Текст книги "Призрак улицы Руаяль"

Автор книги: Жан-Франсуа Паро

Николя хотелось кое-что прояснить, но для этого требовалось еще раз поговорить с кухаркой Галенов. Как он и ожидал, убийство новорожденного подтвердилось, теперь пора заняться флаконом. Переместившийся из лавки старьевщика в его карман сосуд должен стать важной уликой на дознании. Он готов отдать на отсечение руку, если содержимое этого флакона не имеет никакого отношения к странному продолжительному сну, о котором рассказал Наганда. Впрочем, полностью доверять показаниям индейца нельзя, ибо тот постоянно лжет, утаивает факты и намеренно вводит его в заблуждение, не желая правдиво рассказать о том, чем он занимался в интересующие Николя часы. Пока он осмысливал предстоящий допрос Наганды, в конце улицы показалась лавка под вывеской «Два бобра». Дверь ему открыла кухарка; с утра лишенная собеседников, она немедленно выложила ему все, что рвалось наружу.

Пространно объясняя ему, как трудно соблюдать развитую не по годам девочку, она пожаловалась, что Женевьева не слушалась ее, и вдобавок замучила глупыми вопросами. Девчонка вела себя точно так же, как ее тетки, когда те были в ее возрасте. Конечно, кухарка признавала, что ни Камилла, ни Шарлотта не были столь сообразительны; одна из сестер, к примеру, потратила годы, чтобы научиться шнуровать корсет, но так толком и не научилась. Николя слушал ее, не прерывая и не выказывая нетерпения. И только когда она заявила, что после той жуткой ночи, о которой она до сих пор вспомнить без ужаса не может, ребенок никак не мог заснуть, и ей пришлось дать ей сладкого молока с большой ложкой флердоранжевой воды, он попросил у нее посмотреть флакон, откуда она наливала лекарство. Это самое лучшее лекарство, успокаивает все тревоги и помогает заснуть, обе тетки девочки пользовались им, а брали они его у соседнего аптекаря, говорила кухарка, шаря в шкафу в поисках пузырька. Когда же, наконец, она вручила флакон Николя, тот сразу увидел, что он как две капли воды похож на флакон, обнаруженный у старьевщика, Во всяком случае, ни на одном, ни на другом не было этикетки, а потому ничто не указывало на их разное происхождение. Он спросил, кто из двух сестер чаще принимал снотворное. Мари Шафуро с уверенность ответила, что, конечно же, Камилла, младшая. Полагая, что такой ничтожный на первый взгляд факт может выпасть из его памяти, Николя занес ответ кухарки в записную книжечку. Поблагодарив почтенную матрону, он попросил ее завтра явиться в Большой Шатле, и неожиданно обнаружил, что его просьба необычайно взволновала ее. Она принялась отнекиваться, ссылаясь на невозможность оставить Женевьеву одну в доме; однако Николя ее отговорок не принял, и заявил, что если она боится оставить девочку, пусть берет ее с собой: присутствие ее на заседании может оказаться отнюдь не лишним. Еще раз поблагодарив кухарку за вчерашний омлет и пообещав завтра прислать за ними экипаж, он отправился дальше.

Полученные им сведения позволили ему без труда найти заведение аптекаря, к которому в случае нужды обращались все члены семейства Гален. Оно находилось в нескольких шагах от лавки Галенов, на углу улиц Сурдьер и Сент-Оноре. Толкнув дверь, Николя услышал, как в глубине дома задребезжал колокольчик. Аптекарская лавка поразила его своими размерами. В центре возвышался монументальный прилавок из резного дерева; полки, занимавшие все стены, подбирались к потолку; на полках гордо выстроились различные сосуды, среди которых преобладали фаянсовые горшочки, богато украшенные и снабженные надписями на латыни. Еще большее восхищение вызвали у Николя сосуды из слоновой кости, мрамора, яшмы, алебастра и цветного стекла. Прошло довольно много времени, прежде чем, наконец, появился человечек лет пятидесяти, в костюме из черной саржи и сером напудренном парике. Маленькие блеклые глазки под густыми темными бровями взирали на пришельца без всякого выражения.

