Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Жаки Дюран
ВЗЛОМЩИК УСТРИЦ

Вся моя жизнь – всего лишь рецепт, с удачными ингредиентами и не очень.

Пьер Ганьер, шеф-повар

Часть первая

1

Я не могу оторвать взгляд от твоих рук, покоящихся поверх больничного одеяла. Они прозрачны, как папиросная бумага. Похожи на корни, упавшие в лоно ручья. Я помню, какими они были живыми и теплыми, и их нисколько не портил торчащий вбок искореженный указательный палец на одной из них. Ты смеялся, называя себя «королем ожогов». Конечно, у тебя в кармане фартука всегда имелась какая-нибудь прихватка, но ты забывал о ней, когда нужно было моментально снять с огня сковороды, в которых ты пальцами переворачивал телячьи отбивные и филе окуня. Ты обжигался, но не обращал на это внимания, опуская пальцы в кипящее масло или руками подцепляя с противня румяные пирожки.

Ты говорил, что, обжегшись во второй раз, всегда забываешь о первом, дескать, этому ты научился у одного старого булочника, когда был еще пареньком и ходил у того в учениках. И ты смеялся, позволяя мне трогать твои застарелые шрамы. Еще мне нравилось играть с верхней фалангой твоего указательного пальца, узловатой, как виноградная лоза, и я хотел, чтобы ты снова и снова рассказывал мне историю о том, как получил травму. Ты говорил, что был тогда не старше меня. Сидел за столом, куда твоя мама только-только поставила мясорубку, чтобы приготовить фарш для мясного террина[1]1
  Кушанье из овощей, мяса или рыбы, нечто среднее между запеканкой и паштетом. Здесь и далее – прим. перев.


[Закрыть]. Ты обожал эту чугунную штуковину, и мать, закладывая в нее кусочки свинины, разрешала тебе крутить ручку. Но однажды она куда-то ушла, и ты засунул в мясорубку указательный палец. Нужно было бежать за доктором, тот жил за городом, а потом ехать с ним обратно на его колымаге. Врач осмотрел твой палец. В то время никто и не думал, что врача можно о чем-то спрашивать. Он велел твоему отцу выстругать из тополя две дощечки. Ты крепко стиснул зубы, когда доктор фиксировал между ними твой палец. Потом он скрутил дощечки фланелевым кушаком твоего отца и ушел, пообещав наведаться к вам через месяц.

Когда он снял дощечки, верхняя фаланга на твоем указательном пальце, таком розовеньком, торчала влево. Доктор сказал, что палец удалось спасти, но теперь, по всей видимости, тебя не возьмут в армию. Твой отец нахмурился и заявил, что ты, как все, пойдешь служить. Рассказывая мне об этом много лет спустя, ты качал головой и вздыхал: «Знал бы он, что я потом более полутора лет буду тянуть лямку в Алжире».

Ногтем своего деформированного пальца ты скреб донышки кастрюль, говоря, что так очень удобно вычищать труднодоступные места. Я помню твой указательный палец на ручке ножа, на кондитерском мешке… Ты всегда так старался, как будто выпускной экзамен сдавал. А сейчас я приподнимаю этот палец, и он кажется мне таким легким и крохотным, как куриная косточка. Мне часто хотелось нажать тебе на палец, чтобы он выпрямился. Сейчас я от одной этой мысли прихожу в ужас. Нет, я не могу так с тобой поступить! И даже если бы ты уже умер, я бы не сделал такого. Потому что я до сих пор помню, как кто-то в начальной школе рассказывал историю про отца одного нашего приятеля, похоронных дел мастера. Он попытался выпрямить ногу покойника, когда того обмывали. Однако истончившаяся из-за рака нога сломалась, и похоронных дел мастера выгнали.

Я снова касаюсь твоих рук. Я бы так хотел, чтобы ты ими пошевелил, хотя бы чуть-чуть. Но они похожи на деревянные лопатки, которые ты развешивал над плитой после приготовления с их помощью картофельных драников. Я ищу в прикроватной тумбочке туалетную воду, которую подарил тебе на Рождество, – «Pourunhomme»[2]2
  Для мужчины (фр.).


