355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Франсуа Паро » Загадка улицы Блан-Манто » Текст книги (страница 14)
Загадка улицы Блан-Манто
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 20:43

Текст книги "Загадка улицы Блан-Манто"


Автор книги: Жан-Франсуа Паро



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

XI
НИЧЕГОНЕДЕЛАНИЕ

Подобно путнику, коего потребности естества побуждают к полуденному отдыху, хотя время и торопит его, архангел встал между миром, превращенным в руины, и миром возрожденным.

Мильтон

У ног Николя текла Сена. Стоя на каменистом берегу, покрытом смесью снега и застывшей грязи, сквозь которую местами проступали жирные лужи ила, он смотрел на серые бурные воды, пытаясь определить, с какой скоростью они движутся. Стволы деревьев, выдранные с корнем в верховьях реки, то показывались над пенными волнами, то вновь уходили на глубину. Встречное течение вздыбливало воду, и она, словно морской прибой, выплескивалась на скользкий обледенелый берег. Николя закрыл глаза, и ему почудилось, что перед ним плещется океан. Раскинувшие крылья навстречу потокам воздуха морские птицы, с резкими криками парившие над водой, высматривая, не несет ли течение какую-нибудь падаль, усиливали впечатление океанского побережья. И только запахи, исходившие от рыхлого, налившегося грязной водой ила, рассеивали иллюзии. Созерцание реки не прогнало осаждавшие Николя сомнения. Он в третий раз перечитал письмо Изабеллы. Буквы по-прежнему прыгали у него перед глазами. Он не понимал, что означало ее послание: оно казалось тревожным, путаным и противоречивым.

«Николя,

Я доверяю это письмо Риботте, моей горничной, она отнесет его в почтовую контору Геранда. Молю Господа, чтобы оно до вас дошло. После вашего отъезда отец постоянно пребывает в дурном настроении и неустанно следит за мной. А вчера он слег и не говорит, что с ним. Я велела позвать аптекаря. Не знаю, что и думать о той ужасной сцене. Отец любил вас, а вы уважали его. Как могло случиться, что вы поссорились?

Поверьте, мне очень грустно, что нас снова разлучили. Не знаю, правильно ли я поступаю, говоря вам, что ваш поспешный отъезд вверг меня в неизбывную тоску. Единственным утешением мне служит уверенность в вашей ко мне привязанности. Но я уверена, что ваша нежная и великодушная душа не станет преследовать сердце, которое не может свободно предаться своей склонности. Ну вот, я и сама не знаю, что говорю. Прощайте, друг мой. Пишите мне, ваши письма помогут мне развеять охватившую меня печаль. Или нет, лучше забудьте меня.

Замок Ранрей, 2 февраля 1761 года».

В который раз молодой человек пытался понять причины охватившего его чувства неловкости. Радость от письма своей подруги детства постепенно перешла в глухую тревогу, и чем больше он перечитывал письмо, тем тревожней становилось у него на душе. Во-первых, он беспокоился за здоровье крестного. Убежденность, что дела плохи, он почерпнул не столько из слов, сколько из общего сумбура, царившего в письме. Года два назад ему посчастливилось посетить Парижскую оперу. Послание Изабеллы напоминало дурное либретто. Чувства, о которых она писала, казались вымученными. Сам не зная, почему, он чувствовал, что девушка притворяется, однако притворство явно противоречило серьезности положения. Он вспомнил, что во время их последней встречи в замке Ранрей у него уже возникало подобное ощущение. Сцена, сыгранная обоими, принадлежала к уже опробованному репертуару. Речь, несомненно, шла о любовной досаде, о которой постоянно твердили молодые любовники в пьесах господина Мариво. Могло ли случиться, что на его искренние чувства мадемуазель де Ранрей отвечала игрой, видимостью страстей, дабы вызвать у него эмоции, как в театре? Возможно, он всего лишь придумал себе возлюбленную, позабыв, насколько рискованно полностью отдаваться выдуманной мечте. Тем более что в сокровенных глубинах его сердца затаилась мысль о том, что любовь, которую надо оборонять, словно крепость, осажденную врагами, и защищать, как адвокат перед судом оправдывает своего подопечного, наверное, уже перестала называться любовью. Он сам, с бездумной легкостью, позволил себе привязанность, пробудившуюся в совместных детских играх. Как смел он, найденыш, залететь так высоко, позволить себе мысленно стать вровень с девушкой из знатной и могущественной семьи? Горькая волна разочарования накрыла его и откатилась обратно, унося с собой всю злость, накопившуюся от прошлых унижений. Внезапно на горизонте он увидел белый парус надежды, и слова Изабеллы немедленно обрели иной смысл… В конце концов, он решил отложить этот спор с самим собой на потом и, опустив голову, окольным путем поплелся к ратуше.