– Чего желаете, сударь? Простите, что заставил вас ждать, но мне пришлось проследить за своим подручным, который подслащал пилюли [61]61
  Дабы смягчить горечь лекарства, пилюли покрывали сладкой оболочкой.


[Закрыть]. Это очень деликатная операция, требующая моего участия.

– Я нисколько не в обиде. Николя Ле Флок, комиссар полиции Шатле. Мне хотелось бы получить от вашей любезности кое-какие сведения, необходимые мне для расследования дела, коим я сейчас занимаюсь.

Глаза его собеседника загорелись.

– Клерамбур, аптекарь, к вашим услугам. Мне уже не раз приходила в голову мысль, что у одного из моих соседей, а именно у меховщика, дома творится что-то неладное…

Хотя в голосе его прозвучало сожаление, он высказал свою гипотезу вполне уверенным тоном.

– Кстати, а почему вы не в судейском платье? – полувопросительно заметил аптекарь.

– Потому что вы пока еще не подозреваемый. Речь идет всего лишь о дружеской беседе. Мне надо проверить одну деталь.

– Какую, сударь?

Николя достал из кармана флакон и протянул аптекарю, который взял его двумя пальцами – словно ядовитую змею.

– Так что же вам хочется узнать, господин комиссар?

– Мне хотелось бы знать, из вашей ли аптеки сей флакон.

– Полагаю, вам уже об этом сообщили.

Николя не ответил. Аптекарь повертел флакон.

– Полагаю, что да.

– Не могли бы вы дать более точный и подробный ответ?

– Нет ничего проще! Это флакон из серии идентичных флаконов, выдуваемых лично мною для нужд моей аптеки. У них стекло более толстое, чем у обычных пузырьков, а потому ошибиться невозможно: ни у кого из моих собратьев по ремеслу нет таких сосудов.

– А зачем вам толстое стекло?

– Понимаете, господин комиссар… Я использую эти флаконы для лекарств, требующих особого обращения, которые при неумеренном употреблении могут оказаться опасными.

– Но разве назначение подобных лекарств не является результатом совещания между практикующим врачом и аптекарем, разве вы не вместе выписываете рецепт, и только потом изготовляете лекарство и относите его больному?

– Вы правы, обычно мы так и поступаем. Однако часто пациент сам требует у нас лекарства… А кому хочется терять клиента? К тому же, не только мы продаем небезопасные составы. Господа бакалейщики…

Тон его стал язвительным и сварливым:

– …эти господа претендуют на право торговать нашими составами. Они продают субстанции еще более опасные, способные вызвать смерть. Мы судимся с ними в королевском суде вот уже много лет.

Николя перебил его.

– Я вас понимаю. Но вернемся к нашему флакону. Постарайтесь вспомнить, что в нем было, и кто купил его.

– Это была последняя покупка семьи Гален, ибо, полагаю, вас интересует именно эта семья. Флакон содержал средство, которое, если употреблять его умеренно и разумно, не представляет никакой опасности.

– О каком средстве идет речь?

Аптекарь заколебался.

– Средство совершенно новое. Лауданум. Экстракт сока снотворного мака. Снимает болевые ощущения, восстанавливает сон и облегчает состояние больного.

– Может ли это средство погрузить больного в долгий сон, близкий к бесчувственному состоянию?

– Разумеется, особенно если увеличить прописанную дозу.

– Возвращаясь к нашим вопросам: кто ее купил у вас?

Аптекарь вытащил из-под прилавка огромную счетную книгу в переплете из телячьей кожи и, послюнив палец, принялся листать.

– Ммм…. Вот! 27 мая. Видите, у меня все записано, 27 мая господин Жан Гален приобрел флакон лауданума. Я хорошо помню, как молодой человек сказал мне, что хочет избавиться от зубной боли. Семья живет по соседству, Шарль Гален слывет почтенным негоциантом, уважаемым и почитаемым в узком кругу негоциантов, представляющих свои гильдии в «Большой корпорации». И хотя ходят слухи, что сейчас он испытывает денежные затруднения, без сомнения, эти затруднения временные. Надеюсь, вы удовлетворены моим ответом, господин комиссар. Никто более меня не заинтересован в соблюдении порядка в нашем городе.

– Благодарю вас. Ваши показания, поистине, не имеют цены.

