355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Франсуа Паро » Загадка улицы Блан-Манто » Текст книги (страница 18)
Загадка улицы Блан-Манто
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 20:43

Текст книги "Загадка улицы Блан-Манто"


Автор книги: Жан-Франсуа Паро



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Что вы с ним сделали? – вопила она. – Вы ошибаетесь, вы с ума сошли, это не он! Он тут ни при чем!

Она выгибалась, на губах ее выступила пена.

– Тогда кто же?

– Другой, трус и негодяй! Тот, кто сначала хотел меня, и потом бросил! А еще говорил, что его совесть замучила! Душа не на месте! Что не хочет больше обманывать друга! Тоже мне, честный человек нашелся! Спал с женой приятеля, которому был стольким обязан! Это он пришел ко мне на свидание. Он был в борделе у Полетты вместе с Ларденом и Декартом. Он пришел поздно, ему было стыдно, но он уже не мог обходиться без меня. Он давно трусливо прятался у меня под юбкой. Да и остался только потому, что был уверен, что Ларден проведет ночь в борделе. Но Ларден вернулся раньше, чем предполагалось. Они подрались, и Семакгюс задушил его. Ну и что мне оставалось делать? Жена, муж, любовник… Я стала сообщницей, а это верная смерть. Мы раздели тело, бросили его в подземелье и стали ждать, пока крысы обгложут его дочиста. От скелета избавиться не в пример проще – собрал кости в мешок и ночью бросил в Сену. Из-за этого пришлось выгнать кухарку. Эта мегера повсюду совала свой нос. Потом мы повесили в подвале кабана: запах одной гниющей туши перекрыл запах другой. Я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала. Я не убивала.

– Итак, по вашим словам, муж застал вас с доктором Семакгюсом, у них произошла драка и во время драки доктор убил вашего мужа?

– Да.

Николя решил разыграть козырную карту.

– Значит, Моваль невиновен? Тогда почему он берет вину на себя?

– Не знаю. Чтобы спасти меня. Он меня любит. Я хочу видеть его. Отпустите меня!

И она потеряла сознание. Они отвязали ее, усадили в кресло, и Николя потер ей виски уксусом. Но госпожа Ларден не очнулась, поэтому Николя приказал немедленно отправить ее в Консьержери и вызвать к ней тюремного лекаря.

Появился Бурдо; стоя за дверью, ведущей в погреб, он все слышал. Сгорая от нетерпения, Николя принялся торопливо излагать свои соображения по поводу признаний Луизы Ларден.

– Трюк удался, но результат рождает больше вопросов, чем мы получили ответов. Надеюсь, вы заметили, Бурдо, что она утверждает, что Лардена задушили. Поэтому истину мы узнаем только после вскрытия и внимательного исследования останков. Впрочем, наши предположения об отравлении не слишком противоречат ее показаниям. Вспомните заключение Сансона по поводу убийства Декарта, отравленного, а потом задушенного. Надо все как следует проверить, чтобы сходство обоих убийств не ввело нас в заблуждение. Если все подтвердится, положение Семакгюса осложняется. Он мог убить комиссара как здесь, так и у себя в Вожираре. В обоих случаях у него нет алиби, зато причин, побуждающих убить и Декарта, и Лардена, предостаточно. Особенно Декарта, который был его соперником не только в любви, но и на медицинском поприще. Хотя спор между сторонниками и противниками кровопускания, похоже, не самая веская причина для убийства…

– Вы забываете, что Декарт обвинил его в убийстве Сен-Луи.

– Я об этом помню. Но в той версии, которую я сейчас выстраиваю, Сен-Луи пребывает среди живых и выступает в роли сообщника своего хозяина.

– Тогда какую роль вы отводите Мовалю?

– Его присутствие ощущается всюду. Он сидит в засаде и ведет охоту на зверя, которого я назвать не могу, но который играет в этом деле далеко не последнюю роль.

– О! Понимаю, – усмехнулся Бурдо, – вы попали в число доверенных лиц сильных мира сего и расследуете гибель комиссара Лардена не только для того, чтобы найти его убийцу. Что ж, у нас в полиции есть свои паршивые овцы, и понятно, что господин Сартин не хочет огласки. Так вот почему вас наделили полномочиями, выходящими за рамки обычных….