По дороге он долго корил себя за время, потраченное на пустые размышления, но потом сообразил, что, в сущности, сейчас ему торопиться некуда. Тогда он решил пойти самой дальней дорогой и, оставив ратушу слева, двинулся вдоль реки, добрался до церкви Сен-Жерве, обогнул кишевший народом рынок Сен-Жан и добрался до начала улицы Вьей-дю-Тампль, где располагалась мастерская мэтра Вашона, портного. Окна мастерской смотрели на двор, поэтому с улицы узнать дом мэтра возможности не представлялось. Пройдя через проездные ворота старого особняка, клиент оказывался в просторном, вымощенном брусчаткой дворе. Как объяснил мэтр Вашон, его репутация столь прочна, что неброский вид заведения является преимуществом в глазах богатых заказчиков, предпочитающих высаживаться из кареты непосредственно у дверей, избавившись, таким образом, от назойливого любопытства зевак и не запачкав обувь в вязкой грязи, покрывавшей улицы.

Николя явился к Вашону сразу по нескольким причинам. С одной стороны, он хотел обновить свой гардероб, не только износившийся, но и уменьшившийся за счет одежды, оставленной в церкви Сент-Эсташ, где, как он и подозревал, она пропала. С другой стороны, он намеревался расспросить мэтра относительно привычек другого его клиента, комиссара Лардена.

Толкнув дверь, Николя, как всегда, отметил, какое темное и неудобное помещение занимает мастерская. Чтобы исправить этот недостаток, хозяин постоянно увеличивал количество свечей. Сейчас храм элегантности показался неожиданному клиенту часовней, сверкавшей тысячью огней. Одетый в серое сукно, мэтр Вашон держал речь, ритмично постукивая по полу концом модной в прошлом веке трости. Трое подмастерьев, утопавших в складках тканей, восседали по-портновски на стойке из светлого дуба и, внимая словам хозяина, продолжали шить.

– Будь проклято то время, когда король позволяет денежному мешку диктовать моду! – возмущенно восклицал Вашон. – Мало того, что генеральный контролер финансов выдумывает для нас новые налоги, заставляя нас потуже затягивать пояса, так еще и лезет не в свое дело. У нас во Франции мода – это главное! А тут на тебе, изволь экономить: никаких складок на штанах, никаких карманов, долой украшения! Откуда только на нашу голову столько дураков! Ах, господа, прежняя ширина канула в Лету, полы укоротились, спереди появился вырез, прикрытый накладкой с волнами кружев… Иголку, тупица! Возьми длинную иголку! Сколько раз вам повторять, получается, я вам пою, а вы…

Гнев его обрушился на одного из подмастерьев, и тот, съежившись, зарылся в складки шелка, надеясь переждать там грозу.

– А вышивка? Одна сплошная экономия, чтобы не сказать скупость! Ювелиры в отчаянии, драгоценные камни заменяют банальными пайетками, цветными стеклышками и стразами, этим кошмарным заграничным изобретением. Ах ты, горе… Тысяча благодарностей господину Силуэту [43]43
  Этьен Силуэт (1709–1767). В 1759 году стал генеральным контролером финансов. Ввел моду на силуэтные портреты, представляющие собой вырезанную по контуру тень человека в профиль (примеч. автора).


[Закрыть]
! Мы станем вешать его профиль вместо вывески на наши лавки. Ремесленники проклянут его, и… Но погодите, кажется, нас почтил своим посещением сам господин Ле Флош!

Вашон поклонился, и его пожелтевшее старческое лицо озарилось радостной улыбкой. Тощее тело этого высокого худого человека лет шестидесяти никак не вязалось с его поистине громовым голосом.