Пока экипаж двигался по набережной в сторону Нового моста, Николя обдумывал появление новой улики, на основании которой одним из главных подозреваемых становился сын хозяина лавки Жан Гален, скользкий молодой человек с бегающими глазками, который так и не смог рассказать подробно, чем он занимался в ночь убийства; его отношения с кузиной остались покрыты мраком, и, как теперь оказалось, именно он купил снотворное, предназначенное для Наганды. Неожиданно он подумал, что все члены семьи Гален вполне могли находиться в сговоре друг с другом, дабы, после совершения убийства, набросить на преступление покров, терпеливо сотканный из лжи и ложных следов. Интересно, что сообщит ему Ретиф де ла Бретон, чье появление возле «Двух бобров» явно не случайно.

На площади перед мостом Сен-Мишель Николя велел кучеру свернуть налево, на улицу Юшет. Чувство голода, проснувшееся от предложения Семакгюса, не только не покинуло его, но стало совершенно нестерпимым. Искушенный знаток парижской жизни, Николя знал, что на этой улице в любое время дня и ночи можно отведать жареной дичи. Подобно прикованным к веслам каторжникам, поварята круглые сутки поворачивали вертела, раздували уголья и следили, чтобы они не потухли. Огонь в этом пекле гасили только на время поста. Сартин, старавшийся избегать риска везде, где его можно избежать, говорил, что если на этой узкой улочке возникнет пожар, он будет страшен и опасен, ибо погасить старые деревянные постройки вряд ли удастся. Посол Великой Порты, недавно посетивший Париж, нашел сию улицу чрезвычайно приятной по причине источаемых тамошними харчевнями ароматов.

Николя приказал кучеру остановиться, опустил окошко и велел подбежавшему мальчишке-поваренку, с восторгом взиравшему на его экипаж, принести половину курицы. Завернутая в промасленную бумагу птица, с солью и маленькой луковичкой, была доставлена немедленно, и он испытал неземное наслаждение, поедая ее. Вспомнив о кулинарных пристрастиях своего начальника, он мысленно согласился с ним, что куриные крылышки, надлежащим образом зажаренные, являются, поистине, королевским блюдом. Источник на углу улицы Пти Пон напоил его и смыл с рук остатки жира.

В отличие от улицы Юшет, улица Вьей Бушри скрывалась в лабиринте улочек и тупичков. Николя пришлось вылезти из кареты и продолжить поиски пешком. Он тотчас заблудился, по чьему-то совету, пошел в неправильном направлении, но в конце концов достиг цели. Ему указали на жалкий с виду дом, где сидевшая на месте привратницы неряшливая женщина сообщила ему, что бездельник, коего он разыскивает, теперь обретается в коллегиале Жевр, в нескольких улицах отсюда, в квартале Эколь. Потратив практически столько же времени, сколько он затратил на поиски улочки Вьей Бушри, он, наконец, отыскал нужное ему полуразрушенное здание. Во дворе, при вопросе, на каком этаже проживает «господин Николя», старик, нанизывавший на крючок старые бумажки, развел веером пять пальцев левой руки. Поднимаясь по шатким ступеням, покрытым слоем отбросов, комиссар совершенно запыхался, пока добрался до нужного этажа. Открытая дверь являла взору комнату с голыми стенами, обстановка которой состояла из парусиновой складной кровати, стола и соломенного стула. Молоденькая девушка, почти ребенок, в потрепанном платье мыла ноги в тазу с выщербленными краями. Увидев гостя, она бросила на него взгляд задорный и одновременно вопросительный.

– Вы ищите папашу Николя?

– Совершенно верно, мадемуазель. А вы его дочь?

Она фыркнула.

– И да, и нет, а также еще много чего.

Он подумал, что ее ответ вполне соответствовал недоброжелательным слухам, достигшим ушей полиции, и в частности, ушей инспектора из департамента полиции нравов.

– Его уже тут нет, он уже ушел.

– Тогда не могли бы вы оказать мне любезность и сообщить, где бы я мог его найти?

– Почему бы и нет? Вы такой вежливый! Он зван к мадемуазель Гимар, она сегодня вечером устраивает большой прием на улице Шоссе д'Антен. Однако он явится туда не ранее десяти часов, а до того ему надо побывать во многих местах.