Николя промолчал, предпочитая, чтобы инспектор удовлетворился собственной гипотезой. В сущности, предположение Бурдо было недалеко от истины, но оставляло в тени дело государственной важности, которое Николя обязался хранить в тайне. Даже если Бурдо и чувствовал некоторую досаду на Николя за его молчание, он был достаточно опытен и дисциплинирован, чтобы обижаться на него за это. Николя ужасно сожалел, что не может посвятить помощника в главную цель расследования, ибо способности инспектора ему, без сомнения, очень бы пригодились. Однако он прекрасно понимал стремление начальника полиции не касаться подробностей, в связи с которыми могло бы всплыть имя короля. Вынужденное молчание заставляло его постоянно контролировать самого себя, и этот контроль давался ему нелегко. Но он знал, что отныне умение молчать и недоговаривать становится главным его достоинством. На протяжении всего расследования он находился в постоянном напряжении, прекрасно понимая, что порученное ему дело является для него проверкой. И с тоской убеждался, что служба далеко не всегда положительно действует на его характер. Но именно в службе он постоянно черпал новые силы. Склонность к тайнам и секретам была глубоко заложена в его натуре, а потому линия его жизни выстраивалась вполне определенно. С одной стороны, его тянуло к людям, с другой – он старался не пускать их в свою внутреннюю жизнь. Когда кто-то слишком резко приближался к нему, он, подобно пугливому зверю, немедленно отскакивал в сторону. Не он выбирал себе ремесло, но если этот выбор позволил ему развить заложенные в нем способности, значит, он сделан правильно.

Останки водрузили на носилки и оттащили в мертвецкую для освидетельствования. И сразу отправили гонца к Сансону.

Желая убедить Бурдо, что урок, преподанный ему самоубийством Брикара, не прошел для него даром, Николя пригласил его отправиться вместе с ним в Бастилию и допросить там Семакгюса. Распорядившись запереть Луизу Ларден в секретную камеру, сыщики взяли фиакр и поехали в королевскую тюрьму. По дороге Николя размышлял, как лучше построить допрос Семакгюса. Во что бы то ни стало ему следовало избежать двух подводных камней. Во-первых, не дать подозреваемому, превосходящему его по возрасту и жизненному опыту, заговорить себя. А во-вторых, приглушить чувство дружбы, которое он по-прежнему питал к Семакгюсу, подозреваемому уже в двух преступлениях.

Рассеянно глядя на оживленную улицу, он заметил, что горожане, готовясь к праздничной процессии Жирного быка, начали украшать фасады домов. Николя, ставший парижанином совсем недавно, уже знал, что процессия, сопровождавшая животное, убранное цветами, лентами и разными побрякушками, доставляла полиции лишнюю головную боль, так как в этот день черни дозволялись любые вольности. Процессия начинала шествие от парижской бойни, как раз напротив Шатле, и двигалась на Сите, где приветствовала заседавший во Дворце правосудия парламент. Затем она возвращалась обратно, животное забивали, разрубали тушу и съедали. Но иногда подмастерья мясников, являвшихся устроителями этого праздника, не дождавшись Жирного четверга, начинали дефилировать по улицам и веселиться уже со вторника или среды, разгуливая не только по тем улицам, где предстояло прошествовать быку, но и в отдаленных кварталах города.

Впереди показалась Бастилия. Слева, от площади Порт-Сент-Антуан, брала начало длинная улица, ведущая в одноименное предместье. Свернув вправо, фиакр покатил вдоль рва, преграждавшего путь к крепости. При виде четырех мощных башен, высившихся над городом, Николя содрогнулся. Пройдя через множество ворот, они наконец добрались до конца моста, ведущего непосредственно к главному входу в государственную тюрьму. Бурдо, хорошо изучивший здешние места, свел знакомство со многими караульными, а также с главным тюремщиком. Когда главный протянул свою холодную и влажную руку Николя, молодому человеку стоило больших усилий не шарахнуться от этого косоглазого, похожего на огромную жабу, субъекта. Взяв фонарь, главный вперевалку, далеко откидывая ногу, повел сыщиков к одной из башен.

Они проникли в чрево каменного чудовища. От толстых стен веяло несокрушимой мощью. Чем глубже они погружались в недра крепости, тем труднее становилось дышать. Поверхность стен напоминала обесцвеченную и шелушащуюся кожу больного, свидетельствующую о его недугах. Пугало отсутствие привычной игры света и тени. Лучи дневного светила узкими копьями пронизывали темноту, клубившуюся мод сводами, но не разгоняли ее. Световые потоки, зажатые в тиски плотного мрака, узкими клинками рассекали мглу, не способные ни рассеять ее, ни перемешать со светом и создать полутень. Оконные щели, словно мимолетные видения, исчезали так же быстро, как и появлялись. Лучи света, на протяжении веков падавшие сквозь бойницы в одни и те же точки, высветлили каменную поверхность, и теперь их белесоватый, мертвенно-бледный оттенок являл собой резкий контраст со свинцово-серым цветом соседних каменных блоков. Скользнув по каменным залысинам, взор упирался в мрачные стены, сплошь, словно проказой, покрытые загадочной сырой порослью, отдаленно напоминавшей мох. Сверху, из углов, свешивались закрученные плесневые грибы и, колыхаясь, подобно паутине, высасывали из затхлой атмосферы последние остатки воздуха. Кристаллические формирования, странные по форме и изменявшие цвет от серого до зеленоватого, поблескивали в свете фонаря, свидетельствуя о выходящих на поверхность отложениях каменной соли. Известняковые стены сочились влагой. Ноги скользили в темных проходах, поросших скользким мхом, похожим на морскую слизь. Повсюду витал острый запах холода, из-за спертого воздуха казавшийся совершенно непроницаемым. Плотный холодный запах напомнил Никона коллегиал в Геранде. В дни сильных дождей, когда гранитные камни сочились застывшим ладаном, а из подвалов выплывали ароматы плесени и гниения, часовня дымилась промозглыми удушающими парами.

Тошнотворный запах грязи и блевотины, исходивший от серой тиковой хламиды тюремщика, окончательно отбивал желание дышать, и Николя старался держаться от провожатого подальше. В этой каменной пустыне хриплое дыхание тюремщика и шлепанье его шагов казались единственными признаками человеческого присутствия. Медленно повернув ключ, тюремщик открыл тяжелую дубовую дверь, обитую железными пластинами. Николя удивился, увидев перед собой просторное шестиугольное помещение. Из-за трех ступеней, сбегавших от двери вниз, камера казалась особенно высокой. На противоположной стороне другие три ступени вели к узкой амбразуре окна, перегороженного железными балками. Справа стояла деревянная кровать, застеленная, к великому удивлению Николя, чистыми простынями и вполне приличным шерстяным одеялом. Гости не сразу заметили Семакгюса, ибо дверь закрывала от взоров значительную часть камеры. Спустившись по ступенькам, они увидели узника. Он сидел за маленьким столом, придвинутым вплотную к камину, и что-то писал. Поглощенный работой, он не сразу обратил внимание на шум отпираемого замка. Когда же, наконец, он оторвал голову от бумаги, раздался его скрипучий надменный голос:

– Однако вы не слишком торопитесь! Здесь собачий холод, а у меня кончились дрова!

Так как ему никто не ответил, он обернулся и, обегая взором камеру, столкнулся с задумчивой физиономией Николя, загадочным выражением лица Бурдо и рожей тревожно вращавшего глазами тюремщика.

Встав из-за стола, Семакгюс направился к ним навстречу.

– При виде вас, друзья мои, у меня возникло ощущение, что вы пришли проводить меня на виселицу! – насмешливо воскликнул он.

– Повесить вас мы всегда успеем, – серьезно ответил Николя. – Пока же мы снова хотим расспросить вас, дабы прояснить кое-какие серьезные обстоятельства.

