Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

– А ваш номер телефона? Как вы мне его передали?

– Через твою преподавательницу по французскому. Она была убеждена, что ты будешь поступать на филфак.

Я начинаю закипать:

– Вы следили за мной, а мы все это время еле на плаву держались.

– Все было не совсем так.

– Но ушли-то вы! – Я уставился на самокрутку, которую пытался скрутить, но понял, что Элен смущена.

– Можешь мне тоже скрутить, пожалуйста?

– Крепкие.

– Как отцовские?

– У него рак легких. Я из-за этого решил с вами повидаться. Он не хочет лечиться.

Элен резко отвернулась к реке. Глубоко вдохнула и стала рассказывать спокойным голосом:

– Когда я встретила твоего отца, то это не было любовью с первого взгляда. Я полюбила его, когда увидела, что вы с ним совсем одни. Очень полюбила. Я была из буржуазной среды, но с вами мне сразу стало очень хорошо. Я любила твоего отца таким, каким он был. Любила его руки, поврежденные готовкой. Руки других мужчин я до такой степени никогда не любила. Мне нравилась его практичность, а еще то, что он многого не знал. Он так трогательно задавал какой-нибудь вопрос о книге или об авторе. Когда он чего-то не знал, то никогда не делал вид, что знает, как все вокруг.

– Но почему же тогда вы расстались?

Элен с болью посмотрела на меня:

– Я хотела, чтобы мы поженились. Не ради свадьбы, нет, я хотела тебя усыновить. Но твой отец не хотел. Хотя я подталкивала его к этому очень мягко. Он очень переживал из-за смерти твоей мамы. Вначале, когда ты звал меня мамой, я видела, что он и счастлив, и нет. Как-то он мне сказал: «Ты снова осветила мою жизнь». Но думаю, что из сумрака он так и не вышел.

– Из-за матери?

– Наверное, но не только. Он очень любил меня, но у него были свои скелеты в шкафу. Детство в Морване[99]99
  Горный массив в Бургундии.


[Закрыть], Алжир… Пусть он никогда об этом и не говорил.

– Почему у вас не было детей?

– Он больше не хотел детей. У него был ты.

– Короче, все из-за меня.

– Не говори так. Никогда. Он любит тебя больше жизни.

– Да, но любит неправильно.

– Как может, так и любит. Быть родителем – самое сложное в мире ремесло.

Наступает вечер, Элен исчезает за деревьями парка Шамар. Перед тем как уйти, она обнимает меня и шепчет:

– Если бы ты знал, как я по тебе скучала.

8

Осень, воскресенье. Мы сидим на покрывале на берегу реки. Ты оперся о ствол дерева. Я положил тебе под спину подушку. Ты не жалуешься. Твое тело пожирают метастазы. Врачи просто назначают тебе «успокаивающее», как они это называют. Ты хрустишь чипсами, запиваешь красным вином. Я купил курицу гриль.

– Папа, тебе какую часть?

– Как будто сам не знаешь!

– Крылышки и попку, значит.

– Одно крылышко.

Я чуть не сказал: «Тебе нужно хорошо есть». Глупость. У курицы сухое безвкусное мясо.

– И получше едали, да?

Ты надкусываешь крылышко, потом складываешь кости в бумажный пакет и берешь грушу. Чистишь ее и режешь.

– Хочешь четвертинку?

– Да, спасибо.

– Отличный фрукт – груша. Всю зиму можно хранить. – Ты издалека смотришь на речку и добавляешь: – Когда за плиту встанешь?

Я делаю большой глоток вина, чтобы не расплакаться. Я не могу ничего сказать. Меня душат эмоции. Ты это знаешь, хотя по-прежнему на меня не смотришь. Сидишь и качаешься из стороны в сторону.

– Смотри, там водяная крыса плывет вдоль берега. Знаешь, что из них получается отличный паштет? – Ты рассказываешь о водяных крысах, а жизнь летит в тартарары. – Брось в воду кости, пусть рыбы порадуются.

Я слушаюсь, как мальчишка.

– Когда будешь готовить курицу, всегда ставь латку в духовку. Лимон в гузку не забудь. Главное, постоянно поливать ее соком. – Ты откусываешь от груши и пожимаешь плечами. – Ладно, не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Ты же видел, как я готовлю, верно?

Я резко вскакиваю на ноги. Меня переполняют слезы и ярость. Я хочу заорать: «Как я буду без тебя?!» Я представляю, что ты скоро умрешь, что тебя больше не будет, слышу шум кастрюль в семь утра, который никогда уже не будет таким же, как раньше. Как пить без тебя кофе? Как чистить овощи? Как обжаривать лук? Как делать паштет? Как без тебя орать: «Осторожно, картошка пригорает!»? Нам уже вместе не пробовать зельц, и потом ты не закуришь свою последнюю за день сигарету.

Я широко шагаю по берегу. Ярость сменяется какой-то странной радостью. Ты только что передал мне эстафетную палочку, вот так, между невкусной курицей и пакетиком покупных чипсов. Дал добро. Так просто, как «передай соль» или «переверни блинчик». Невероятно. Но это и правда ты, ты и правда сказал, что я могу быть поваром. Ты поднимаешься, идешь к воде. Стоишь ко мне спиной:

– Сядь, сынок.