[Закрыть] марки Caron. «Увидите, для месье в его возрасте очень подойдет», – сказала мне продавщица на Лионском вокзале.

Утром двадцать пятого декабря я побрил тебя, и ты задержал мою руку со словами:

– Это что такое?

– Пахучка.

– Никогда не пользовался.

Ты согласился, чтобы я капнул тебе пару капель на шею, но проворчал:

– Повар не душится. А то нос испортишь и вкусовые рецепторы. – Принюхался и бросил: – Чего я только ради тебя не сделаю!

Я смачиваю ладони туалетной водой и осторожно массирую тебе руки.

Три дня назад после работы мне не спалось. Я решил прокатиться на своем фургончике в центр города. Закурил «Кэмел» и поставил песню «No Quarter» Led Zeppelin, «Твой шум», как ты говорил. Ночь была холодной, улицы пустынными. Я уже было собрался поехать выпить пива в кофейню «Ла Пэ», но вдруг мне захотелось увидеться с тобой. Я погнал к больнице, ввел код на домофоне отделения паллиативной терапии, полученный от Флоранс, дежурной медсестры. Коридор был погружен в оранжевый полумрак. Сквозь приоткрытую дверь в палату в свете ночника я увидел забавную игру светотени, которую ты создавал руками, лежа с закрытыми глазами. Ты потирал руки, как будто готовил песочное тесто для лимонного пирога из раздела «Десерты» в твоем меню. Потом ты раздвигал пальцы и резко щипал воздух. Может быть, ты старался убрать с пальцев прилипшие кусочки теста? Я присел на край кровати и, глядя на твои руки, прошептал:

– Папа, ты не растерял мастерства.

Ты не ответил, но я очень надеялся, что ты меня услышал. Я почувствовал приближение мягких шагов.

– Что он делает? – тихо спросила сестра Флоранс, входя.

– Тесто замешивает. Я думал, что песочное, а на самом деле хлеб. Видите, снимает налипшие на пальцы кусочки.

– Его движения прекрасны.

– Когда он покинет нас?

– Это решать только ему.

2

Этим вечером у меня в ушах все еще звучат слова сестры Флоранс. Сегодня суббота, у нее выходной день. До того как ты три недели назад впал в кому, вы с ней много беседовали о стряпне. Ты описывал ей свои любимые блюда – яйца в мешочек со сморчками в молодом вине и персики в сиропе. Она была в восторге от твоего рассказа о приготовлении кнелей из рыбного фарша. Ты отрицательно качал головой, когда я говорил, что она заигрывает с тобой, чтобы ты раскрыл секреты рецептуры.

– Ни ей и никому, – вот что ты повторял, посмеиваясь.

Флоранс относится к тебе с искренней нежностью. Я чувствую, она переживает из-за того, что ты надолго остаешься в одиночестве. Она закрывает глаза на мое поведение вот уже полгода – с момента твоей госпитализации.

– Жрать невозможно! – заявил ты, когда тебе в первый раз принесли больничную еду.

Тогда я притащил тебе «перекус», как ты того потребовал. Аккуратно расстелил красную клетчатую скатерть на кровати. Я готовил то, чего тебе хотелось, – картофельный салат из тертого сельдерея, запеченную ветчину, селедку в масле с картошкой, паштет. И обязательно приносил увесистый кусок сыра – конте 24-месячного созревания, эпуас, сен-марселен. Ты даже попросил иль флотант[3]3
  Десерт, состоящий из меренги и английского крема.


[Закрыть], а потом заявил, что я положил туда «слишком много ванили». А еще я пронес в рюкзаке «капельку винца» и стакан. Ты заказал красного, терпкого, с фруктовыми нотками.

Перед тем как твое сознание нарушилось, я в очередной раз притащил тебе перекусить – яблочное пюре с чуточкой корицы и лимонной цедры. Ты уже не мог разговаривать. А потом уже ничего и не ел. Тебе вливают смесь гипновеля и скенана, седативного препарата и морфина. А ведь ты всегда говорил: «Если когда-нибудь ты узнаешь, что мне кранты, всё закончится быстро». Я и представить не мог, как долго ты будешь умирать.

Как-то вечером я спросил Флоранс:

– Почему он так цепляется за жизнь?

Она очень долго молчала, а потом ответила:

– Может быть, он оставляет вам время попрощаться?

Меня смутила эта фраза, и с тех пор она не дает мне покоя. Иногда я чувствую вину из-за того, что ты в коме. Я говорю себе, что ты не можешь уйти, потому что я переживаю, страдаю и заставляю страдать тебя. Как-то, наклонившись, я хотел сказать тебе на ухо: «Папа, уходи, если хочешь», но не смог.

Я приподнимаю больничную пижаму, чтобы протереть твое тело туалетной водой, и вижу, как испещрена сосудами кожа, – кажется, что кровь уже не бежит по венам. Ты умрешь сегодня ночью. Такая уверенность появилась у меня утром во время приготовления слоек с мясной начинкой для праздничного ужина к Дню святого Валентина. Завсегдатаи заказали эти слойки, потому что ты всегда подаешь их на 14 февраля.

Приготовив слоеное тесто, я разделил его на две части, раскатал и вырезал кружочки для слоек. Затем сделал фарш, начинил им слойки и смазал их желтком. Однако, когда я вытащил противень из духовки, результат меня разочаровал: слойки недостаточно поднялись. Я не знал, нужно ли еще подержать их в духовке. Мне хотелось бы, чтобы ты был рядом и помог советом. Я открыл окно, закурил сигарету, потягивая кофе; утро было туманным и морозным. Я понял, что ты больше никогда не вернешься и не поможешь мне на кухне.

Ты учил меня готовить не по рецепту. Вернее, не так, как это преподают на курсах. Ни тебе записей, ни количества, ни состава, и я должен был стараться все делать на глазок, следуя за твоим рассказом. Когда ты говорил «положи соли», я переспрашивал: «Какой соли? Сколько?» Ты сердито закатывал глаза, тебя раздражали мои вопросы. Ты резко хватал меня за руку, сыпал мне в ладонь немного крупной соли:

– Вот так, кладешь в ладошку, чтобы измерить количество. Это же несложно, так можно все отмерить.

Когда ты произносил «столовая ложка муки», я должен был сам догадаться, с горкой или без. Мне никогда не удавалось добиться от тебя, сколько времени должно готовиться то или иное блюдо. Ты сердился:

– У тебя есть нож и глаза на месте. Этого совершенно достаточно, чтобы понять, готово или нет.

Тем утром, варя креветки, я снова задумался о том, куда ты мог спрятать тетрадь с рецептами. Я часто думаю об этой тетради. Иногда, когда я думаю о готовке, тут же всплывает мысль о тетради. Как-то я раздумывал, чем бы начинить запеченную курицу, и вдруг вспомнил, что иногда ты фаршировал ее кусочком сыра пети-сюис. Перед глазами встала картинка из детства – воскресенье, вы с мамой полулежите в кровати. Она покусывает карандаш, у нее на коленях тетрадь. Я чувствую, как тебя раздражают вопросы, которые мама тебе задает, хитро постукивая пальцами по чашке с кофе:

– Ну, шеф, что там с фаршем для курицы?

Ты закатываешь глаза. Ты ненавидишь, когда тебя называют «шефом». Упираешься взглядом в свою чашку и бормочешь:

– В куриную жопку надо засунуть кусочек сыра.

Сколько раз я вспоминал, как ты это делаешь, пока в сомнениях смотрел на свои кастрюли! Сколько раз я пролистывал в уме твою тетрадь, стоя в одиночестве у плиты! Я вижу ее в руках у матери, вижу кожаный переплет, а внутри – четким почерком записаны ингредиенты, время готовки, способ приготовления, вкус. Я всегда ненавидел соус бешамель[4]4
  Базовый соус французской кухни на основе муки, масла и молока.


[Закрыть], поэтому хотел научиться готовить его по написанному на бумаге рецепту, а не смотреть, как это делаешь ты.

А вместо этого в один прекрасный день ты вышел из себя и куда-то спрятал тетрадь.

3

Сегодня вечером я отправился забрать Люсьена, чтобы ему не пришлось добираться до нас на своем мопеде. Переживая из-за твоей болезни, он постарел, ему все тяжелее работать на кухне. Он согнулся, как ивовый прут, а ведь раньше всегда стоял у твоих духовок с прямой спиной. Я никогда не слышал, чтобы ты называл его помощником. Ты говорил «Люлю», «мой Люлю».

Люсьен – тихоня, но сегодня, сидя в фургончике, он спросил:

– Ну как он?

Я ответил:

– Стабильно.

У меня не хватило смелости сказать, что ты умрешь этим вечером. Ты для Люлю – вся жизнь, ты же знаешь.

Он надел фартук и переобулся. Долго смотрел на слойки. Увидел трюфель, который я хотел натереть прямо перед подачей. Я спросил, почему он улыбается.

– Помнишь, какую рожу скорчил старик, когда ты добавил трюфель ему в тесто? Он тогда заявил, что от его рецепта ничего не осталось и что ты только деньги на ветер пустил.

Я никогда не видел, чтобы ты готовил что-нибудь с трюфелями. «За ними слишком далеко ехать, да и дорого. И потом, трюфели любой вкус забивают», – повторял ты. Ты всегда готовил только со сморчками. За ними ходил Люлю и приносил их тебе целыми корзинами.

Однажды мне показалось, что я нашел твою чертову тетрадь с рецептами. Люлю прикорнул на заднем дворе, ты уехал набрать вишен для пирога. Я рылся в сумках, повешенных с двух сторон на мопеде Люлю, и среди грязных полотенец увидел выглядывающий край кожаной обложки. Я уже собирался вытащить ее из сумки, как появился Люлю.

– Что потерял, парнишка? – спросил он совершенно спокойным голосом.

Я почувствовал, что краснею. Я не мог соврать Люлю, он был слишком честным, слишком скромным. Я выдохнул:

– Мне кажется, что там папина тетрадка.

Люлю велел, чтобы я все вытащил из сумки. Это оказалось старой обложкой, в которую были засунуты аккуратно сложенные газетные листы.

– Я их использую, когда надо завернуть рыбу после рыбалки, а еще овощи и грибы, – объяснил он.

Я так и остался стоять у мопеда. Я не мог сказать Люсьену, что постоянно думаю о тетради с момента, когда отец хотел сжечь ее в печи. Закрывая сумку, Люсьен мягко произнес:

– Забудь, а то старик с катушек слетит.

Люсьен звал тебя стариком еще тогда, когда вам было по двадцать лет и ты был сержантом в вашем подразделении в Алжире. На кухне ты никогда ему ничего не приказывал, не было надобности. Так же как Люлю читал твои мысли, когда ты осматривал скалы в поисках алжирских партизан, он угадывал, когда тебе не нравился какой-нибудь соус, и у него всегда было под рукой немного масла и муки, чтобы загустить его, если потребуется.

Этим вечером я оставил его готовить гужеры[5]5
  Выпечка из заварного теста с сыром. Формируется в виде шариков.


[Закрыть]к аперитиву. Мне хотелось, чтобы он почувствовал себя как можно более свободным. К тому же Люсьену нравится опекать Гийома, начинающего повара, которого он научил готовить гужеры по своему рецепту. С этим пареньком Люсьен на удивление разговорчив. Он показал ему, как с помощью ложки придать изделию круглую форму. К слову, ты со мной никогда не был так терпелив.