– Ах ты, черт! Опять за свое, а я-то думал, что мы уже наигрались в эти игры. Николя, вас бросает из одной крайности в другую. Пожалуйста, решите, наконец, виновен я или нет. И если запишете меня в свидетели, избавьте меня от необходимости пользоваться гостеприимством короля. Я все подсчитал: гостеприимство его величества обходится мне недешево, хотя я пользуюсь им очень недолго. Четыре ливра четыре су за еду, один ливр за вино, сорок су за дрова, которые, кстати, мне до сих пор не удосужились принести, и, простите меня за вульгарные подробности, ливр и два су за простыни и ночной горшок. Когда меня доставили в этот дворец, я попытался спать на тех грязных тряпках, что здесь именуют постельным бельем, и немедленно заработал два гнойных чирья. Вдобавок я расчесал себя до крови. Ну а в остальном мне не на что пожаловаться, ибо меня поместили в платную камеру. Но, согласитесь, лишение свободы для того, кто ни в чем не виноват, является ощутимым неудобством. А зная, что меня поместили сюда на основании письма с печатью, я опасаюсь, что судить меня не будут никогда и мне суждено гнить здесь до скончания века.

– Ваше освобождение полностью зависит от нашей сегодняшней беседы, – сухо ответил Николя.

– В самом деле, слово «беседа» предпочтительнее, чем слово «допрос». Вы всегда стараетесь казаться строже, чем вы есть на самом деле. В сущности, вы очень приятный молодой человек, Николя, и со временем все станет на свои места.

– Особенно если ваши ответы, наконец, станут соответствовать действительности.

– Не люблю, когда говорят загадками. Впрочем, когда-нибудь любая загадка разъясняется. Однако вы не слишком любезны, дорогой Николя.

– Считайте, сударь, что сейчас вы имеете дело с полицейским.

– Что ж, пусть будет так! – вздохнул хирург.

Взяв стул, Семакгюс развернул его и, привычно усевшись на него верхом, положил скрещенные руки на спинку и уперся в них подбородком.

– Мне хотелось бы еще раз вернуться к событиям, произошедшим в известный вам вечер в «Коронованном дельфине», – начал Николя.

– Но я все вам рассказал.

– И для этого понадобилось допрашивать вас дважды. Сейчас меня интересует вторая половина того вечера. Девица из заведения уверяет, что вы заглянули к ней всего на минутку и сразу ушли. Но в котором часу это произошло? В прошлый раз вы ловко увернулись от ответа на этот вопрос.

– Откуда мне знать? Где-то между полуночью и часом, я не имею привычки каждую секунду глядеть на часы.

– А в котором часу вы прибыли на улицу Блан-Манто к Луизе Ларден?

– Обнаружив, что Сен-Луи, обещавший дожидаться меня на улице Фобур-Сент-Оноре, исчез вместе с экипажем, я стал искать фиакр, потратив на это примерно четверть часа. Следовательно, на улицу Блан-Манто я прибыл где-то около двух часов.

– Не могли бы вы более подробно описать ваш визит?

– Как я вам говорил, окно спальни Луизы выходит на улицу, и когда путь свободен, она ставит на него свечу. В ту ночь свечи на окне не было. Она сама, в маске, ждала перед дверью и сама впустила меня. Она только что вернулась с бала, какие часто устраивают во время карнавала.

– Решительно, в тот вечер все отправились развлекаться!

Бурдо закашлялся и, обратив на себя внимание Николя, жестом попросил у него разрешения задать вопрос.

– Вы сказали: «в тот раз». Что вы под этим подразумевали?

– Что обычно она ожидала меня у себя в спальне.

– Значит, у вас был ключ от входной двери?

– Я этого не говорил.

Бурдо шагнул вперед и наклонился к хирургу:

– А что тогда означают ваши слова? Довольно, сударь, вводить в заблуждение правосудие. Фемида может быть приветливой, но когда ее обманывают, гнев ее страшен. А меч ее сейчас занесен над вашей головой.

Семакгюс повернулся к Николя, но молодой человек только медленно и утвердительно качал головой, полностью соглашаясь со словами своего помощника.

– Честно говоря, я входил со стороны церкви Блан-Манто, через калитку в саду. Раньше я вам об этом не говорил, потому что эта деталь казалась мне несущественной. К тому же Луиза просила меня никому об этом не рассказывать.

– Со стороны Блан-Манто? – вскричал Бурдо. – А какое отношение церковь имеет к дому Лардена?

– Монастырские погреба сообщаются с погребом Ларденов. Днем вы можете пройти через церковь, ибо днем она открыта, а ночью – через окружающий церковь садик; от тамошней калитки у меня имеется ключ. Входишь в заброшенную часовню, спускаешься в подвал, проходишь под улицей и выходишь через погреб на кухне.

– А в то утро?

– Луиза объяснила мне, что из-за начавшегося снега лучше войти обычным путем. Поэтому она и ждала меня.

– А вас это не удивило? С ее стороны поступок крайне неосторожный.

– Напоминаю вам, я был в плаще и маске, и меня вполне могли принять за Лардена. С другой стороны, ее опасения имели основания, ибо комиссар тоже мог вернуться через подземный ход, и тогда следы на снегу выдали бы меня.

– Значит, Ларден знал о подземном ходе? А кто еще в доме знал о нем?

– Из домочадцев? Никто. Ни Катрина, ни Мари Ларден, ни Николя, который прожил там некоторое время. Никто из них не был посвящен в тайну подвала. И, уверен, никто из них ничего не заметил.

Николя промолчал, предоставив Бурдо право вести допрос. Возможность подумать без помех подвернулась ему как раз кстати.

– Почему вы так упорно скрывали от нас этот ход?

– Это тайна Ларденов, а я дал слово.

– Как вы считаете, сударь, был ли комиссар Ларден в курсе, что вы знаете про тайный ход?

– Разумеется, нет.

– В котором часу вы ушли и каким путем?

– Около шести часов, как я уже докладывал Николя. Ушел обычным путем, через дверь.

– А разве вы не знали, что, оставаясь в доме так долго, вы рискуете столкнуться с мужем? Рассказали ли вы госпоже Ларден о ссоре комиссара с Декартом в «Коронованном дельфине»?

– Она заверила меня, что муж не вернется раньше утра, а она на всякий случай задвинула засов на входной двери и на двери, ведущей в подвал. Таким образом, Ларден, если бы он вернулся раньше, вынужден был бы громко постучать, чтобы ему открыли. Она даже придумала оправдание столь необычной меры предосторожности: на улице гуляет карнавал, и возбужденная толпа в масках вполне может ворваться в жилище. В самом деле, многие праздношатающиеся ищут продолжения развлечений, врываясь в дома добрых граждан.

– Но зачем запирать дверь погреба? Маловероятно, в сущности даже невозможно, чтобы маски ворвались через потайной ход, о существовании которого никому не известно. Наверняка мужу это показалось бы подозрительным.

– Похоже, вы совсем не знаете женщин, если вам приходят в голову подобные вопросы. Она даже не думала о том, что маски могут ворваться в дом. Запертые двери – а она их действительно заперла – давали ей ощущение безопасности. Полагаю, не стоит искать логики в ее действиях, женщины вообще с ней не в ладах. А потом, смею вам напомнить, в это время в голове у нее гуляли совсем иные мысли… Однако сожалею, но мне придется прервать нашу захватывающую беседу. Ко мне на свидание явился Фебус.

И, устремившись к окну, Семакгюс прижался лицом к решетке. В эту минуту сквозь прутья прорвался солнечный луч, ударил в стену и замер, словно ожидая приятеля. Соскочив со ступеней, хирург, как ребенок, стал пускать солнечных зайчиков.

– Это единственный миг, когда ко мне в камеру заглядывает солнце. Я пользуюсь им, чтобы поймать солнечных зайчиков. Надо бы смастерить для них клетку… Который сейчас час? В канцелярии у меня забрали часы, а солнце появляется здесь слишком редко, чтобы делать солнечные часы и определять по ним время.

Потом Николя вспоминал, что в тот миг он действовал подобно автомату; казалось, какая-то неведомая сила подталкивала его руку. Порывшись в карманах, он вытащил сверток с вещами, найденными при обыске Рапаса, и извлек из него маленькие латунные часы. Сопровождаемый любопытным взором Бурдо, он молча протянул их заключенному. Взяв часы в руки, Семакгюс кинулся к Николя, и, схватив его за плечи, завопил:

– Где вы нашли эти часы? Умоляю, скажите, где?

– Успокойтесь! Почему вас это интересует?

– Понимаете ли, господин полицейский, я прекрасно знаю эти часы, я сам покупал их в подарок Сен-Луи. Он радовался им, как ребенок радуется игрушке, и то и дело с восторгом слушал, как они звонят. И вот я вижу их у вас в руках. Повторяю свой вопрос: где вы их нашли и где Сен-Луи?

– Верните мне часы, – ответил Николя.

Подойдя к окну, он внимательно вгляделся в циферблат. Мысль его заработала так быстро, что ему даже стало жарко, а сердце забилось сильно-сильно. Все прояснилось. Как он раньше не додумался? Главная улика спокойно лежала у него в кармане, а он забыл о ней, и если бы не Семакгюс, возможно, он бы даже не вспомнил о ней! Разбитые часы остановились, когда стрелки показывали четверть первого. Итак, возможное время преступления сократилось до минимума. Часы разбились либо до совершения преступления, либо во время него, либо вскоре после. Если Брикар обманул его и вместо Лардена возле кареты Семакгюса убили Сен-Луи, часы, скорее всего, разбились во время убийства. Но если они остановились в четверть первого, то Семакгюс никак не мог совершить это убийство, ибо, согласно многочисленным свидетельствам, он в это время находился в «Коронованном дельфине». Николя стремительно перебирал версии, открывшиеся в связи с забытыми часами.

Семакгюс сам, не зная, что они уже побывали в подземелье, рассказал им про загадку церкви Блан-Манто, пусть даже эти сведения пришлось вытягивать из него едва ли не клещами. Не исключено, конечно, что он признался, чтобы отвлечь их от чего-либо более существенного. Николя давно понял, что нельзя недооценивать сообразительность судового хирурга. С другой стороны, сложность способа убийства Декарта и Лардена позволяла делать выводы, абсолютно противоречащие друг другу. Взглянув на усевшегося в любимой позе Семакгюса, Николя обнаружил, что после находки часов узник резко постарел и выглядел необычайно усталым. На миг Николя стало жаль его, однако он сдержал свои чувства. У него в запасе оставалась еще одна карта, и как ни хотелось ему ее придержать, пришлось ее разыграть.

– Семакгюс, должен сообщить вам еще один печальный факт. Сегодня утром в подземелье под улицей Блан-Манто найдено тело комиссара Лардена, наполовину съеденное крысами. Луиза Ларден обвиняет вас в убийстве комиссара. Он застал вас вместе, между вами произошла драка, и вы убили его.

Семакгюс поднял голову. Лицо его выглядело бледным и помятым.

– Эта женщина мстит мне! – вздохнул он. – В то утро я не видел Лардена. Я не причастен к его смерти. Я говорю правду, хотя, как мне кажется, меня не слышат и я говорю в пустоту. Вы не ответили на мой вопрос: где вы взяли эти часы?

– В кармане одного несчастного, который присвоил также и ваш залитый кровью экипаж. Нам пора, Семакгюс. Не бойтесь: если вы невиновны, с вами обойдутся по справедливости. Мы с Бурдо гарантируем.

И, подойдя к Семакгюсу, он протянул ему руку.

– Мне очень жаль, но боюсь, живым Сен-Луи мы больше не увидим.

Выйдя из камеры, сыщики поспешили покинуть Бастилию. Обоим казалось, что кроме тюремщика и их приятеля хирурга, в ее толстых стенах никого живого больше нет. Стремясь избавиться от гнета затхлой атмосферы мрачной крепости, они спешили глотнуть свежего воздуха. Мороз и солнце, встретившие их на улице, пошли им на пользу.

Убедившись, что инспектор разделяет его чувства, Николя приободрился. Они вместе отметили двусмысленный характер ответов Семакгюса. Ироничный настрой, взятый корабельным хирургом с самого начала дела, исключительно вредил ему. Сомнений не вызывала только его искренняя привязанность к слуге-негру. Правдивость же прочих его ответов всегда казалась сомнительной. Впрочем, задумчиво добавил Бурдо, никогда не знаешь, чего ожидать от этого чертова Семакгюса. Его можно было бы отпустить, если бы не вопросы, ответов на которые они так и не получили. А значит, подозрения оставались. Признания Семакгюс делал под влиянием минутного настроения, и сыщики никак не могли понять, имеют ли они дело с закоренелым лжецом и убийцей или же с честным, но упрямым свидетелем.

Николя поделился с Бурдо своими соображениями относительно часов. Он полагал, что разумнее оставить Семакгюса в тюрьме до выяснения обстоятельств гибели Лардена. Неплохо бы допросить и Моваля, заметил Бурдо, но – к великому облегчению Николя – настаивать не стал. Иначе пришлось бы затронуть кое-какие подробности, разъяснять которые молодой человек был не вправе.

Продолжая беседу, он думал о том, что если с обнаружением тела комиссара дело о его исчезновении можно закрывать, то о бумагах короля ничего подобного он сказать не мог. Что означали оставленные Ларденом послания? А вдруг они найдут и другие записки? Кому они адресованы? Когда они составлены – до исчезновения комиссара или после? Почему он выбрал именно тех, а не иных адресатов? Зачем он захотел еще больше запутать ту опасную игру, которую он вел? Мысль о том, что записочки являются своеобразным завещанием комиссара, а упоминание о короле указывает на несомненную их важность, упорно не покидала Николя. Чем больше он размышлял над записками, тем острее ощущал, что именно они являются ключом к разгадке тайны. Но без риска разгласить государственный секрет он не мог никого привлечь к поискам ключа. Поэтому Моваль и его сообщник, один или несколько, по-прежнему творили свое черное дело, уверенные в полной безнаказанности. Возможно, к поискам пропавших бумаг подключились секретные агенты держав, ведущих войну. Париж наводняли шпионы английские, прусские и даже австрийские – союзники всегда хотели иметь средства давления на Францию. Австрийцы полагали, что таким образом союз станет прочнее, а сами они получат шанс стать во главе проводимых совместно операций.

Оставалось еще отыскать Мари Ларден, чью роль в этом деле молодой человек пока не мог понять. Он не верил во внезапно проснувшееся призвание к монастырской жизни и жалел эту юную, почти ребенка, девушку. Он вспомнил их последнюю встречу на лестнице дома Ларденов. Неожиданно вместо лица Мари перед ним предстало лицо Изабеллы. Правильно ли он прочел письмо из Геранда? Он знал, что строчки, идущие из сердца, не всегда в ладах со стилем. Почему людям так трудно выражать свои чувства? Он вспомнил слова Паскаля, заученные им в коллеже: «Иначе расставленные слова обретают другой смысл, иначе расставленные мысли производят другое впечатление» [51]51
  «Мысли», I – 23. (пер. Э. Линецкой).


[Закрыть]
. Фраза, прежде казавшаяся ему наигранной и искусственной, неожиданно зазвучала трогательно и неуклюже. Но он предпочел прогнать эти мысли. Ничто не должно отвлекать его от решения загадки.

Видя, что его начальник вновь сосредоточился и взор его блуждает где-то далеко, Бурдо не стал его беспокоить. Скоро карета въехала под гулкие своды Шатле, и Николя вместе с инспектором отправились в дежурную часть.

– Итак, мы стоим на перепутье, – резюмировал Николя, – и нам предстоит выбрать направление.

– Полагаете, Сен-Луи убит?

– Не знаю. Но в точности могу сказать, что часы, подаренные ему хозяином, оказались в руках Рапаса и Брикара. С другой стороны, если останки, найденные на Монфоконе, не принадлежат комиссару Лардену, кому они тогда принадлежат? Надо подумать и исходя из того, что нам известно, сделать выводы. Если останки принадлежат кучеру Семакгюса, это нисколько не оправдывает его хозяина, скорее напротив. Остается еще убийство Декарта. Формально мы можем объявить Луизу Ларден виновной в смерти супруга. Думаю, если процедура пойдет своим чередом, ни ей, ни ему не избежать предварительного допроса. Ибо речь идет о трех трупах.

– А убийство Декарта?

– Все то же самое. Если мы сумеем определить время гибели Лардена, тогда, быть может, этот труп будет с него снят. Но, принимая во внимание состояние останков, вряд ли нам это удастся. Вы приказали разыскать Сансона?

Бурдо утвердительно кивнул.

– Тогда мы точно сможем сказать, виновен ли Ларден в смерти кузена жены, в устранении которого он был весьма заинтересован. Что же касается Луизы и Семакгюса, они пока остаются под подозрением. Не забудьте, нам еще неизвестно, почему таинственный убийца разгромил дом доктора.

– А Моваль? Вы все время забываете о Мовале…

– Повторяю, его забыть невозможно, ибо он ко всему приложил руку.

– Похоже, он обладает исключительной неприкосновенностью.

– Его надо брать, имея на руках веские доказательства. Когда ловишь змею, нельзя давать промашку, второго случая раздавить ее не представится. Сейчас мне надо подумать и доложить господину де Сартину о ходе расследования. А вы, Бурдо, поторопите Сансона и как можно быстрее напишите мне отчет. Проверьте, чтобы Луизу Ларден содержали в секретной камере и как следует охраняли. Нельзя, чтобы ее увели у нас из-под носа!

Они уже распрощались, как появился папаша Мари. Какая-то девица – «чуточку незнатного вида» – спрашивала Николя по «важному и срочному» делу. Попросив Бурдо остаться, Николя велел привести ее. Когда та вошла, молодой человек немедленно узнал Сатин. Она старательно куталась в темный плащ, нисколько не скрывавший ни ее легкого, с глубоким вырезом платья, ни изящных бальных туфелек. Щеки с осыпавшимися белилами розовели то ли от холода, то ли от волнения. Представив девушку Бурдо, Николя взял ее за руку и усадил на стул. Бурдо закурил трубку.

– Что ты здесь делаешь, Антуанетта?

– Послушай, Николя, – жалобно произнесла она детским голосом, – ты же знаешь, я работаю у Полетты. Она неплохая женщина, у нее есть свои хорошие стороны. В тот вечер…

– Какой вечер?

– Два дня назад. Я шла по коридору на чердак развесить белье и услышала в пустой комнате чей-то плач. Я захотела посмотреть, кто там, но дверь оказалась запертой на ключ. Что я могла сделать? Я решила не вмешиваться. Чем меньше суешь нос в чужие дела, тем тебе спокойней. Но на следующий день меня посвятили в эту историю. Полетта позвала меня и, угощая ликером из своих личных запасов… Ты знаешь, она постоянно употребляет укрепляющие напитки. В свое время она была очень красива, ее расположения добивались маркизы и герцоги, а теперь она больше всего ненавидит зеркала…

– Чего она от тебя хотела?

– Она жеманилась, говорила мне комплименты и в конце концов попросила меня об услуге. Она взяла послушницу.

– Послушницу?

– Так у нас называют новеньких, девиц, которые никогда не были в деле и не знают правил. Сводни выискивают для нас эти лакомые кусочки. Это не какие-нибудь оборванки, уверяющие, что сумели сохранить чистоту, а молодые здоровые девушки, от которых клиент не рискует ничем заразиться. На них всегда есть спрос, причем среди самых состоятельных посетителей. Полетта хотела, чтобы я поговорила с девицей, успокоила ее и подготовила к будущей работе. По словам Полетты, девушка наотрез отказалась работать, и, похоже, ни угрозы, ни побои не смогли ее заставить выйти к клиентам. Тогда решили обратиться ко мне – чтобы я помогла уломать ее. Что мне оставалось делать? В случае если я сумею уговорить послушницу, хозяйка обещала мне жирный куш. Прежде чем соглашаться, я задумалась о целях, которые может преследовать в этом деле Полетта, и о возможных его последствиях. Но, подумав, согласилась. В общем, я решила, что, быть может, сумею помочь бедной девочке. К тому же мне всегда нужны деньги на малыша и на кормилицу. Полетта отвела меня на третий этаж, в комнату, откуда доносился плач, и оставила наедине с бедняжкой. Девушка, похоже, действительно из хорошей семьи. Она выслушала меня, но разговаривать со мной не захотела. Я ее понимала. Она никому не верила. Ее похитили ночью, бросили в карету и привезли сюда. Она ничего не видела и не слышала, даже не поняла, что с ней произошло. С тех пор ей все время угрожали, принуждали подчиниться и грозили расправой. Постепенно мне удалось завоевать ее доверие, и она попросила помочь ей. Сначала я отказалась, потому что это слишком опасно. С Мовалем шутки плохи. А он теперь каждый день является в дом и, по сути, стал настоящим хозяином «Коронованного дельфина». Девушка заверила меня, что, если ей удастся бежать, она меня защитит. Она попросила меня пойти в Шатле, отыскать тебя и сказать, что ей грозит большая опасность. Когда она произнесла твое имя, я уступила, потому что уверена, ты не позволишь Мовалю причинить мне зло. Николя, нельзя терять ни минуты. Сегодня вечером ее разыграет в карты компания, которую обычно собирает Моваль!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю