Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Часть третья

1

– Тебе отец про мою настоящую мать рассказывал?

Кажется, этот вопрос совершенно не удивляет Габи:

– Никогда.

– А с Элен ты был знаком?

– Так себе. Знаешь, твой отец всегда был жутко занят, так что мы с ними редко виделись, с вами всеми вообще редко виделись.

Габи посматривает на меня, крутя сигарету, как будто хочет сказать: «Давай спроси еще что-нибудь».

– А какой была Элен?

– Красивой. Очень. С огоньком, как говорится. Учительница французского и литературы, представь себе. Но перед нами никогда не выпендривалась. И к тому же обожала твоего отца.

– А меня?

Габи молчит, собирается с мыслями:

– Она тебе была как мать.

– Почему тогда она ушла?

– Никто не знает. Кроме твоего отца.

– Почему он никогда ничего мне не рассказывал?

– Потому что люди вообще скрытные. Обычно. Знаю только, что, перед тем как уйти, она твоему отцу сказала, что «он больше никогда о ней не услышит».

Я резко поднимаюсь. Изо всех сил бьюсь головой о дуб. Впиваюсь ногтями в его кору так, что выступает кровь. Оборачиваюсь, иду за ножом. Я хочу вскрыть себе вены, подрезать, как куриные ноги. Я вспоминаю о букете роз на мраморной плите, о волосах моей мамы – Элен, – о том, как она обнимала меня, когда я приходил утром к ней в комнату. Вспоминаю, как ночью падающий с ног от усталости отец убирает на кухне. Я хочу умереть. Габи отнимает у меня нож. Я поднимаю камень и рассекаю себе бровь. Течет кровь. Я ничего не вижу, красная вязкая жидкость попадает в рот. Габи сбивает меня с ног. Он видел, как из горячего танка спасались люди, как безмолвно умирали солдаты, держась за вспоротый штыком живот, он видел их больными, видел их серые лица, когда они днями мерзли в стоящей колом гимнастерке. Он видел кровь всех цветов – ярко-красную, черную, гранатовую, когда она стекала на снег по ружью и сапогам. И этот человек, видевший всё, усадил меня, обнял за плечи и вытащил носовой платок, чтобы вытереть мне лоб. Я плачу. Он накрывает ладонью мою руку. Его ладонь теплая и шершавая.

– В чем ты виноват, сынок? Не думаешь, что на твою долю и так много чего выпало?

Я пожимаю плечами.

– Ты же не дурак. Не безрукий. Ну, кроме техники. – Он смеется. – Скоро аттестат получишь. У тебя вся жизнь впереди. И, поверь, она очень быстро проходит. Не проживи ее зря, делай то, что хочешь, а не то, что хотят другие. Просто с отцом надо полегче. Знаешь, ему ведь тоже непросто пришлось. Мы не шиковали. Кстати, ты умеешь варить яйца в мешочек?

Конечно, я умею варить яйца в мешочек.

После случившегося я о матери больше не говорю. Мне стало легче. У Габи с Марией я готовлюсь к выпускным экзаменам. Мария будит меня в пять тридцать, нежно проведя рукой по щеке:

– Вставай, волчонок.

Я слышу, как она идет на кухню. Хотя на дворе май, утром довольно прохладно. Она зажигает огонь. Ставит чайник. Я открываю глаза, ворочаюсь. Подсчитываю – до экзаменов еще четыре недели. Именно Габи пришла в голову мысль, чтобы я готовился у них. До этого мы с тобой сходили на кладбище.

Ты положил мне руку на плечо:

– Я уверен, что она твой ангел-хранитель.

На кухне шумит чайник, пахнет кофе. Я одеваюсь, натягиваю кеды. Открываю дверь – на земле иней. Я обхожу дом и встаю на свое обычное место напротив леса, чтобы облегчиться. Направляю струю на щавель. Об ноги трется кошка, вернувшаяся с ночной прогулки. Иногда она приносит птичку или мышь. Я возвращаюсь, присаживаюсь к столу. Мария ставит на стол большую чашку с кофе, варенье, кладет пару гренков, масло. Я рассматриваю свои тетради и учебники, лежащие на другом конце стола, где всегда сидит кошка. Еще я привез с собой поваренную книгу «Бокюз у вас на кухне»[72]72
  Поваренная книга Поля Бокюза, французского шеф-повара мирового класса. Бокюз известен в том числе тем, что в 1970-х годах основал направление «новой кухни», основанное на качестве и естественности продуктов питания.