– Могу я злоупотребить вашей добротой и спросить, намеревается ли он вернуться домой сегодня ночью?

– Злоупотребляйте, злоупотребляйте, я привыкла… Не думаю… Даже почти уверена. Он, без сомнения, отыщет парочку хорошеньких ножек…

И она шаловливо рассмеялась.

– Это означает? – спросил Николя.

– Ничего не означает, я сама не знаю, что говорю. Он всегда возвращается под утро. Мы могли бы подождать его вместе…

Сказано без навязчивости, однако с подмигиванием и призывным покачиванием бедер.

– Увы! – ответил Николя. – У меня слишком срочное дело. Тем не менее, я благодарен вам за предложение.

Подобно актрисе, приветствующей публику после окончания спектакля, она сделала нечто вроде реверанса, и молча продолжила заниматься собственным туалетом.

В поисках своего экипажа Николя вновь пришлось основательно попутешествовать в лабиринте извилистых улочек. Пробило половину четвертого, и он понял, что не стал бы биться об заклад, что сумеет отыскать Ретифа до наступления вечера. Однако, если Ретиф сказал, что отправляется к Гимар, танцовщице из Оперы и нынешней знаменитости, то, скорее всего, его, действительно, пригласили к сей многопочитаемой богине, постоянно окруженной толпой обожателей и поклонников, и он туда явится. Николя стал вспоминать досье Гимар, с которым он недавно ознакомился исключительно из любопытства – после того, как узнал, что его друг Лаборд ей покровительствует. Не секрет, первый служитель королевской опочивальни питал неизменное пристрастие к юным и хорошеньким особам из королевской Академии Музыки. Выйдя на подмостки статисткой кордебалета, через десять лет Мари-Мадлен Гимар уже собирала на свои спектакли весь высший свет. Многие сильные мира сего, среди которых епископ Орлеанский и побежденный при Росбахе маршал Субиз из-за нее разорились. Говорили, что на узком и длинном участке, расположенном в конце Шоссе д'Антен она хотела построить дом и собственный театр и уже заказала проекты архитектору Леду. Уже был нарисован фриз: коронация музы танца Терпсихоры. Венценосная муза ехала во главе процессии на колеснице, влекомой купидонами, вакханками, грациями и фавнами. Но так как разрешение на строительство Гимар еще не получила, Николя предположил, что она устроит прием на участке, выбранном ею под будущий особняк.

После зрелых размышлений он решил вернуться в дом на улице Монмартр и сменить костюм, а затем отправиться на улицу Шоссе д'Антен, где наверняка будет Лаборд, который, несомненно, облегчит ему задачу проникновения на прием. На миг у него возникло искушение использовать предоставленное ему волею случая время для ареста майора Ланглюме, но не будучи уверен, что застанет майора дома, он решил изгнать эти мысли, возникшие, как он считал, исключительно из желания утолить свою злость и личную неприязнь к майору. На улице Монмартр он узнал, что утомленный зудением Марион и Катрины, вдвоем насевших на стареющего прокурора, Ноблекур согласился выпить добрую порцию очищающего кровь отвара, дабы предотвратить последствия дозволенной врачом отмены диеты. Заклеймив позором врача, допускающего подобные вольности, кумушки, наконец, успокоились, и занялись изготовлением варенья из вишни, кисловатый аромат которой успел проникнуть в каждый уголок дома. В детстве Николя обожал снимать пенку с варенья, и сейчас он горько пожалел, что у него нет на это времени. Проходя мимо кухни, он предупредил обеих матрон, что идет мыться во двор к источнику и будет принимать водные процедуры в чем мать родила. Заявление вызвало бурный протест: его обвинили в оскорблении стыдливости, а потом предостерегли, заявив, что своим постоянным мытьем он наживет себе проказу. Пуатвен, в таких случаях обычно хранивший молчание, на этот раз поддержал Николя, сказав, что коли мытье под струей воды хорошо для лошадей, то, значит, и для людей оно не может оказаться вредным. Все долго смеялись над его заступничеством. Когда Николя покидал кухню, вслед ему летели то возмущенные, то насмешливые тирады Катрины и Марион.

Совершив обещанное омовение, он отправился одеваться, но задержался перед зеркалом. Вместо хрупкого молодого человека, когда-то делавшего первые шаги на службе королю, перед ним предстал зрелый мужчина крепкого сложения. Черты лица, сохранившего овал юности, заострились, в уголках глаз появились первые морщинки, а шрамы, старые и новые, превратили приветливое выражение лица в серьезное. И все же, разменяв третий десяток, он выглядел по-прежнему молодо: пережитые испытания почти не отразились на его внешности. Поэтому, заметив в волосах седую прядь, он удивился и счел ее неуместной. После недолгих размышлений он выбрал шелковый фрак сливового цвета и галстук из голландских кружев; завязывая галстук, он с удовольствием пропустил сквозь пальцы кружевные волны, наслаждаясь их легкостью. Стянув волосы лентой в тон фраку, он украсил башмаки блестящими серебряными пряжками. Не имея приглашения, он обязан был одеться с особой тщательностью, дабы сразу настроить хозяев в свою пользу. Повышенные заботы о внешности оправдывало и присутствие Лаборда: его друг слыл законодателем мод как в Париже, так и в Версале, и Николя не хотел заставлять его краснеть.

В десять часов он сел в экипаж. За то время, пока он занимался своим туалетом, кучер успел не только отдохнуть, но и поменять лошадь. Улица Шоссе д'Антен проходила неподалеку от театра Итальянской комедии, где в свое время он проводил расследование. Квартал к югу от Монмартрского холма, где расположился замок Поршерон, до сих пор не обрел городской облик. Застройка Шоссе д'Антен шла только на участках, пущенных в продажу религиозными орденами, владельцами значительной части тамошней земли. Вокруг редких домов еще простирались сады и болота, однако все больше состоятельных людей приобретали здесь участки для строительства роскошных особняков.

Он проблуждал довольно долго, прежде чем увидел скопление экипажей и лакеев с факелами. Посреди фруктового сада стоял длинный дощатый павильон, расписанный объемным архитектурным декором, создававшим иллюзию роскошной постройки. К строению вела насыпная дорога. Под портиком, раскрашенным в античном стиле, чернокожие лакеи факелами освещали гостям вход. Молчаливая толпа, удерживаемая слугами на приличном расстоянии, созерцала демонстрацию роскоши. Выйдя из экипажа, Николя подошел поближе. Дворецкий, забиравший у гостей приглашения, перевязанные золотисто-коричневой ленточкой, подозрительно покосился на него. Не желая ссылаться на свою должность, Николя спросил, здесь ли господин де Лаборд. Вопрос, прозвучавший из уст красивого мужчины в элегантном платье, неожиданно стал сезамом: комиссара мгновенно пропустили. Внутри павильон оказался разделенным на несколько помещений, богато обставленных и украшенных цветами. В центре находился просторный зал приемов, двери которого выходили в сад, позволяя гостям насладиться теплом июньской ночи. Столы ломились от изысканных закусок, тут же высились пирамиды из фруктов. Армия слуг, сидя на корточках перед ящиками с прохладительным, открывала бутылки с шампанским и красным бургундским вином и раздавала толпившимся вокруг гостям стаканы и бокалы на тонких ножках. Посреди шумной толпы Николя не сразу заметил группу мужчин, почтительно толпившихся вокруг божества в полупрозрачном шелковом платье, усыпанном звездами. Он узнал Гимар; рядом с ней стоял Лаборд и на правах хозяина дома принимал приветствия. Заметив Николя, он радостно воскликнул:

– Дорогой Николя, я не сплю? Мадлен не предупредила меня о вашем приходе. Какой приятный сюрприз!

– Увы, мой дорогой, меня нет в числе приглашенных, и только моя честная физиономия и ваше имя позволили мне войти. Я разыскиваю человека, которого мне непременно надо допросить. Вы его, разумеется, знаете. Это и писатель, и печатник, и неутомимый странник, и еще много чего другого.

– Это может быть только он! Ретиф де ла Бретон. Его пригласили, чтобы придать перчику сегодняшнему вечеру. Он чрезвычайно красноречив и оригинален, хотя по его виду и не скажешь.

Пытаясь скрыть раздражение под елейной улыбкой, танцовщица приблизилась к Лаборду:

– Друг мой, вы совсем обо мне забыли.