– Приветствую вас, мэтр Вашон, – произнес Николя, – и с радостью отмечаю, что, судя по вашей энергии, вы в добром здравии.

– Пощадите, не выдавайте меня. Получается, я сам ругаю то, что шью, и клиенты могут обидеться.

– У меня и в мыслях ничего подобного не было. Я пришел немного подновить свой гардероб. Мне нужен фрак на каждый день, плотный и прочный, плащ, панталоны и, наверное, один более модный и элегантный костюм, чтобы выходить как в город, так и в оперу. Но вы все знаете лучше меня, а потому я жду ваших советов.

Вашон еще раз поклонился, отставил трость и оглядел теснившиеся перед ним на полках свертки тканей. Взор его скользил от клиента к полкам и обратно.

– Так, молодой человек… Часто выходит… не нищий. Думаю, это коричневое сукно вам подойдет. Предлагаю сшить из него фрак с оливковым позументом, а к нему неброские кюлоты. А о плаще даже слышать не хочу, плащи хороши для путешествующих провинциалов и кавалеристов. Плащи давно вышли из моды. Вам нужен редингот, хороший редингот из настоящей шерстяной ткани, на утепленной подкладке. Чтобы в холодную зиму вы в нем не замерзли. А еще я вам сошью – специально для вас за ту же цену – две ротонды вместо одной. И пусть господину Силуэту будет хуже, но я не пожалею на них ткани! А относительно выходного фрака у меня есть идея. Что вы скажете вот об этом?

И он, осторожно развернув шелковую бумагу, извлек на свет фрак из темно-зеленого бархата, украшенный легкой серебристой вышивкой.

– Этот великолепный костюм остался у меня в результате спешного отъезда одного прусского барона. Он был примерно вашего роста. Надо будет чуть-чуть приладить и спороть орден, вышитый по его приказу. Хотите примерить?

Николя прошел в крошечный закуток, где стояло большое зеркало, и с сомнением надел на себя темно-зеленый фрак. Когда же он поднял голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало, ему показалось, что перед ним стоит кто-то другой. Костюм был скроен и сшит специально для него. Он делал его стройнее, выгодно подчеркивал его совершенное сложение. Из зеркала на него с нескрываемым изумлением смотрел человек, напоминавший тех недоступных знатных сеньоров, за которыми он, будучи ребенком, исподтишка наблюдал в гостиной маркиза де Ранрея. Повернувшись, он сделал несколько шагов по комнате. Вашон, продолжавший отчитывать подмастерьев, внезапно умолк, ошеломленный благородной красотой молодого человека, подчеркнутой сверкающим орденом, отметившим место, где находилось сердце. Николя неожиданно ощутил, что в этот миг для него началась иная, еще неведомая ему жизнь. Разрушив очарование момента, Вашон растерянно пробормотал:

– Он… он слишком вам идет… то есть я хотел сказать, очень вам идет. Не хватает только шпаги, и можно ехать в Версаль. Что вы на это скажете?

– Я беру его, – ответил Николя. – Спорите вышитый орден и чуть-чуть расставьте в плечах. Когда костюм может быть готов?

– Уже завтра. Я пришлю его вам в дом комиссара Лардена. Кстати, как чувствует себя комиссар?

Николя обрадовался. Мэтр сам начал разговор на интересовавшую его тему.

– А вы давно его видели?

– Сразу после праздника Богоявления. Он пришел ко мне, чтобы заказать – признаюсь, обычно я не беру таких заказов – четыре плаща из черного шелка с четырьмя масками, а также очередной кожаный камзол, которые он так любит и постоянно носит.

– А плащи все одинаковые?

– Абсолютно.

– Вы их ему отослали?

– Нет! Комиссар сам явился за ними в конце января. Но, сударь, ваши вопросы меня тревожат: неужели он остался недоволен?

– Что вы! Просто со второго февраля господин Ларден не возвращался домой, и полиция в лице вашего слуги разыскивает его.