Самое ужасное, что я опять слушаюсь.

– Помнишь свою Всемирную энциклопедию?

– Да.

– Ты все время сидел, уткнувшись в эти книги. Я был рад, что купил их тебе. И очень гордился тобой, тем, что ты знаешь.

Молчание.

– А теперь их читаю я. Постоянно. В жизни столько не читал. Кто бы мог подумать, что придется заболеть, чтобы начать чему-то учиться. Поэтому я хотел, чтобы ты окончил школу.

– Папа, но ведь у тебя золотые руки.

– Золотые, но бедные… Когда ты кладешь еду в тарелку, никто тебя не видит. Когда еле успеваешь на кухне, никто не слышит. Люди просто едят. И всё.

– Неправда. Люди приходят в «Реле флери» попробовать твой зельц и говядину по-бургундски. Все знают, что «Реле флери» без тебя – ничто. Кстати, если бы ты захотел, у нас бы уже была мишленовская звезда.

Ты улыбаешься:

– Нет великих поваров, есть великие рестораны. «Реле флери» – просто забегаловка у вокзала.

– Неправда! Даже у братьев Труагро, у которых три звезды, есть свое фирменное блюдо. У них эскалоп из лосося под щавелевым соусом[100]100
  Фирменное блюдо братьев Труагро, предложенное в 1960 году, ставшее символом «новой кухни». Готовится в рекордные 25 секунд.


[Закрыть], а у тебя слоеные пироги.

Ты смеешься:

– У тебя всё просто!

– Это упрек?

– Что ты! Ведь это я сомневался, что тебе удастся и учиться в университете, и постигать это чертово ремесло.

– А сейчас?

– А сейчас ты умеешь и то и то. Только ты знаешь, что будет дальше. Знаний бесполезных не бывает.

Я зажигаю конфорку и ставлю греться воду. Насыпаю твоей ложкой кофе. Во дворе урчит мопед Люлю. Смотрю на часы – семь тридцать. Чищу морковь и лук для бульона, собираюсь готовить сладкую телятину. Мои руки – это твои руки, когда я кладу куски мяса в кипящее масло. Мои глаза – это твои глаза, когда я смотрю, как оно начинает золотиться. Я думаю, как ты, когда добавляю сколько нужно вермута и бульона. Люсьен удивляется, когда я прошу его попробовать.

– Поперчить бы еще, – предлагает он.

– Почему отец больше ничего не пробует?

– Думаю, вкус перестал чувствовать.

– То есть?

– Он такого не говорил, конечно. Но после смерти твоей матери и особенно после ухода Элен… Я видел, что что-то не так, ему все невкусно.

– И как он поступает?

Люлю закусывает губу, как будто собирается сказать какую-нибудь глупость.

– Ты его знаешь, он всегда соль ладошкой мерил. А остальное – на глаз. Ну и иногда спрашивал: «Люлю, ты пробовал?»

– А ты пробуешь?

– Неа, только вид делаю. Он никогда не ошибается.

Каждый вечер в шесть тридцать я отношу наверх две тарелки супа, мы вместе едим. Ты очень любишь суп с картошкой и кресс-салатом. Ты рассказываешь мне о «Столпах неба» Бернара Клавеля[101]101
  Французский писатель.


[Закрыть]. Эту книгу я прочитал взахлеб, когда был подростком; теперь ее читаешь ты. Ты поражен тем, что писатель поместил действие своих книг в знакомые тебе места. Ты рассказываешь мне о Вьей-Луа, деревне в лесу Шо, куда ты ходил собирать грибы и ловить гольянов[102]102
  Род пресноводных рыб семейства карповых.


[Закрыть].

Я зря поставил кресло в кухню, ты никогда сюда не приходишь. Предпочитаешь сидеть на заднем дворе. Тебе нужен свежий воздух. Но ты никогда не говоришь со мной или с Люсьеном о стряпне.

Как-то я купил на рынке пару отличных кур. Я решил приготовить их по дижонскому рецепту, но мне хочется узнать, какой рецепт у тебя, сколько ты кладешь горчицы и твердого сыра.

Ты даже не поднимаешь головы, уткнулся в книгу:

– Я уверен, у тебя отлично получится.

Ты предпочитаешь поговорить о «Хозяине реки». Опять Бернар Клавель. Я стою перед тобой, руки опускаются. Тебе даже новое блюдо не интересно попробовать. Я ввожу в меню скумбрию в соевом соусе с имбирем и плов, который научил меня делать Амар. Но я не уверен, что это правильно, потому что завсегдатаи не приходят в «Реле флери» за чем-то экзотическим. Люсьен погружается в задумчивость, когда видит, что я возвращаюсь с коробкой, полной специй, или когда я вдыхаю ароматы аниса и укропа. Ты пробуешь скумбрию, тыкаешь вилкой плов. Я наблюдаю за тобой, стоя у плиты. Когда ты приносишь мне пустую тарелку, то чуть заметно улыбаешься. Теперь вместо сигареты ты заканчиваешь обед шоколадным муссом. Ты все же внимательно рассматриваешь новые блюда, которые я тебе готовлю, но ничего не говоришь. А потом утыкаешься обратно в книгу или в телевизор, где по каналу «Арт» показывают документальные фильмы.

Я вспоминаю, как ты задавал Элен разные вопросы, пока она проверяла тетради или готовилась к занятиям. Сейчас ты наконец можешь утолить свою жажду знаний. Не знаю, стал ли ты другим, или же просто я по-настоящему тебя узнал. Я повторяю твои движения и следую твоим советам, когда использую твои «орудия», как ты говоришь. Вначале я делал это неумело. Ладонь и пальцы скользили по ручке, которую держала только твоя рука. Когда я так мучаюсь, Люлю никогда мне не говорит: «Твой отец сделал бы так-то и так-то», он говорит: «Сделай-ка вот как».

Вечером после закрытия ресторана я мягко толкаю дверь в твою комнату. Ты просишь, чтобы я зажег лампу на прикроватной тумбочке. Спрашиваешь, почему я не хочу быть поваром у какого-нибудь русского миллиардера.

– Ты бы миллионы зарабатывал. Превратил бы «Реле флери» в «Реле шато».

Мы хохочем. Я знаю, что ты боишься, что однажды я пойду спать туда, где спал ты, около плиты. Чем дальше, тем дольше я остаюсь у тебя в комнате. Ты как те дети, что боятся остаться одни в темноте и висят на родительской шее, когда надо уже ложиться спать. Иногда из-за морфия ты забываешься и видишь кошмары. Но когда наступает утро, когда у тебя есть силы, ты хочешь, чтобы мы погуляли хотя бы еще немного. Я усаживаю тебя в машину, ставлю песни Мишеля Дельпеша, и мы едем походить по дороге вдоль канала. Ты мне показываешь руины, заросшие плющом и колючим кустарником. Рассказываешь, что когда-то тут был кабачок, куда ты ходил есть жареных пескарей и танцевать с мамой.

Накануне Рождества ты хочешь поехать на кладбище. Мы заезжаем в цветочную лавку. Я покупаю белые розы. Когда я возвращаюсь в машину, ты шепчешь:

– Не эти, я же тебе сказал – рождественские розы.

Я возвращаюсь за морозником. Ты внимательно смотришь на цветы. Как будто думаешь, что скоро они украсят вас с мамой. Очень скоро.

Эпилог

– У тебя такие же руки.

– С чего вы взяли?

– Такие же пятна темные, ладони красные.

– Это ожоги, горячая плита, кастрюли…

– Я знаю.

Я делаю омлет. Элен берет меня за руку. У меня из рук падает вилка.

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Послушай, не бойся.

Я чувствую, как она ведет мою руку по столу.

– Открывай.

Я узнаю кожаный переплет. Это тетрадь с рецептами. Я оборачиваюсь, как будто ты стоишь у меня за спиной.

Элен улыбается:

– Он хотел, чтобы я отдала ее тебе, когда все будет кончено. Я позвонила ему после нашей с тобой встречи. Мы долго говорили.

Я медлю. На самом деле тетрадь всегда была со мной. Ты отнял ее у меня, но тем самым только усилил мое желание научиться твоему ремеслу, которое так не хотел мне передавать. Я снова начинаю взбивать яйца.

– Как он вам ее передал?

– Тебе это важно?

– Да. – Венчик повисает в воздухе. – Нет, не важно.

Я часто представлял, что нахожу тетрадь, что с ума схожу от радости. Сегодня же я спокойно продолжаю жарить омлет. Наконец я открываю тетрадь на первых страницах, где Элен записывала рецепты. Потом почерк меняется и остается таким до самых последних страниц. Ты записал все рецепты, начиная с фрикаделек, клубничного варенья и заканчивая рагу из ягненка. Каждое название подчеркнуто. Все ингредиенты тщательно перечислены. И время приготовления. Даже комментарии есть: «Когда будешь покупать артишоки, выбирай поменьше размером и лучше всего матового белого цвета».

На каждой странице есть частичка тебя. Твоя первая утренняя затяжка, чашка кофе; молчаливость – только Люсьен понимал, что за ней стояло; твоя щедрость: именно поэтому ты никогда не стал богатым; твоя скромность: ты никогда не хвастался приготовленным блюдом; твое умение спасти положение, когда все заказывали одно и то же или когда что-нибудь подгорало; твое воображение, благодаря которому ты из ничего мог придумать настоящий шедевр; твое уважение к еде: от крошки хлеба до дорогого сморчка; твое упорство: работа с семи утра до одиннадцати вечера и ни одной жалобы.

– Он не отдал вам свой карандаш?

– Отдал. Держи.

Я сжимаю старый карандаш. И на первой, чистой странице вывожу:

«Хорошая кухня – это воспоминание о ней». Жорж Сименон.