Приветствуя Николя, она произнесла:

– Добрый вечер, сударь. Это из-за вас мною пренебрегли?

– Дорогая, разреши представить тебе Николя Ле Флока, правую руку господина де Сартина. Король от него без ума.

– Можете не продолжать, сударь! Я прекрасно знаю господина Ле Флока, ибо много о нем наслышана. Недавно маршал Субиз…

Лаборд скорчил рожу.

– …знавший его отца, маркиза де Ранрея, отзывался о нем крайне одобрительно. Говорят, покойная маркиза де Помпадур была ему весьма обязана, ибо он оказал ей, поистине, неоценимые услуги.

Николя поклонился,

– Сударыня, вы преувеличиваете.

– Я его пригласил, – заявил Лаборд. – Такими людьми не следует пренебрегать.

– Жаль, что я сама этого не сделала; тем не менее, сударь, я очень рада вас видеть.

– Благодарю вас, мадемуазель. Осмелюсь признаться, что давно уже являюсь восторженным поклонником вашего таланта. Ваше очарование, как на сцене, так и вне ее, а также ваша безупречная игра, совершенно неподражаемы.

Одарив его улыбкой, она протянула ему обе руки, и он почтительно поцеловал их. Взглядом поблагодарив его, Лаборд попросил его извинить и последовал за божеством.

Время летело быстро; Николя переходил от одной группы к другой, слушал свежие сплетни и раскланивался с приглашенными знаменитостями. На нем попыталась повиснуть какая-то девица, младшая товарка Гимар. Без излишней скромности она сообщила ему, что ищет себе покровителя, разумеется, богатого, но хотелось бы еще и молодого, и с приятной внешностью. Николя был вынужден разочаровать ее. Он старался держаться поближе к гостиной, дверь которой выходила в прихожую. Около половины одиннадцатого он заметил субъекта, вполне соответствовавшего образу господина Николя, обрисованному ему ранее. Сгорбившись, субъект бочком проковылял в гостиную, свидетельствуя, что он не принадлежит к завсегдатаям такого рода званых вечеров. Тощий, однако с солидным брюшком, с вытянутым лицом, украшенным крючковатым носом, и живыми глазами, сверкавшими из-под густых бровей, придававших ему неприветливый вид, он являлся обладателем густой седеющей бороды, нисколько не вязавшейся с его яркими алыми губами. Цвет одежды, средний между серым и черным, позволял ему выглядеть если не шикарно, то хотя бы опрятно. Встреть Николя его на улице, он бы решил, что перед ним мастер с мануфактуры Сент-Антуанского предместья. Когда Николя преградил субъекту дорогу, тот испуганно отступил.

– Сударь, не надо скандала, – начал оправдываться он. – Я заплачу, только позже. Всегда можно найти способ договориться….

– Речь не об этом. Вы господин Николя Ретиф де ля Бретон? Я комиссар полиции Шатле, и я прошу вас, сударь, уделить мне внимание, ибо я полагаю необходимым побеседовать с вами.

Вздохнув с облегчением, Ретиф успокоился, услышав, с кем имеет дело. Взяв Николя под руку, он повел его к двум позолоченным креслам-бержер, обитым серым, расшитым золотом шелком.

– Вы же знаете, я ни в чем не могу отказать полиции.

– Нам это известно. Именно поэтому мы ожидаем от вас откровенности. Сегодня утром, когда инспектор Бурдо увидел вас возле лавки меховщика на улице Сент-Оноре, вы необъяснимым образом испарились. Поведение весьма странное, и потому мы ждем от вас объяснений.

– Могу я быть с вами совершенно откровенным?

– Я вам не только это дозволяю, но и настоятельно рекомендую.

– Замечательно! Итак, начнем. Вы знаете, я всегда питаю особое расположение к женщинам.

Лицо его приняло мечтательное выражение, словно он разговаривал сам с собой.

– Что может быть прекраснее изящной женской ножки в туфельке без задника? Да, да, именно в туфельке без задника! У нее были очень красивые ножки, и вдобавок она легко согласилась пойти со мной. И я стал караулить возле дома, чтобы еще раз увидеть ее ножки. Вот и все, сударь. Больше мне нечего сказать.

– Предположим. Однако о ком вы говорите?

– Ну, разумеется, о жене меховщика, о госпоже Гален. Она не хотела называть свое имя. Но я пошел за ней и сам все выяснил. Впрочем, когда мы встретились, я не стал скрывать, что следил за ней.

– Итак, вы признаете, что поддерживали отношения с этой женщиной?

– Разумеется, сударь. Я не поддерживал, я поддерживаю, продолжаю поддерживать. Во всех смыслах этого слова. По крайней мере, в течение нескольких последних месяцев. Правда, не так давно из-за болезни мне пришлось временно отказаться от посещения театра удовольствий. Впрочем, не я один имею с ней отношения.

– Вы хотите сказать, сударь, что оплачивали… услуги мадам Гален?

– Господин комиссар, не мне учить вас жизни.

– И как вы считаете, она… жертвовала собой ради удовольствия или ради выгоды?

– Ну, разумеется, ради выгоды! Точнее, ради стремления собрать деньги для своей маленькой дочери, ибо супруг, по ее мнению, стремительно катился к банкротству. Когда она рассказывала мне об этом, она заливалась слезами. Я многого не требовал, она прощала мне мои маленькие странности. Впрочем, я был у нее не один, так что она вполне успешно пополняла свою кубышку. Ах, настоящий ангел! Какая преданность! Какая самоотверженность!

Николя не был готов к подобным признаниям.

– Постарайтесь как можно точнее ответить на мой вопрос, это очень важно, – произнес он, помолчав. – Где вы были в вечер катастрофы на площади Людовика XV?

– С ней, в моем убогом жилище в коллегиале Прель. Мы пообедали за общим столом, а потом отправились ко мне. Потом… она заснула и ушла от меня очень поздно. Точнее, очень рано. В общем, на следующее утро.

– Как долго вы пробыли вместе?

– С восемнадцати часов тридцати минут до половины четвертого утра.

– И последний вопрос, сударь. Не похоже, чтобы у вас имелся бездонный кошелек. Каким образом вам удается «помогать» этой женщине?

– Я беден исключительно из-за женщин! Я все трачу на удовольствия, сударь! Вот в чем вопрос!

Внезапно раздались приветственные крики, прервавшие их беседу. Последовав за толпой гостей, они пришли в зал приемов. Там, на столе, сняв фрак и оставшись в одной рубашке, стоял Лаборд, и, держа в руке бокал, читал собственного сочинения стих, посвященный Гимар.

 
Сказал Эзоп,
Что лук с всегда натянутой стрелою
Сломается, коль ты его заденешь невзначай рукою.
А потому, друзья мои, дадим ему покою.
Не хмурьтесь, о, прелестницы мои,
Ибо не только я, но и все мы
Докажем вам, как с тетивой тугою,
Мы после отдыха резвее во сто крат,
И каждый, цель завидя, несказанно рад,
Ослабив тетиву, стрелу вонзать подряд
Раз сто, и, отдохнувши, вновь разить сто крат.
 

Раздался гром аплодисментов, и праздник грянул с новой силой, принимая тут и там все более непристойный оборот.

– Смотрите, – произнес Ретиф, указывая на гостей, – смотрите, господин комиссар, вот что правит миром. Могу я теперь поволочиться вон за той красоткой?

– Вы свободны, сударь. Идите и развлекайтесь вволю.

Николя едва ли ни бегом покинул павильон. На улице народ по-прежнему пожирал глазами праздник. Усталость навела его на печальные размышления. Все шло к тому, что потомки станут клеймить его несчастную эпоху, когда любое искреннее чувство встречали с презрением, добродетели попирали ногами, достоинство с легкостью приносили в жертву, а положением торговали ради удовлетворения низменных страстей. Лучшие умы были готовы запятнать репутацию, лишь бы выиграть гонку за развлечениями. Он с тоской подумал, что пример подают сверху, А впрочем, кто он такой, чтобы судить и своих друзей, и других людей? Сам он далеко не безупречен, ибо охотно идет в объятия девицы легкого поведения, вступившей на поприще сводни, где она, без сомнения, скоро займет место Полетты. Так на каком же основании он позволяет себе бросать камень в заблуждающееся человечество?