[Закрыть], это первая книга, которую я сам себе купил. В «Реле флери» я прячу ее под кроватью. Я знаю, что ты ненавидишь напечатанные рецепты. Вечером я смотрю, как готовить селедку в уксусе и белом вине, яйца божоле[73]73
  Блюдо из яиц-пашот с соусом из красного вина.


[Закрыть] и мраморный кекс[74]74
  Мраморный кекс готовится с добавлением не менее трети какао.


[Закрыть]. У Марии и Габи книгу можно спокойно оставлять на столе, хотя есть вероятность, что рецепт горячей колбасы окажется интереснее, чем изучение техники работы на заводе. Я прилежно читаю конспекты, в которых ничего не понимаю, и надеюсь, что на экзамене меня всего этого не спросят. Я идеально готовлю соус «бешамель», но совершенно не способен объяснить, что такое штепсельный разъем.

Габи с Марией пьют кофе в постели, а потом он усаживается напротив меня и завтракает. У меня тут практически армейский режим. Я занимаюсь с шести до десяти утра, потом с часу до четырех и еще один час после ужина. В перерывах я постоянно с Габи или же готовлю на кухне. Вчера после обеда мы зарезали кролика. Я не знаю никого, кто бы так методично и любовно к этому относился. Когда он вынимает кролика из клетки, то гладит по шерстке и шепчет его имя. У всех кроликов есть имена. Этого звали Троцкий. Еще у Габи есть петух Бакунин и утка по имени Жорес[75]75
  Утка названа в честь Жана Жореса – французского политического деятеля, социалиста и борца против колониализма.


[Закрыть]. Все они закончат свои дни в кастрюле.

– У нас им неплохо жилось, травы и сена завались, не считая тушеных овощей зимой, – перечисляет Габи, вытаскивая из кармана сук ясеня, которым оглушает Троцкого.

Потом он подвешивает кролика за задние лапы и пускает кровь. В миску стекает тонкая красная струйка. Габи всегда повторяет:

– Да, как в нас самих-то душа держится.

Вот он освежевал кролика, положил на блюдо и накрыл полотенцем.

– Здесь покоится товарищ Троцкий, – торжественно говорит Габи и несет блюдо Марии.

Та вскрикивает. Она кричит на него по-русски. Он обнимает ее за тонкую талию и покрывает поцелуями. Еще Мария изъясняется по-русски, когда они занимаются любовью. Однажды мы ходили в лес, и я спросил Габи, почему у них нет детей. Он перестал точить пилу и ответил: «Мария много пережила». Я вздрогнул от того, с какой яростью он запустил пилу.

Мария с любовью смотрит на меня:

– Помочь?

Я отрицательно мотаю головой. Я делаю смесь из лаврового листа, тимьяна, лука-порея и добавляю немного любистка[76]76
  Многолетнее травянистое растение. Придает блюдам грибной аромат.


[Закрыть]. Отрезаю толстый шмат сала.

– У вас есть сечка, Мария?

– Что? – удивляется она.

– Ну сечка.

Габи смеется:

– Ну чтобы сечь.

Мария поняла, что мы дурака валяем.

– Два придурка, – надувается она, – не можете просто сказать «шинковка»? Вечно французы всё усложняют.

Габи точит нож. Он всегда говорит: «Делай что хочешь, а ножи должны быть наточены». В машине он возит с собой остро заточенную, как бритва, саперную лопатку. Я читал, что во время войны такие использовали при контактном бое.

Я режу на разделочной доске печень, легкие и сердце кролика, смешиваю с петрушкой и чесноком. Перекладываю в миску и еще раз перемешиваю, добавив рюмочку самогона, который гонит Габи. Он настаивает его на терновых ягодах, которые мы собираем после первых заморозков, а еще у самогонки миндальный вкус. Габи гонит из всего, что растет поблизости, – из яблок, груш, бузины, вишни… Чтобы получить литр самогона, надо, например, собрать не одно ведро слив. Каждое утро он выпивает «капельку», как он говорит, добавляя себе самогона во вторую чашку кофе. А еще он из остатков вина делает уксус. Который я добавляю в миску со свежей кроличьей кровью. Габи толкает меня в бок, пока я перемешиваю мясо.

– Подойдет? – говорит, протягивая запылившуюся бутылку.

Алокс-кортон[77]77
  Бургундское вино.


[Закрыть] тысяча девятьсот семьдесят второго года.

– Не слишком ли шикарно для рагу?

Габи наклоняется ко мне и шепчет:

– Планка высока, так что смотри, не проколись.

Я подогреваю вино. Присыпаю мукой куски крольчатины и добавляю сало. Вливаю кипяток, чтобы равномерно смешать все ингредиенты. Добавляю горячее вино, приправы и неочищенный чеснок. Ставлю кокотницу на край плиты, чтобы мясо потомилось.

– Не туда, там слишком горячо, – подсказывает Мария.

Она похожа на тебя: тоже с закрытыми глазами может сказать, какой температуры плита. Сколько раз ты предлагал мне дотронуться до чугуна, чтобы понять, где надо подогреть, а где, наоборот, чуть убавить жару.

Тут, в деревне, все знают, что Люлю нравятся мужчины. Когда Габи вернулся с войны, то узнал, что их отец побил Люлю, когда застал в компании с одним парнем в лесу. Мать умоляла Габи не обсуждать это с отцом. Тот как раз собирал картошку в саду. Габи подошел к отцу, его голос звенел: «Люсьен мой брат. Если еще раз поднимешь на него руку, будешь иметь дело со мной. Не посмотрю, что отец». У того увлажнились глаза. Он побаивался сына, который вернулся с войны уверенным в себе и способным за себя постоять, и прошептал: «У меня в семье педераст». – «И что? Что, лучше бы он в концлагере подох?» Отец опустил голову и принялся рассматривать картошку.

Я достаю куски крольчатины из кокотницы, фильтрую жидкость и снова ставлю на плиту, добавив печень, легкие и сердце. Осторожно помешиваю, оценивая на глаз густоту получающегося соуса. Габи макает в соус кусок хлеба, пробует, щурится и произносит:

– Пища богов.

Помню, как ты говорил мне: «Делать соусы – самое чудесное занятие». Когда в детстве я наблюдал, как ты готовишь креветочный соус-биск, мне это казалось сродни волшебству. Креветки в кокотнице становились ярко-красными, а ты в это время учил меня мелко шинковать овощи, которые потом добавлял в блюдо. Но сначала ты их давил скалкой, служащей тебе мялкой. Помидоры, белое вино, гвоздика, можжевеловые ягоды и душистый перец превращались в пыль и томились на медленном огне часа три. Соус-биск загустевал, а затем ты его процеживал через дуршлаг конической формы. И, конечно, добавлял сливок. Ты давал мне пробовать получившееся чудо. А сейчас я просто горд, что Марии и Габи понравилось рагу.

Я знаю, что если позвоню тебе, чтобы рассказать об этом, ты начнешь спрашивать, как идет подготовка к экзаменам. У нас с тобой не принято говорить о том, что напрягает. Я так к этому привык, что совершенно растерялся, когда однажды в классе учитель спросил меня, чем я намерен заниматься после выпускных экзаменов. Я запрещал себе говорить о кухне, потому что боялся, что ты об этом узнаешь. Инженерные школы[78]78
  Инженерные школы – самые престижные вузы во Франции. В них готовят высокопрофессиональных специалистов в областях инженерного дела, управления, экономики, образования и культуры. Поступить в такие школы можно только на конкурсной основе.


[Закрыть] тоже можно было исключить, поскольку я был абсолютным нулем в технике. Так что я растерялся до такой степени, что вызывающе ответил: «Чем угодно, только не тем, чем я тут занимаюсь». Остальные ребята от хохота на парты повалились.

Если бы я тебе описал эту сцену, ты бы сразу взвился: «Так себя не ведут». Габи же сказал, что я рисуюсь. Когда я повторяю пройденный материал, он листает учебники, сидя рядом с кошкой на коленях. Он ничего не понимает в химии, но требует, чтобы я говорил ему разные определения. Зато в механике он разбирается гораздо лучше меня, хотя никогда этому не учился. Ему достаточно посмотреть на чертеж, чтобы понять, как устроено сцепление. «Ну ничего же сложного, все же логично», – повторяет он. Когда он видит, что я уже не могу, то предлагает пойти прогуляться. Говорит, чтобы я надел сапоги, потому что мы пойдем по топи за черемшой.

После полудня постоянно дождит. По небу бегут тяжелые тучи. Габи заглушил мотор в старом, заросшем дроком песчаном карьере. Мы продираемся сквозь подлесок из березняка и ясеня. Габи не любит протоптанных троп. Мы идем с ним в никуда по тропинкам, известным ему одному, но никогда не теряемся. Пересекаем широкую поляну, потом кучу канав со стоячей водой и гниющими листьями. Габи останавливается у зарослей вереска на холме, у подножия которого течет ручей. Мы переходим его, прыгая с камня на камень. Я осмеливаюсь:

– Куда мы идем?

Габи не оборачивается:

– А ты как думаешь?

Мы идем вдоль ручья, тот становится все шире, и видим издалека опушку леса, а до нее – зеленеющее пастбище. Габи прижимает к земле колючую проволоку, чтобы я смог перешагнуть. Мы проходим по густой траве. На луг это не очень похоже, несмотря на пасущихся телят, которые отходят при нашем появлении. На поляну тоже, хотя место окружено дубками. Под сенью высоких деревьев стоит амбар, к нему мы и направляемся. Он почти развалился. Там, где, по всей видимости, был сеновал, обвалилась крыша. Мы присаживаемся на каменную плиту, на ней выгравированы цифры – 1802.

– Это дата постройки, – объясняет Габи.

Я добавляю:

– И дата рождения Виктора Гюго.

Он хлопает меня по плечу:

– Такой же анархист, как и мы, да?

– Слушай, сюда просто так не попадешь.

– Да, но это и к лучшему. Амбар сослужил нам хорошую службу во время войны. Здесь собирались местные партизаны.

– А немцы за вами не следили?

– Не то чтобы. Мы всегда кого-нибудь вперед посылали убедиться, что все тихо. Ну и в конце уже немцам было не до этого, у них в городе делов было невпроворот.

Я обстругиваю ветку лещины и втыкаю в землю, как стрелу.

– Лучше веточки строгать, чем всякое железо ворочать, да? – подает он голос.

Я смеюсь. Габи пристально смотрит на меня, погрузившись в свои мысли, а я выстругиваю новую ветку.

– Ты все так же хочешь быть поваром?

Я закусываю губу и киваю.

– И тебе еще учиться надо, несмотря на все то, что ты уже знаешь?

– Совершенствоваться надо. В техникуме или в ресторане. Но отец будет против.

Габи тщательно сворачивает самокрутку.

– Ты у него спросил?

– Нет, но он будет не согласен, я знаю.

– Сынок, ты с ним похитрее. Сдашь экзамены, отца против себя не настраивай. Запишись[79]79
  Во Франции в большинство вузов студентов принимают по записи, без конкурса.


[Закрыть] куда-нибудь для вида, пусть думает, что ты на учителя учишься, например. А сам – в ресторан какой-нибудь, еще поднатореть. И увидишь, все будет как надо.

Происходит что-то необычное – здесь, на камне, прогретом весенним солнцем. Как будто этот человек с деревенскими замашками только что указал мне мой путь. В этот день мы сказали друг другу больше, чем мой отец за все воскресенья на берегу реки.

Габи берет сигарету, которую я пытаюсь скрутить:

– Ну и уродство, дай-ка сюда.

2

Ты становишься самым щедрым в мире отцом, когда все ученики приходят к нам праздновать получение аттестата. Я меняю бочку разливного пива, которое выпили за секунду, наливаю в бесконечные стаканы блан лиме[80]80
  Традиционный аперитив, состоящий из белого вина и лимонада.


[Закрыть]. Ты решаешь отварить картошку в мундире и подать ее со всеми видами сыра, которые только у нас есть. Мы пьем, едим, объедаемся, флиртуем, нас рвет, и мы снова напиваемся. Ты носишься по кухне, забыв на краешке плиты дымящуюся сигарету. Делаешь сорбет с миндальным печеньем.

Люлю подходит к барной стойке налить себе стакан ледяной воды и говорит:

– Совсем с ума сошел твой отец, никогда его таким не видел.

Мы пьем за наш «Реле флери». Даже на вокзале железнодорожники поднимают бокал. На праздник пришли преподаватели, жандармы… Для них ты открываешь шампанское.

Корин сидит на террасе с такими же отличниками, как она. Осенью она идет в математический лицей в Лионе. И ребята, с которыми она беседует, тоже. Я подношу им фужеры с шампанским. Играю роль официанта, прислуживающего золотой молодежи. Отличная роль. Как сказал бы Габи, я «прыгнул выше головы». Это про Корин. Я смотрю на нее, и она кажется мне фарфоровой куколкой. Спрашиваю себя, как меня вообще допустили к ее телу. И вдруг понимаю, что чувства могут исчезнуть, а сердце остаться целехоньким. И уже во вторую очередь отдаю себе отчет в том, что мозги в жизни тоже что-то значат.

Корин поднимает голову:

– Что будешь делать после лета?

Я выпил довольно много пива и еще шампанского из горла. Хочется валять дурака. Подходит мой приятель Бебер, от него просто разит пивом. Он поступит в Политехнический, как некоторые из друзей Корин, но мотоцикл не забросит и будет заходить ко мне поздно ночью перекусить консервами.

Мы с ним целуемся и орем:

– Поженимся и заведем ребенка!

Уже три часа утра. Даже герань на террасе притомилась. Но в «Реле флери» по-прежнему много народу. Ты пьешь пиво, стоя у входа. Смотришь на террасу. Видишь, как целуется молодежь, улыбаешься. Мне кажется, что ты счастлив.

Ты хлопаешь в ладоши:

– Так, а теперь луковый суп!

Я хочу тебе помочь, но ты возражаешь:

– Нет, оставайся с друзьями.

Ненавижу тебя. Ты не хочешь, чтобы я совал свой нос на кухню. Я же теперь с аттестатом, я теперь крутой. Почти с высшим образованием. Конец фартукам. Конец ведрам с картошкой, запахам копченой колбасы и лука на моих руках. Конец походам в техникум со старой армейской сумкой. Ты чуть не купил мне кейс и туфли с кисточками взамен моей сумки и старых, исчерченных ручкой ботинок. Я хочу напоследок разозлить тебя посильнее, пока не обуржуился, как ты того желаешь. Я хватаю ключи от мотоцикла Бебера. Давлю на газ, мотор рычит. Я уже хочу переключить на первую скорость, как кто-то железной хваткой удерживает меня за шею и вынимает ключи. Я узнаю узловатые пальцы Люсьена. Он встает у руля и грустно на меня смотрит:

– Хватит, Жюльен.

На следующий день у нас всех похоронный вид, мы литрами пьем кока-колу, чтобы хоть как-то прийти в себя. Нам предстоит забрать вещи из раздевалки. Мы решили сжечь наши синие рабочие халаты во время огромного барбекю на берегу реки. Я с трудом открываю дверцу своего шкафчика, она вся погнулась, так я ею хлопал. Вынимаю штангенциркуль, ключи и напильник, кладу в сумку. Провожу рукой по верхней полке. Натыкаюсь на сложенный вдвое листок в клеточку. Открываю. Кто-то написал печатными буквами «Элен» и номер телефона. Я раз десять перечитываю имя и повторяю цифры. У меня жутко болит голова. Пересчитываю цифры. Да, это номер телефона. Меня охватывает паника. Я боюсь потерять листок. Быстро переписываю номер в тетрадь. Я стою столбом среди своих металлургов, а они орут песни и дубасят ногами по шкафчикам. Кто-то пихает мне скомканный порножурнал. Все орут, когда я выбрасываю его в мусорное ведро. Говорят, что похмелье мне явно не к лицу.

Я иду по улице. Там сначала рекламный щит, а потом телефон-автомат. Садовник, которого я часто вижу, пропалывает клубнику. Он поднимает голову. Может ли он представить, что видит меня в последний раз? На секунду мне хочется попрощаться с ним, но в голове мысли только об этом чертовом телефоне-автомате, дверь открыта, заходи не хочу. У меня есть однофранковая монетка. Я тереблю ее в кармане, потом вытаскиваю, чтобы убедиться, что она и правда однофранковая. Я еще раз смотрю на номер и не знаю, как поступить. Я боюсь услышать ее голос, боюсь его не узнать. Уже больше десяти лет прошло, как она ушла. Ни слова мне не сказав. Десять беспросветных лет. Позвонить ей – значит постучаться в дверь к незнакомому человеку, что подтирал мне задницу, одевал, кормил и обнимал, а потом исчез. И тут у меня проснулась совесть. Я иду назад. Там, под рекламным щитом, садовник снова разгибается и наблюдает за мной. Неужели я так странно себя веду? Я снимаю трубку, она пахнет затхлостью и табаком. Я глубоко дышу, но пальцы не слушаются, когда я пытаюсь набрать номер. Я вешаю трубку. Провожу пальцем по сердцу, которое кто-то нацарапал на металлической панели телефона-автомата. Снова снимаю трубку, но мое собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Монетка вываливается из автомата. Я смотрю на нее, держу на ладони. С судьбой не шутят. Мектуб. Орел – звоню, решка – нет. Я высоко подбрасываю монетку. Она падает на землю. Решка. Мне этого мало. Пусть произойдет чудо. Подбрасываю еще раз. Орел. Один-один. В третий раз я трясу монетку в кулаке, как игральные кости. Решка. Мектуб – сегодня я ей не звоню.

В воскресенье мы обедаем с Марией и Габи, празднуем получение аттестата. Я сижу в машине, держу на коленях куст клубники и кокотницу с кок-о-вен[81]81
  Петух в вине, классическое французское блюдо.


[Закрыть]. Я второй раз в жизни вижу тебя в белой рубашке, первый раз ты так оделся на родительское собрание в девятом классе. Мы едем по лесной дороге, и ты рассказываешь, что ростки папоротника можно есть как спаржу. Я чуть не сказал «Попробуем?» – но вовремя спохватился. Я часто боюсь говорить о планах на будущее, вдруг не сбудутся. Но в этот раз дело не в суевериях. Просто я не могу представить себе, что у нас с тобой одно будущее на двоих, ведь стряпне там, по твоему мнению, места нет.

Габи и Люсьен уже потягивают аперитив. Смеются:

– Ну что, не зазнался еще?

Ненавижу. А Габи еще и подначивает:

– Знаешь, как Бокюз говорит: «У меня целых два бака, один с холодной водой, другой с горячей»[82]82
  В оригинале – игра слов: во французском языке слово «bac» имеет значения «аттестат о среднем образовании» и «бак».


[Закрыть].

Мария обнимает меня, громко чмокает и прижимается мокрой щекой.

Пришла мать Габи и Люсьена:

– Поздравляю вас.

Эта старушка с лицом как печеное яблочко прошла две войны и из кожи вон лезла, чтобы воспитать двух сыновей – какое еще «вас». Ужасно. Я в три глотка осушаю «Понтарлье», мне его протягивает Габи. Меня мутит. Я пью вторую бутылку. Потом третью. Никто не делает мне замечаний, я ведь герой. Я быстро пьянею, голоса начинают звучать глухо. Все время кто-то говорит: «Голова!», «Ты первый у нас с аттестатом», «Зазнаешься теперь». Мария кладет мне самые большие сморчки в сметане, которые она приготовила. Ты выбираешь для меня лучшие куски петуха. В мой стакан все время подливают. Габи открыл бутылку романе-конти[83]83
  Бургундское вино.


[Закрыть] моего года рождения, которую достал через своих бывших сослуживцев. Среди общего шума я постоянно ищу его глазами. Он об этом знает и подмигивает, как будто хочет сказать: «Ну что, парень, ты у нас вундеркинд? Только дурака не валяй, сделай, как договорились».

Ты рвешь клубнику, Габи открывает шампанское. Все чокаются. Холодное шампанское и пузырьки придают мне сил. Габи пытается мне помочь:

– Куда теперь?

Все на меня смотрят.

– Пойду на филфак. – Я сам удивлен тому, как спокойно звучит мой голос.

Ты переворачиваешь ягоду в тарелке. Хотя ты и важно говоришь: «Прекрасно, сын мой», тебе сложно скрывать, как ты разочарован. Ты видишь меня инженером в конструкторском бюро. Чтобы я чертил поезда или самолеты или новую модель «пежо». Ты бы с гордостью говорил всем в ресторане: «Мой сын – инженер в Сошо». Вместо этого я буду корпеть над книгами и, кто знает, может быть, когда-нибудь стану преподавателем, как Элен. Ты слишком скрытен, чтобы показать, что думаешь о ней, но я уверен, что она все еще в твоем сердце. И я, конечно, не говорю тебе, что рассчитываю на то, что меня возьмут работать в какой-нибудь ресторан.

Вы с Габи пьете самогонку, ты пытаешься казаться веселым. Я решаю полежать на лугу перед домом. Номер телефона Элен не дает мне покоя. Я переписал его еще на одну бумажку, которую сейчас вытаскиваю из кармана. У меня кружится голова. Предположим, она снимет трубку. Что ей сказать? «Это Элен, я правильно попал?» или «Это я, Жюльен», «Здравствуйте, Элен» или «Мама, здравствуй!» А вдруг она повесит трубку, как только меня узнает, или скажет: «Извините, вы ошиблись номером»? Или я вообще буду молчать, побоюсь рот раскрыть. А может, она скажет:

«Жюльен, я так долго ждала твоего звонка». Потом помолчит и – «Расскажи о себе». Нет, я бы не хотел, чтобы она со мной так говорила: «Расскажи о себе». Так говорят, когда делают вид, что другой человек нас интересует. Вообще, на самом деле, может, нам будет нечего друг другу сказать. Я вежливо извинюсь, повешу трубку и брошусь из телефона-автомата вон.

3

Я уже целую вечность торчу на почте. Проверяю каждую строчку телефонного справочника, ищу номера, заканчивающиеся на шестьдесят, как у Элен. Позвонить ей я так и не решился, поэтому пытаюсь узнать, где она живет, и надеюсь, что в справочнике она есть. Рядом на школе бьют часы. Полдень, почта закрывается. Служащий, который видел, что я все утро провел, уткнувшись в справочник, подходит и говорит:

– Наизусть учите?

Я краснею как помидор. Бормочу:

– Нет, ищу один телефон.

Почтальон с важностью предлагает:

– Можно посмотреть. Что там у вас за цифры в руке?

Я протягиваю ему бумажку. Он улыбается:

– Это не в Кот-д’Оре. Это номер телефона в Ду, возможно, в Безансоне.

Я уже представлял, как приеду к Элен в Дижон, и вот теперь приходится искать ее в Безансоне. Не думал, что я настолько терпелив. Наконец я нахожу привязанный к номеру адрес: фамилия не ее, имя мужское. Меня как ножом ударили. Она вышла замуж, детей, наверное, завела, а у нас после ее ухода ничего не изменилось. Отец никого не встретил, а моя настоящая мать уж точно не думала, что умрет. Элен нас предала. Я прихожу в ярость, когда думаю об этой чертовой буржуйке-всезнайке, которая ни разу к плите не подошла. Я ее презираю. Я буду учиться на филолога, хотя не в рубашке родился. И буду ходить на занятия не в плаще от Burberry, а в военной куртке, которую мне подарил Габи.

Ты выглядишь таким жалким, когда я захожу на кухню. Мне все кажется жалким – бумажные скатерти на столах, запах пастиса и табака, старые кастрюли, шаркающие шаги Люсьена, душ рядом с кухней, забитые вещами комнаты наверху, крашеные завитые волосы Николь, которая одевается во все черное с тех пор, как ее Андре погиб в автомобильной аварии. А Элен, наверное, живет себе в свое удовольствие в Безансоне. Ее дети ходят в выглаженных клетчатых бермудах, обруч в волосах, отложной воротничок, по воскресеньям – игра в бридж, благотворительные распродажи, горные лыжи в Швейцарии, Лазурный Берег летом. Я прихожу в себя, когда ты спрашиваешь:

– Ты еще не записался на факультет в Дижоне? Пора уже, нет?

– Нет, я поеду учиться в Безансон. – Само вырвалось. Как будто я всегда жил в Безансоне, хотя ни разу там не был.

Название города как будто мне знакомо, когда я произношу его вслух, но я видел город только по региональным каналам. Там сумрачные улицы, старые каменные дома. Я представляю себе комнату под крышей; кучу книг вместо мебели; доску на козлах вместо письменного стола; матрас, брошенный на потертый ковролин…

Ты не особо удивлен. Что Дижон, что Безансон, какая разница, до обоих городов полчаса езды. Но все-таки:

– Почему в Безансон?

Я достаточно веско отвечаю:

– Потому что там родился Виктор Гюго.

Тебя впечатляют мои знания. Я начинаю тебя ненавидеть, когда ты вот так себя ведешь. Я стараюсь убедить себя, что поеду в Безансон вовсе не потому, что там живет Элен. Я просто хочу понять, что тогда произошло, а потом оставлю ее в покое. Я купил в книжном план города и набросал, что нужно будет сделать: записаться на филфак, найти комнату, начать ходить на занятия и только потом посмотреть, где она живет.

Я в поезде. Курю легкие сигареты, представляю себя захватчиком города. Рядом со мной лежит рюкзак, который я собрал, как бывалый солдат. Там спальный мешок, белье, туалетные принадлежности и снедь на случай осады – колбаса, фрукты, сухари, две банки консервированного паштета и лимонный кекс. Ты дал мне кучу наставлений, протянув два чека на предъявителя и несколько купюр. Посоветовал, чтобы я засунул деньги в обувь, потому что «всякое может случиться». Я обещаю тебе, что проведу ночь в гостинице, куда ты позвонил и забронировал мне номер. Я спрашиваю себя, как бывший сержант, расхваленный Люсьеном, превратился в курицу-наседку.

Когда я выхожу на вокзале Виот, Безансон оказывается совсем не похожим на то, каким я его себе представлял. Это утопающий в зелени город, вокруг холмы, излучина Ду[84]84
  Один из левых притоков реки Соны.


[Закрыть]. Я иду по улице Баттан, стоит свежий осенний день. Несколько шагов, и я чувствую себя как дома в этом разношерстном рабочем квартале. Тут с самого утра стоит гомон – в арабских забегаловках, барах, магазинчиках и мастерских. Я сажусь на террасу кафе. Мне все кажется просто великолепным – кофе, который подают в маленьком стаканчике, запах курицы гриль, серый цвет старых каменных стен…

В приступе энтузиазма я спрашиваю у хозяина кафе, не сдает ли кто-нибудь комнату. Люди за барной стойкой оживляются, потом об этом говорит весь дом, потом вся улица. Один мужчина подходит ко мне, протягивает запястье, которое я трясу в приветствии, потому что руки у него выпачканы белой краской. Он сдает комнату на последнем этаже над собственной мастерской. Можно пойти посмотреть. Я несколько оглушен тем, как стремительно развиваются события. Жизнь кажется такой простой, главное – решиться. Комната на седьмом этаже, туда ведет прекрасная деревянная лестница, которая становится все уже и уже. Хозяин говорит, что он столяр, и сразу переходит на «ты».

– Увидишь, у нас по-простому, но чисто.

Комната находится в самом конце коридора, там же и туалет. Как будто мы на корабле, из фильма «Краб-барабанщик»[85]85
  Фильм французского режиссера Пьера Шендерффера, являющийся экранизацией одноименного романа (1977).


[Закрыть], так тут узко. Место есть только для кровати и приставленного вплотную к стене стола. Чтобы сесть за стол, надо перешагнуть через стул. Обстановку дополняют умывальник и платяной шкаф. Через форточку пробивается солнечный луч, ласкающий покрывало в цветочек. Приятно пахнет мастикой. Я мысленно проделываю путь из этого курятника вниз, на улицу. Здесь я чувствую себя свободным, немного отшельником. Хозяину чек не нужен, а если я заплачу наличными, то могу не давать задаток. Я протягиваю ему купюры. Теперь я у себя дома. Забираюсь с ногами на кровать, чтобы взглянуть в окно на старую черепицу бесконечно тянущихся домов. На трубе каркают вороны. Я несусь на улицу, быстро иду к мосту Баттан, под которым коричневеют воды Ду. Гуляю по набережной, дохожу до парка Шамар. Сажусь под деревьями и отрезаю себе кусочек колбасы. Я еще никогда так не ел – один, прислонившись к стволу, слушая, как в отдалении урчат машины. Здесь мне ни на секунду не приходит в голову мысль об Элен, хотя, наверное, и она тут бывает. Я привыкаю к городу, хрустя сухарями.

Во второй половине дня я иду записываться на филфак на улице Межван. Здесь пахнет старыми книгами и натертым воском паркетом. У меня в кармане аттестат и черная ручка, чтобы заполнить документы. Я выпиваю пару пива в университетском баре, и меня еще больше охватывает энтузиазм: я – одинокий корсар. Вечером я трачу пятифранковую монетку, звоню тебе. Да, отныне я студент, да, в отеле буду ночевать, ты же понимаешь, комнату найти далеко не просто. Нет, не знаю, когда приеду домой. Я чувствую, что ты расстроен. Ты снова говоришь мне, чтобы я не оставлял деньги в номере, потому что «никому нельзя доверять». Я вешаю трубку и смеюсь.

В аудиторию в виде амфитеатра я вхожу одним из последних. На лестнице у меня кружится голова. Я сажусь на последний ряд. Тут в основном девушки. Мне это непривычно после нашего класса грубых металлургов. У некоторых девчонок на ногтях лак. Все мне кажется утонченным.

Преподаватель – рыжеволосый мужчина в костюме. Он с нами здоровается, как будто мы расстались накануне. Раскрывает красную кожаную папку и начинает читать лекцию. Речь идет о «Сиде» Корнеля. Я ни слова не понимаю из того, что он рассказывает, ни разу не остановившись. Его слова теряются в невыносимом шушуканье зала. Я не в состоянии конспектировать. И завидую высокому брюнету, который сидит передо мной и исписывает страницу за страницей. Слева от меня смеются, перешептываясь, две девицы. Одна из них проводит по волосам, намекая, что на преподавателе якобы надет парик.

Я спрашиваю себя, что я тут забыл. Вспоминаю о высоких облетающих деревьях в парке Шамар, об осенних грибах. Представляю, что мы сидим с Габи в грабовой аллее под орешником. Он бы говорил мне, что рад, что я выбрал Безансон, потому что этот город – средоточие социалистов-утопистов и здесь жил Шарль Фурье[86]86
  Французский философ и социолог.


[Закрыть]. Он бы рассказывал о забастовке часовщиков в мастерских «Лип» в 1973 году, о боях боксера Жана Жослена, выходца из простой безансонской семьи, ставшего чемпионом Франции и Европы во втором полусреднем весе в шестидесятых годах. В Далласе в 1966 году он чуть не стал чемпионом мира. Мы бы с Габи нашли целую поляну лисичек. Пришла бы Мария и села бы на колени к «своему мужчине». Мне стало бы хорошо.