Николя надеялся, что от неожиданности мэтр Вашон о чем-нибудь проговорится, но его ожидания не оправдались. Когда первое изумление прошло, мэтр стал задавать самые банальные вопросы, а потом и вовсе заговорил о другом, снял с него мерки и, заискивающе улыбаясь, заверил, что для протеже господина де Сартина все будет сделано в лучшем виде. Николя осталось только назвать свой новый адрес.

Выйдя на улицу Вьей-дю-Тампль, Николя решил пройти пешком до улицы Блан-Манто, тем более что идти было недалеко. Новый агент, занявший наблюдательный пост, сообщил, что госпожа Ларден вернулась домой. А так как в округе пошел слух, что хозяева выгнали кухарку, несколько матрон и одна юная девица пришли предложить свои услуги. Агент, миловидный молодой человек, без труда свел знакомство с претендентками, с радостью излившими на него свое дурное настроение. Ворчливая и надменная Луиза отказала всем, сказав, что «в этом доме ни в ком не нуждаются», и захлопнула дверь буквально у них перед носом. Хотя в последнее утро, проведенное в доме, Николя заметил, что хозяйство пришло в запустение. К примеру, Катрина никогда не оставляла дичь гнить в погребе. Сотни мелочей свидетельствовали об упадке и отсутствии заботливых рук. Почему такая утонченная и требовательная дама, как госпожа Ларден, терпела дома подобный беспорядок? Неужели она опасалась нежелательных свидетелей и поэтому прогнала Катрину и отослала Мари?

Еще агент рассказал Николя, что возле дверей церкви Блан-Манто он заметил какого-то типа, похожего на комиссара Лардена. Тип, похоже, тоже его заметил, ибо сразу юркнул внутрь здания. Агент погнался за ним, но безуспешно. В церкви наверняка имелось несколько выходов. Отвечая на вопрос, отчего он принял неизвестного за исчезнувшего комиссара, агент ответил, что на субъекте был пресловутый кожаный камзол. Правда, лица его он не рассмотрел.

Николя, успевший утром в компании Ноблекура проглотить всего лишь чашку шоколада с булочкой, давно уже ощущал голод. Но у него оставалось еще одно дело. Кому после смерти Декарта отходит все состояние доктора? Судя по разговорам, и, в частности, по словам Полетты, состояние это очень даже существенное. К счастью, Николя запомнил имя нотариуса Декарта: комиссар упоминал его, когда, обремененный долгами, продавал виноградник в Попенкуре. Нотариуса звали мэтр Дюпор, его контора находилась на улице де Бюсси, на левом берегу Сены. Погода стояла прекрасная, и Николя пошел пешком. Прозрачный морозный воздух, наполняя легкие, очищал организм, словно глоток доброго белого вина. Солнце, миновав высшую точку подъема, медленно спускалось к горизонту, однако сияние от него по-прежнему исходило ослепительное. Мороз и солнце полностью преобразили город: казалось, кто-то неведомый выстроил его заново. Чтобы поскорее попасть в квартал Сент-Авуа, молодой человек решил пойти самой короткой дорогой, намереваясь попутно пообедать в какой-нибудь лавочке на улице Бушри-Сен-Жермен.

На ходу он старательно вспоминал все, что ему удалось сделать за сегодняшнее утро. Очевидно, Ноблекур не питал иллюзий относительно Лардена и прекрасно видел, как супругов, чьи ссоры не являлись для него секретом, затягивали в какие-то подозрительные махинации.

Визит к мэтру Вашону выявил два обстоятельства. Во-первых, оказалось, что у комиссара несколько кожаных камзолов, а значит, кожаные обрывки, обнаруженные на Монфоконе, не могут выступать в качестве доказательства его гибели. Следовательно, труп по-прежнему остается неопознанным. Судя по сообщению агента с улицы Блан-Манто, говорить с уверенностью о смерти Лардена оснований также нет. Во-вторых, Ларден заказал четыре черных шелковых плаща. Почему четыре карнавальных костюма? Николя точно знал, кому предназначались три плаща: один Лардену, другой Семакгюсу, а третий Декарту. Собственно, всем участникам вечеринки в «Коронованном дельфине». Но кому предназначался четвертый плащ? По свидетельству Катрины, которой вполне можно верить, в тот пятничный вечер Луиза Ларден выходила из дома тоже в черном шелковом плаще. Но был ли это плащ, сшитый мэтром Вашоном, или это был другой плащ? Если это плащ Вашона, то почему комиссар отдал его жене? Тут какая-то загадка. Осматривая комнаты в доме Лардена, Николя плаща не нашел. Хорошо бы спросить Катрину, куда она дела этот плащ, или же…

Перебравшись по Новому мосту на противоположный берег, по улице Дофин он добрался до перекрестка Бюсси. Ему нравился этот квартал: когда он жил в монастыре кармелитов, он исходил его вдоль и поперек. При воспоминании об отце Грегуаре на душе у него потеплело, и он порадовался, что в воскресенье ему предстоит встретиться с отцом Грегуаром на званом обеде у Ноблекура.

Николя показалось невежливым беспокоить нотариуса в часы обеда, а потому он свернул на соседнюю улицу Бушри-Сен-Жермен. Он уже знал, что улицы, где находились парижские скотобойни, являли собой совершенно особый мирок, и постарался стать в этом мирке своим человеком. Тем, кто занимался ремеслом мясника, приходилось подчиняться целому ряду правил и уставов, сочиненных корпорацией, ревниво следившей за соблюдением своих прав и привилегий. Он с удивлением узнал, что цены на мясо устанавливались начальником полиции и зависели от стоимости живого скота. Меры веса и их эквиваленты строго контролировались администрацией. Николя довелось принять участие в нескольких делах по наведению порядка на мясном рынке. Полиция постоянно вела борьбу с незаконными торговцами, привозившими мясо неизвестно откуда. Мясники в один голос твердили, что у подпольных торговцев мясо ворованное, испорченное или от больных животных. Торговцы эти обвинения категорически отвергали, утверждая, что у них есть свои клиенты, ибо они торгуют дешевле, чем мясники, состоящие членами корпорации. Кроме того, нередко возникали мелкие конфликты между службами, подчиненными начальнику полиции, мясниками и клиентами. Вечная проблема довесков также будоражила население предместий и городскую бедноту. Продажа съедобных обрезков вместе с кусками, откровенно непригодными в пищу, постоянно приводила к столкновениям покупателей и продавцов.

Заметив стекавший под ноги и замерзавший буквально на глазах кровавый ручеек, Николя понял, что дошел до места. Толкнув калитку, он вошел в проход, заставленный столами для разделки мяса. В глубине располагалась бойня, шпарня и салотопня, а еще дальше стойла, где ожидали своей участи коровы и овцы. Мясники не только потрошили туши, но и торговали потрохами, всегда пользовавшимися спросом по причине их низкой цены.

Господин Депорж, к которому в надежде пообедать направился Николя, сдавал маленький зальчик торговке требухой. Поставив там несколько столиков и грубо сколоченных скамеек, мамаша Морель устроила трактир с домашними обедами. Она готовила кишки, требуху, обрезки, ножки, печень и легкие, и каждый раз по-разному. Николя заказал свой любимый рубец, но хозяйка, давно уже пребывавшая под обаянием молодого человека, сразу посоветовала ему отведать ее фирменное блюдо, а именно фрикасе из свиных ножек. Она делала его нечасто, ибо не имела права продавать свинину; торговать этим продуктом дозволялось только в мясных лавках. Чтобы ножки стали нежными, их долго отваривают в горшке, в большом количестве бульона, после чего мясо легко отделяется от кости. Затем кусочки приправляют мелко нарезанным лучком и обжаривают на сковороде с салом и растопленным сливочным маслом – до первого хруста. Потом поджарку мелко шинкуют и вновь обжаривают, несколько раз встряхивая сковороду. К измельченной поджарке добавляют половник бульона. Перед подачей на стол приправляют ложечкой горчицы, разведенной в кислом виноградном соке и уксусе, дабы получился льезон, и едят горячим. Хозяйка строго следовала рецепту, и, согласившись на фрикасе, Николя не пожалел; он дважды заказывал добавки. После сытной трапезы он почувствовал себя умиротворенным, согревшимся и готовым к встрече с нотариусом. Простая пища всегда вызывала в нем прилив энергии. Ему нравились обычаи и привычки простых горожан, и он, отправляясь гулять, с удовольствием смешивался с толпой, дабы понаблюдать нравы парижан. Из подслушанного меткого словца, подмеченной позы, подсмотренного жеста он, как из глины, лепил свой собственный образ; все, что во время этих прогулок впитывало его живое воображение, становилось неотъемлемой частью его обаяния, привлекавшего к нему людей, хотя он и не всегда должным образом ценил тех, кто по первому зову готов был служить ему верно и преданно.

Николя оказался прав, решив подкрепиться, перед тем как идти к нотариусу. Мэтр Дюпор принадлежал к той породе людей, которых не так-то просто заставить говорить. Он решительно отказался отвечать на вежливые вопросы Николя, касавшиеся состояния Декарта и о наличии у оного Декарта завещания, и даже посулил призвать своих клерков, дабы вышвырнуть наглого пришельца на улицу. Видя, что справиться с собеседником исключительно силой собственного авторитета не получится, Николя, смирившись, вытащил бумагу с подписью Сартина, после чего нотариус – с большой неохотой – поведал сыщику обо всем, что его интересовало. Да, господин Декарт обладал солидным состоянием, заключавшимся в землях и фермах, расположенных в Юрпуа и в Сен-Сюльпис-де-Фьевр, а также в ценных бумагах, выпущенных ратушей. Кроме того, он располагал солидной суммой наличности, размещенной у одного банкира. Да, он оформил завещание по всем правилам, и не так давно, в конце 1760 года. Согласно этому завещанию, его единственной наследницей является Мари Ларден, дочь комиссара Лардена.

Известие поставило Николя в тупик. Итак, незадолго до смерти Декарт почувствовал необходимость привести дела в порядок. И вместо того чтобы облагодетельствовать единственную родственницу, кузину Луизу Ларден, он остановил выбор на дочери комиссара, не связанной с ним никакими узами… От Декарта ниточка, без сомнения, тянулась к Лардену, подкинувшему Николя загадочную записку. И Декарт, и Ларден, покидая этот мир, адресовали живым загадочные послания. Почему Декарт составил завещание в пользу Мари Ларден, не имевшей к нему никакого отношения? Неужели этот старый развратник, вечно цеплявший личину святоши, попал под действие чар очаровательной и невинной девушки? А может, наоборот, неброская внешность скрывала преступную и страстную натуру Мари? Или Декарт решил обезопасить себя от покушения со стороны любовницы, чья ветреность и алчность не являлись для него секретом? Но ни в одном, ни в другом случае ничто не указывало на его готовность отойти в мир иной.

Пытаясь связать воедино попавшие к нему в руки нити, Николя перебрался на другой берег и поспешил в Шатле. Бурдо на месте не оказалось: он повез Семакгюса в Бастилию. Зато его ожидало заключение, составленное по результатам вскрытия тела Декарта. Согласно мнению производившего вскрытие Сансона, жертва была отравлена пирожными, начиненными мышьяком. Скорее всего, Декарт потерял сознание и упал, а потом его задушили, положив на лицо подушку. Николя не уставал удивляться, зачем преступнику понадобилось объединить два способа убийства, а затем, чтобы скрыть оба, инсценировать третий способ. Похоже, в этом деле маски надевали все, включая курносую; воистину, карнавал превращался в кровавый кошмар.

Выйдя из Шатле, он впервые после возвращения в Париж ощутил себя не у дел. В этот поздний час на город вместе с ночной мглой обрушился мороз, крепчавший с каждым часом из-за порывистого ветра. Николя позволил себе зайти в кондитерскую Сторера на улице Монторгей и устроил настоящую сладкую вакханалию, заказав сразу несколько любимых ромовых баб.

Войдя в дом господина де Ноблекура, он увидел Марион, хлопотавшую у плиты, где варился двойной бульон, который магистрат обычно выпивал перед сном. Сам Ноблекур ужинал где-то в городе. Николя отправился к себе в комнату. Разложив свой скудный багаж, он разделся и, протянув руку к окружавшим его со всех сторон книжным полкам, наугад взял одну из книг. Это оказалась поэма «Вер-Вер» Грессе [44]44
  Жан-Батист Грессе (1709–1777). Поэт и драматург, автор комической поэмы «Вер-вер» (примеч. автора).


[Закрыть]
. Он открыл ее, и в глаза ему тотчас бросились строчки:

 
«Ах! Звучное имя всегда носить опасно,
Безвестному счастливчику жить всегда приятней».
 

Николя горько улыбнулся. В голову опять полезли грустные мысли, вызванные письмом Изабеллы. Неожиданно он вспомнил элегантного молодого человека, увиденного им сегодня в зеркале мэтра Вашона. Логика подсказывала, что тем красавцем был он сам, но сознание отказывалось этому верить. Его новый облик искушал и одновременно таил угрозу. Николя отложил книгу и вытянулся на кровати. Свеча на прикроватном столике начала чадить. Длинная черная струйка поднималась вверх, к потолочным балкам, и на их блестящей поверхности постепенно образовалось черное пятно. Задумчиво обозрев пятно, он приподнялся, смочил слюной два пальца, загасил ими фитиль и снова лег, пытаясь сосредоточиться на мысли, упорно витавшей в его голове, но никак не желавшей складываться в четкий вывод. Пятно на потолке напоминало… Наконец-то! Перед глазами его предстало темное пятно на макушке черепа, найденного на Монфоконе. И, сделав очередное открытие, он заснул.

Воскресенье, 11 февраля 1761 года.

Субботний день Николя позволил себе посвятить блаженному ничегонеделанию. Он поздно проснулся и, воспользовавшись хорошей погодой, отправился бродить по городу. Он заходил в церкви, посетил Старый Лувр, полюбовался цитринами торговцев эстампами и картинами, а ближе к вечеру перекусил в таверне возле рынка. На обратном пути ему навстречу вылетела стайка мальчишек. С криками «Карнавал! вал! вал!» они несколько раз шлепнули его «крыской» [45]45
  Во время карнавала дети обычно метили прохожих куском материи, густо натертой мелом. Материю часто вырезали в форме крысы (примеч. автора).


[Закрыть]
. Чтобы отчистить костюм от мела, которым его перепачкали, пришлось прибегнуть к услугам чистильщика. Усталый, он вернулся домой, улегся на кровать и допоздна читал. На следующее утро он отправился к мессе в церковь Сент-Эсташ. Он с удовольствием вслушивался в звуки, гулко разносившиеся под ее высокими просторными сводами; казалось, где-то в невидимой вышине играет гигантский орган.

На улицу Монмартр он вернулся, когда время уже перевалило за полдень. Его сразу накрыла волна чарующих мелодий. На цыпочках он вошел в библиотеку Ноблекура, временно превращенную в музыкальную гостиную. Одетый в широкое домашнее платье с восточным рисунком, хозяин дома аккомпанировал на скрипке двум музыкантам. Одним из них – к удивлению Николя – оказался отец Грегуар; молодой человек не подозревал, что святой отец неплохо играет на скрипке. Второй, остролицый человечек в ярком блондинистом парике, видимо, был Бальбастр, органист из Нотр-Дам: он виртуозно вел партию на клавесине. Возле инструмента стоял Пиньо и передвигал свиток партитуры, ярко освещенный толстой свечой, вставленной в подсвечник с розеткой. Смутившись, что ему одному приходится исполнять роль публики, молодой человек тихо пробрался в кресло бержер, удобно в нем устроился и принялся с наслаждением внимать звукам музыки. Но вскоре внимание его переключилось на мимику музыкантов. Нахмуренные брови и пурпурное лицо Ноблекура, казалось, свидетельствовали о невыносимых страданиях, но когда музыкант за клавесином внезапно начинал импровизировать, почтенный магистрат звучно и одобрительно крякал. Поглощенный игрой, отец Грегуар выглядел еще более сосредоточенным, чем когда рассыпал порошки или разливал отвары у себя в монастыре; правой ногой святой отец отбивал такт. Бальбастр являл собой совершенный образ виртуоза. Пальцы его, окутанные пеной прозрачных кружевных манжет, летали по клавишам инструмента; в партитуру музыкант практически не заглядывал.

Соната для трио завершилась. Наступила долгая пауза. Ноблекур с тяжким вздохом стянул с себя парик и, вытащив из рукава большой платок, промокнул потный лоб. Тут он заметил Николя. Немедленно раздались приветственные голоса. Не скрывая радости от встречи с другом, отец Грегуар и Пиньо по очереди заключили Николя в объятия. Приветствуя Бальбастра, Николя постарался выказать все возможное почтение, кое безвестный молодой человек обязан оказывать знаменитости. А когда Ноблекур назвал его «доверенным лицом Сартина, юношей с большим будущим», он от смущения покраснел. Появление Марион и Пуатвена с вином положило конец всеобщему обмену любезностями. Гости расселись, и разговор принял общий характер. Привыкнув после концертов, куда они ходили вместе с Николя, обсуждать качество исполнения, Пиньо поинтересовался мнением друга о только что прослушанной сонате для двух скрипок и баса композитора Леклера [46]46
  Жан-Мари Леклер (1697–1764). Скрипач и композитор (примеч. автора).


[Закрыть]
. Не успел Николя открыть рот, как Бальбастр прервал их, затеяв ученый спор о басовых нотах, звучавших в аккомпанементе.

В библиотеку проскользнула Марион и что-то зашептала на ухо своему хозяину.

– Ну разумеется, – ответил Ноблекур, – ведите его сюда. И принесите еще один прибор для нашего друга, прибывшего без предупреждения.

В библиотеку вошел кавалер немногим старше Николя. Взмахнув шляпой, он непринужденно поклонился собравшимся и вручил сопровождавшему его Пуатвену шпагу. Подойдя к клавесину, он любовно провел рукой по его лаковой поверхности и устремил взор на общество. Несмотря на напудреный парик, его насмешливое лицо выглядело удивительно молодо. Густые брови, орлиный нос и изящной формы рот, в очертаниях которого просматривалась ироническая гримаса, приятно дополняли друг друга. Светло-голубой, почти белый фрак с блестящим шитьем напомнил Николя фрак, сосватанный ему Вашоном.

– Господа, рад представить вам господина де Лаборда, первого служителя опочивальни Его Величества [47]47
  Жан-Бенжамен де Лаборд (1734–1794). Первый служитель королевской опочивальни при Людовике XV, потом генеральный откупщик. Погиб на гильотине во время террора (примеч. автора).


[Закрыть]
.

Последовал новый обмен приветствиями. Даже Бальбастр попал под обаяние манер новоприбывшего. Услышав о должности, которую Николя занимал при начальнике полиции, Лаборд окинул его проницательным взором.

– Чем обязан, сударь, радостью принимать вас у себя? – спросил советник. – Вы редкий гость, и нам хотелось бы видеть вас почаще. Дружеские чувства, всегда питаемые мною к вашему отцу, теперь отданы вам. Этот дом ваш.

– Ваш слуга, сударь. Увы, у меня редко выдается свободный день. Но сегодня, когда я, наконец, свободен, я немедленно отправился к вам. Король отбыл с госпожой де Помпадур в Шуази. Мне следовало ехать с ними, но его величество по доброте душевной отпустил меня. А когда короля нет на месте, из Версаля все бегут. Последовав всеобщему примеру, я удрал из Версаля, явился к вам и намерен напроситься на обед.

Беседа оживилась. Пиньо, чья осведомленность в закулисье придворной жизни поразила Николя, сообщил ему на ухо, что именование служителя не должно вводить в заблуждение: де Лаборд очень важное лицо. Он являлся одним из четырех первых служителей королевской опочивальни, под его началом находились все внутренние службы дворца. И он обладал несравненной привилегией находиться в непосредственной близости от его величества, ибо по долгу службы ночевал в королевской спальне. Сам Лаборд никогда не опровергал слухов ни об особом расположении к нему короля, ни о своем богатстве, ни об участии в интимных ужинах в малых апартаментах. Наконец, довершая характеристику нового гостя, Пиньо добавил, что тот слывет другом маршала Ришелье, носившего звание первого дворянина королевской опочивальни.

С почтением взирая на человека, обладавшего правом вплотную приближаться к персоне короля, Николя пытался разглядеть некое особое отличие, каким, по его мнению, должен быть наделен обладатель сей привилегии. Выбравшись из любимого кресла, Ноблекур пригласил гостей пройти за стол.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю