое. Кругом полно дурных примеров. А одежда, как и прочие дамские ухищрения, вполне способны скрыть то, что нежелательно сделать достоянием гласности.

– А о беременности вашей служанки вы тоже не знали?

– Нет.

– Каким образом вы объясняете их положение?

– Одна жила в полудикой стране, где не получила должного воспитания, а потому следовала дурным примерам и не смогла устоять перед пагубными влияниями.

– Вы в этом уверены? Но ведь в Квебеке она воспитывалась в монастыре!

Негоциант не ответил.

– А что вы скажете о другой юной особе?

– Она не первая служанка, которая, позабыв о добродетели, пустилась во все тяжкие. К несчастью, таких девиц сейчас много.

– Вы говорили, ваши сестры сопровождали Элоди на праздник. Вы по-прежнему это утверждаете?

– Разумеется.

– А вот они это отрицают.

– От волнения. Само собой разумеется. Смерть племянницы их потрясла.

– Итак, сударь, я делаю вывод, что у вас нет алиби. Ночью, когда никто не может подтвердить правдивость ваших слов, ночью, набрасывающей непроницаемый покров на множество тайн, ночью, когда никто вас не видел, вы имели возможность убить вашу племянницу, и, воспользовавшись паникой, бросить ее тело в толпе, а затем преспокойно ожидать, как развернутся события. Сударь, имеется целый ряд причин, заставляющих внести вас в список подозреваемых. Вы были нелюбимым сыном в семье, и от этого страдали. Ваш отец явно оказывал предпочтение старшему сыну, обладавшему более острым умом, большей предприимчивостью, и большим обаянием. Вы робели заявить о себе, а когда вас не замечали, впадали в ярость. Припадки буйства чередовались с апатией, возможно, поэтому, женщины, находившиеся рядом с вами, всегда имели над вами власть: мать, кормилица, обе ваши супруги. Вы скрыли от меня письмо брата – ненавистного вам брата. Вы знали – или подозревали, – что в мешочке, который Наганда носил на шее, лежит важная бумага. Ваша маленькая дочь Женевьева, невинное дитя, невольно способствовавшее дурному делу, подобно бесплотному духу, блуждала по дому, всюду подсматривала и подслушивала, а потом рассказывала вам. Все эти факты, сударь, обвиняют вас!

– Я протестую! Зачем мне убивать собственную племянницу?

– Выгода, разумеется, выгода! Состоятельный негоциант, старшина гильдии, входящей в Большую корпорацию, бросается в рискованные спекуляции с Московией и оказывается на грани разорения, в пучину которого он увлекает за собой и семью, и всех домочадцев.

Шарль Гален сделал попытку вновь заявить протест, но Николя пресек ее.

– Замолчите, сударь! Вы знали, что ваш брат оставил во Франции состояние, приносящее весьма существенный доход, и что между этими деньгами и вами стоит всего одна несчастная девушка. У нее не было никого, кто бы поддержал ее, ей не с кем было посоветоваться. Так неужели вы смогли удержаться от искушения? В сущности, Элоди находилась у вас в руках. Разве можно упустить такую возможность? Тем более, что из завещания мы знаем, что наследником Клода Галена станет ее первенец мужского пола…

– Но если бы я хотел получить это состояние, мне было бы достаточно женить моего сына на Элоди! – едва слышно прошептал Гален.

– Женить сына на Элоди! Фи, сударь, фи! А как же предписания нашей Святой Матери Церкви? Двоюродный брат! И к тому же, девушка скоро станет матерью…

– А кто вам сказал, что это ребенок не от моего сына?

Вскочил побелевший Жан Гален.

– Нет, отец, только не это, только не вы!

– Видите, – произнес Николя, – даже ваш сын, которого я всегда считал влюбленным в вашу племянницу, протестует против такого предположения. И, к тому же, вам не приходило в голову, что ребенок, явившись на свет, может опровергнуть ваши слова?

– На что вы намекаете, господин комиссар? – раздался голос Сартина.

– Всего лишь на то, сударь, что хотя новорожденный, разумеется, не мог назвать своего отца, но он мог подрасти, и тогда всем стало бы ясно, что он никак не может быть ни сыном Жана Галена, ни любого другого уроженца Парижа.

– Откуда у вас такая уверенность?

Николя раскрыл свой первый козырь в сложной игре, именуемой судебным дознанием.

– Все говорит о том, что отцом ребенка Элоди являлся Наганда. Детство, проведенное вместе, испытания, выпавшие на долю им обоим, превратности войны, долгое и опасное плавание через океан, враждебность, постоянно окружавшая обоих в доме Галенов, сблизили их настолько… Ведь ей не было еще и двадцати, а ему только тридцать пять. Так что в чем вы видите непреодолимое препятствие? Даже самые добродетельные не устояли бы.

Только Николя и оба магистрата заметили слезы, покатившиеся по невозмутимому лицу индейца.

– Мы еще затронем этот вопрос, и даже потребуем разъяснения деталей у Наганды. Сейчас же вернемся к семье Гален. Пока мои вопросы к вам, сударь, исчерпаны. Рассматривая алиби вашего сына, мы сталкиваемся с такими же невразумительными ответами и отказом связно изложить события той роковой ночи. В результате мы имеем сумбурный рассказ о непредвиденной встрече с приятелями, о пирушке и нескольких часах забытья, и, наконец, о позднем возвращении домой. Словом, масса неясностей и темных мест, вызывающих и сомнения, и подозрения! Я уже слышу, как вы, господа, мысленно спрашиваете себя: «Что могло побудить этого молодого человека оборвать жизнь своей двоюродной сестры, в чем причина такого поступка?» Причина есть, и достаточно веская, позволяющая обвинить его в убийстве. Но прежде чем изложить сию причину, я хотел бы задать подозреваемому один вопрос. Жан Гален, были ли вы влюблены в вашу кузину Элоди? Не торопитесь с ответом, ибо, в конечном счете, от вашей искренности зависит ваше спасение. Разумеется, если в этом расследовании Господу угодно вести меня правильной дорогой.

Жан Гален встал и тихо, так, что к концу фразы его стало едва слышно, произнес:

– Господин комиссар, я признаю, что с самого первого дня питал к Элоди несказанную любовь, и ничто и никто не могли бы побудить меня причинить ей зло.

– Однако, сударь, – отозвался Николя, – в хорошенькое же положение вы попали! Старший сын от первого брака, вы ненавидите вашу мачеху, и она, под маской безразличия, платит вам тем же. Вы безнадежно влюблены в двоюродную сестру, но эта любовь терзает и разрушает вас. Ваш союз, даже если бы она и приняла ваши ухаживания, потребовал бы специального разрешения, каковое выдается крайне редко, и только знатным и благородным домам, которые припасли себе собственных князей Церкви. Безумная любовь, удел которой – иллюзия и обман. Любовь горькая, ибо вы могли знать или догадываться об узах – а мы уверены в их существовании, – соединявших Элоди и индейца. Страсть может привести к преступлению, а когда к такому весомому мотиву прибавляется еще и выгода, ибо вы, как и ваш отец, имели все основания желать исчезновения Элоди, то основания записать вас в подозреваемые, становятся очевидны. Но я готов выступить в вашу защиту: впервые попав к вам в дом, я увидел, что вы – единственный в семье, кто искренне опечален смертью девушки. И еще тогда, глядя на отца, вы заподозрили его в совершении преступления: я сумел прочитать ваши мысли.

– Господин комиссар, – воскликнул Сартин, – извольте оставаться в рамках собранных вами доказательств, а ваши домыслы, кои вы, разумеется, вправе иметь, оставьте при себе.

– Я строго придерживаюсь фактов, сударь, однако истина открывается только тогда, когда наша интуиция побуждает собранные нами улики обрести голос. Итак, Жан Гален остается под подозрением.

Переведя дух, Николя пересек зал и подошел к госпоже Гален.

– Сударыня, вы усложняете мою неблагодарную задачу! Вам выпала незавидная участь! Кажется, сам дом на улице Сент-Оноре побуждает своих обитателей лгать. И вы являетесь хозяйкой этого дома. Вы помогаете супругу и даже выступаете от его имени в торговых делах. Вы подарили ему дочь. Но в собственном доме вы чувствуете себя чужой. Другие члены семьи не любят вас и не прощают вам ни малейшей оплошности. Сын вашего супруга от первого брака? Он относится к вам враждебно. Ваши золовки? Они ненавидят вас. Наганда? Для вас он не более, чем мебель, да вы, собственно, и не встречаетесь с ним. Дорсак, приказчик в лавке? Вы кокетничаете с ним, разыгрывая ученую женщину, а он играет роль вашего раба. Сколько тревог приносит вам жизнь в этом доме! Каждый ваш день начинается с мысли о том, что ждет вас подле вялого и бесхарактерного мужа, коего вы не уважаете, ибо он полностью находится под пагубным влиянием сестер. Вы обнаружили, что муж ваш завел дела в тупик и в скором времени неминуемо разорится. Таким образом, создается угроза не только вашему выживанию, но, главное, выживанию вашей дочери Женевьевы, чье будущее вам, разумеется, не безразлично, ибо вы хорошая мать. Единственная надежда поправить положение – это состояние Клода Галена. Однако между ним и вашим мужем стоит одно препятствие: несчастная Элоди. Кстати, сударыня, к чему с таким упорством и без всяких на то оснований и причин скрывать, чем вы занимались интересующей нас ночью? Последний раз заклинаю вас, облегчите вашу совесть.

Госпожа Гален смотрела на него и молчала.

– Сударыня, извольте пробудить вашу память, – настаивал Николя. – Не нужно быть выпускником коллежа Даркур или Прель, чтобы вспомнить столь недалекое прошлое!

– Что это за коллеж де Прель? Мне такой неизвестен, – подал голос судья по уголовным делам.

Покраснев, госпожа Гален встала; уловка Николя возымела действие: она поняла, что скрывалось за загадочными словами комиссара.

– Сударыня, все зависит только от вас, – продолжал следователь. – Если вы желаете что-либо поведать господину судье по уголовным делам, полагаю, ему будет угодно повелеть вам приблизиться, дабы он мог выслушать вас.

Заинтригованный, Сартин переглянулся со своим соседом и знаком велел Николя подойти.

– Что это значит, господин комиссар? Ваша память всегда на удивление точна, и я не ожидал от вас подобной двусмысленности.

Николя приблизился к обоим советникам, и, наклонившись, прошептал:

– Это значит, господа, что алиби этой женщины состоит в том, что она занималась постыдным ремеслом, и не может в этом признаться публично. Именно поэтому я хотел, чтобы вы выслушали ее наедине.

Начальник полиции пригласил мадам Гален подойти к нему, и та, со слезами на глазах, неслышным голосом поведала ему о том, что комиссар узнал из разговора с Ретифом де ля Бретон. Под недоумевающим взором супруга и подозрительными взорами его сестер госпожа Гален вернулась на свое место. Сартин ободряюще кивнул Николя, и тот продолжил.

– Господа, исходя из признаний, сделанных госпожой Гален конфиденциально, с нее снимается обвинение в непосредственном убийстве племянницы своего супруга, хотя основания подозревать ее в пособничестве этому преступлению остаются. После уточнения алиби госпожи Гален, на мой взгляд, уместно рассмотреть алиби господина Дорсака, приказчика из лавки на улице Сент-Оноре. Он открыто претендует на звание рыцаря, пребывающего в услужении у вышеуказанной дамы. Разумеется, он не является членом семьи, однако в силу своего занятия столуется в доме. Совершенно очевидно, он пользуется доверием мэтра Галена, а потому вправе питать большие надежды. Он также близкий друг хозяйки дома. Он сопровождает ее на прогулки, выступает ее телохранителем, посещает с ней театры; их имена упоминаются вместе в придворной и городской хронике. Эти приятные обязанности он исполняет с молчаливого согласия мужа, который, таким образом, избавляется от участия в светских развлечениях, которые – в отличие от супруги – его нисколько не привлекают. Питает ли Дорсак неподобающие ему чувства к хозяйке дома? Не думаю. Даже уверен в обратном. Положение их обоих во многом сходно, а посему они естественным образом помогают друг другу решать свои дела. Для этого приказчик делает вид, что приударяет за хозяйкой…