Перед открытием ресторана мы перекусили. Люсьен с Гийомом доели куриное мясо, оставшееся после приготовления фарша. Я съел один гужер. Мне захотелось выпить вина. Я спустился в подвал и выбрал вино, которое мне подарил ты, – бутылочку бургундского вин де л ’анфан Жезю. Люсьен пристально на меня посмотрел. Тогда я принес три красивых бокала.

– Попробуй, – сказал я Гийому, – хорошее вино.

Как бы я хотел, чтобы ты был с нами и увидел, как мы с Люсьеном разложили на тарелках выпечку. Гийом нагрел тарелки. В центр мы положили мои слойки с мясным фаршем, по бокам – гужеры и соус. Я потер трюфель. Хлоя, молодая женщина, иногда подрабатывающая у нас официанткой, медлила перед тем, как поставить тарелки на поднос. Я спросил у нее, не боится ли она обжечься. Она ответила, что нет, просто засмотрелась: никогда раньше не видела таких красивых слоек, в ресторанах, где она работала, использовали покупное тесто и консервированную начинку. Я вспомнил, как ты говорил, что «здесь мы все готовим сами, иначе ни о какой кухне не может быть и речи».

В девять тридцать вечера я ушел, пока Люсьен, Гийом и Хлоя заканчивали работу. Я медленно поехал в больницу. На улице стоял такой туман, хоть ложкой ешь. Я присел на скамейку в парке и закурил. Вспомнил, как золотистые листья блестели в лучах октябрьского солнца, когда я вывозил тебя на прогулку в инвалидной коляске. Ты наорал на меня, когда я закурил сигарету:

– Хватит уже! Ты же видишь, во что я из-за этого превратился.

Я спросил у тебя, почему ты постоянно курил сигареты без фильтра – «Житан», первую – с утренним кофе на кухне, а последнюю – в одиннадцать вечера, когда вытирал плиту. Ты прошептал:

– Так я держался.

Я знал, что лучше в эту тему не углубляться.

Когда я вошел к тебе в палату, я уже знал, что это наш последний вечер. Я закончил протирать тебя туалетной водой. Постарался привести в порядок то, что осталось от твоих волос после химиотерапии. Я знаю, что на последнюю химию ты согласился только ради меня, надеясь, что выиграешь у смерти еще пару недель. Но я сержусь на себя за то, что тебе пришлось опять страдать от этих ужасных лучей в больничном подвале. Я дотрагиваюсь до твоего рта – он похож на сухую корочку. Я смачиваю тебе губы капелькой бургундского вина, еще немного наливаю в стоящий на прикроватной тумбочке стакан. Говорю:

– За тебя, папа. – И выпиваю залпом.

Вино обжигает мне внутренности, они горят тем сильнее, чем становится слабее твое дыхание. Я вспоминаю о первом стаканчике вина, который мы выпили вместе. Мне было, наверное, лет десять. Однажды воскресным серым январским утром мы поехали в Корголуэн. Ты всегда ездил туда на виноградник к одному виноградарю, который басил и картавил. У каждой бочки вы останавливались и пробовали вино. Виноградарь разговорился, а ты едва пару слов из себя выдавливал после того, как отпивал глоточек. Потом мы присели на какое-то бревно. Ты взял с собой очень твердый козий сыр и хлеб. Мне сразу понравился вкус пино нуар, так подходящий к пряному сыру.

На стене у тебя в палате часы показывают десять тридцать. Я снимаю обувь, старый коричневый вязаный свитер, присаживаюсь на краешек кровати и обнимаю тебя: – Знаешь, пока они ели слойки, такая тишина стояла! Только ножи стучали. Ни крошки не оставили. И ты был прав по поводу трюфелей: они во всех блюдах не к месту, может быть, только в омлете нормально. Без тебя в моей стряпне не будет никакого смысла, и вкуса тоже никакого не будет. Ты научил меня всему, без слов научил. Теперь ты можешь уйти, папа. Мы прожили вместе отличную жизнь, даже если это было заметно и не каждый день. Я люблю тебя и всегда буду любить. Как маму – люблю и всегда буду любить.

Твоя грудь приподнимается в последний раз. Я целую тебя и натягиваю простыню тебе до подбородка. Выхожу в коридор, закрываю за собой дверь в палату и тихо говорю дежурной сестре:

– Все кончено.

На улице меня до костей пробирает холод. Я спрашиваю себя, как будет тебе там, в замерзшей земле.

Люсьен ждет меня на кухне, читает газету, опершись о рабочую поверхность стола. Я повторяю:

– Все кончено. – И разливаю по стаканам остатки бургундского.

Машинально выдвигаю ящик стола. Как будто найду там твою тетрадь. Но вижу только одинокую упаковку бумажных носовых платков. Значит, ты унес все рецепты с собой в могилу. Глядя в пустой ящик, понимаю, что тебя больше нет.

4

Воскресное зимнее утро, мне, наверное, лет пять. Сквозь ставни пробивается яркое солнце. Ты спускаешься на цыпочках, но деревянная, ведущая на кухню лестница скрипит под твоими шагами. Ты раздуваешь угли в печке. Большая кастрюля звякает о край раковины, ты ее наполняешь водой, тебе всегда нужна горячая вода, когда ты готовишь. Сколько тебе ни говори, что для этого есть чайник, нужно, чтобы вода чуть кипела на плите. «Чуть кипела, а не бурлила, – поучаешь ты. – Кипяток что угодно испортит». Потом раздается рев кофемолки. Ты ненавидишь фабричный кофе, который подают в ресторане. Тебе нужен твой «крепкий черный кофе», как ты говоришь. Смесь арабики и робусты, от этого кофе горчит и отдает горелым. Ты всегда так его варишь – на целый полк – в большом металлическом кофейнике. Он стоит на плите, пока поздним вечером ты не выпьешь последнюю чашку и не пойдешь спать. Только ты можешь пить такой кофе, «крутой, как правда», усмехается Люсьен, когда заваривает себе чай.

Когда запах кофе проникает на второй этаж, я поднимаюсь с постели. Бегу к вам в комнату, потому что хочу убедиться, что мама еще спит. Но на самом деле я боюсь, что кровать пуста и мама ушла. Каждый раз какое-то странное чувство страха сжимает мне грудь. Но ведь еще накануне она мне говорила «я люблю тебя», а я крепко обнимал ее, лежа в кроватке. Мне всегда надо крепко-крепко прижать ее к себе, а потом уже спать. Вечером мама пахнет кремом «Нивея», тем же, которым она мажет мне щеки, если на улице очень холодно. Ты бросаешь из комнаты:

– Спокойной ночи, малыш! – А вчера вечером ты добавил: – Завтра вместе приготовим бриошь[6]6
  Сладкая булка из сдобного масляного теста на дрожжах.


[Закрыть]?

Я весело крикнул:

– Да!

Мама прошептала мне на ухо:

– Ты мне дашь поспать завтра утром, поросенок?

И этим утром я осторожно толкаю дверь и вижу прядь волос цвета красного дерева в зазоре между одеялом и подушкой, в которую мама зарылась с головой. Папа свистит внизу.

У меня есть любимая игрушка, потрепанный медвежонок, я беру его на кухню, а потом приходишь ты.

– Встал уже, – говоришь, притворяясь, как обычно, удивленным. – Убери игрушку от огня. Ты и так ему уже ухо сжег. Проголодался?

Я отрицательно мотаю головой. Ты берешь меня под мышки и сажаешь на стол рядом с плитой. Металлическая поверхность холодит попу через пижаму. Ты наливаешь себе немного кофе половником, который сразу кладешь на место. Мне нравится это легкое и аккуратное движение. Кофе еще не сварился, и ты облокачиваешься на стол рядом со мной. Опускаешь нос в чашку и вдыхаешь аромат. На ощупь находишь свою пачку «Житана». Вытаскиваешь одну сигарету и оббиваешь об стол. Чиркаешь зажигалкой, проводя колесиком себе по ляжке, и глубоко затягиваешься, так чтобы дым попал в легкие. Не знаю почему, но мне достаточно прикоснуться к твоей теплой ладони, чтобы полюбить этот немного звериный запах табака.

Ты тушишь сигарету и хлопаешь в ладоши, скомандовав:

– Теперь бриошь!

Вытаскиваешь кубик дрожжей из ящика под окном. Мне поручается раскрошить их в миску, куда ты уже налил молока. Я нюхаю эту смесь, и от кисло-сладкого запаха кружится голова. Он немножко похож на мамин запах, когда жарко. Разбиваешь яйца, насыпаешь муку. Ты ничего не отмеряешь, как и соль. Жонглируешь ложкой, которая всегда под рукой и служит тебе мерилом всего, с ее же помощью ты все пробуешь. После того как ты опускаешь ее в мясную подливку или в варенье из ревеня, моешь ее в тазике вместе с другими приборами, которые использовал для готовки. Тщательно вытираешь кухонным полотенцем. Ты не носишь ни белой рабочей одежды, ни поварского колпака. Только застиранные синие фартуки, белую футболку и джинсы. Ты без носков, в больших черных кожаных тапках. Иногда ты делаешь перерыв и отбиваешь ритм на кастрюлях, насвистывая что-нибудь из репертуара Сарду или Брассенса. В воскресенье на кухне ты слушаешь кассеты. Чаще всего Грэма Олрайта[7]7
  Мишель Сарду, Жорж Брассенс, Грэм Олрайт – популярные французские певцы.


[Закрыть]. Ты наизусть знаешь песню «До пояса». Ты горланишь, выкатывая глаза:

– «Воды было по уши, а старый дурак сказал идти вперед». – И затем говоришь: – А теперь насыпь мне муку горкой, как будто холмик из песка делаешь.

Я с наслаждением запускаю руки в муку, шелковистую на ощупь. Я высыпаю на металлический стол эту белую субстанцию. Еще мне нравится ощущать в руках вес говядины, легкость луковой шелухи, измельчать корицу, гладить нежную кожицу спелых персиков.

– А теперь в горке делаешь углубление, как колодец роешь. – Ты ненавязчиво мне помогаешь, а потом добавляешь молока и дрожжей.

Я хочу разбить яйца.

– Обожди, мы по-другому сделаем. – Ты ставишь передо мной миску. Я должен разбить яйцо о край, но у меня ничего не получается: желток смешивается с белком и со скорлупой. Ты улыбаешься: – Ничего страшного. – Берешь еще одно яйцо и другую миску, но испорченное не выбрасываешь.

Ты ничего не выбрасываешь – ни зелень лука-порея, ни куриные косточки, ни кожуру от апельсина. Ты виртуозно превращаешь все это в бульон или посыпку. «Твой отец и сигаретный дым использовал бы, если б мог», – говорит Люсьен.

– Заново, – вот что ты говоришь, вынимая из миски скорлупу первого яйца.

Я ликую: мне удается правильно разбить второе яйцо. Ты энергично взбиваешь яйца и вводишь в муку. Встаешь у меня за спиной, направляешь меня:

– Давай, а теперь месим тесто, месим.

Я старательно вымешиваю тесто, а когда оно начинает приставать к пальцам, смеюсь. Ты ворчишь:

– Не занимайся ерундой, нужно, чтобы тесто стало эластичным.

Ты добавляешь масла, и я облизываю указательный палец, потому что люблю вкус масла, которое мы по воскресеньям покупаем в сырной лавке, где еще берем сливки и сыр – конте, морбье и бле де Жекс.

Ты выдыхаешь:

– Отлично. – И перекладываешь тесто в большую миску, которую накрываешь полотенцем. – Увидишь, как тесто в два раза в объеме увеличится. Так, а сейчас пошли за устрицами для мамы.

Мы живем в маленьком городке и о море можем только мечтать. Если идти по улочке вверх, к мэрии, то можно увидеть что-то типа пещеры, как будто вырубленной в скале. Там находится рыбный магазин. Мне пять лет, и его чрево меня пугает. Продавец похож на одну из своих жутких рыбин-тилапий. Он постоянно шмыгает носом, как будто вечно простужен – и зимой и летом. А еще говорит так, будто у него во рту полно камней, пьет белое вино из бокала, заедая креветками.

Я торчу у аквариума – вид плавающей в нем форели меня привлекает и одновременно огорчает. Мне жалко, что скоро рыбы умрут от того, что им по голове дадут колотушкой. Мне грустно примерно так же, как когда я вижу, что мама лежит одна в постели и смотрит в окно.

Как-то она лежала под скомканным одеялом без ночной рубашки. Она не видела, что я пришел, и курила сигарету из папиной пачки. Вокруг нее витал сигаретный дым, и она тоже витала где-то в своих мыслях. Я знаю, что она бывает такой, когда погружается в мир книг, но на этот раз мне показалось, что мама думает о чем-то таком, где для нас с папой нет места. К счастью, когда я захрустел конфетой, она резко повернулась, натянула одеяло до подбородка и улыбнулась мне.

5

Ты возвращаешься и кладешь пакет с устрицами на подоконник:

– Видел тесто? В два раза больше стало.

Я дотрагиваюсь указательным пальцем до пузатого теста, терпко пахнущего дрожжами. Не понимаю, почему ты так ужасно с ним обращаешься, – рвешь и складываешь куски друг на друга.

– Увидишь, оно еще подрастет, – обещаешь ты и, прикурив сигарету, разворачиваешь на столе «Эст репюбликен»[8]8
  «Эст репюбликен» (L’Estrépublicain – «Республиканский восток» (фр.)) – ежедневная газета, занимающая двенадцатое место по количеству читателей среди французской региональной прессы.


[Закрыть].

Склоняешься над страницей, опираясь левой ладонью и правым локтем на рабочую поверхность стола. Я всегда помнил тебя таким – за чтением утренней газеты. Я знаю, что в этот момент лучше тебя не беспокоить. Тебя интересует не столько содержание, сколько сам процесс чтения. Ты расшифровываешь слова, как будто пробуешь свою стряпню, – тщательно и беспокойно.

В детстве ты слишком рано встал к плите, поэтому не преуспел в грамоте. Хотя ты и знаешь правила согласования, спряжения, но иногда застываешь с карандашом в руке, когда тебе надо заполнить бланк заказа. Тебе свойственна любознательность самоучки, когда ты с радостью учишь новое слово или открываешь для себя что-нибудь неизвестное в телевизионной программе, а я сижу у тебя на коленях. Тебе нравится передача «Пять колонок на первой полосе»[9]9
  Букв. перевод с фр. «Cinqcolonnes à laune» – одна из известнейших французских передач в жанре репортажа. В названии передачи использовано выражение из профессионального жаргона – текст в газете был обычно расположен в формате пяти вертикальных колонок.


[Закрыть], в которой Фредерик Россиф рассказывает о животных. Но как будто испытываешь стыд, когда наблюдаешь, как мама проверяет ученические тетради. Как-то раз ты открыл учебник Лагарда и Мишара[10]10
  Учебник Лагарда и Мишара – иллюстрированный школьный учебник Андре Лагарда и Лорана Мишара, выходивший с 1948 по 1962 год, в шести томах, в котором собраны биографии и избранные тексты французских писателей.


[Закрыть] и сразу же захлопнул, как если бы тебя застали с поличным. Мама улыбнулась и сказала: «Не бойся, не укусит».

Намного позже ты рассказал мне о деревнях в Алжире, где никто не умеет писать и читать.

Мама преподает французскую литературу в лицее. Ты постоянно ей говоришь: «Ты моя интеллектуалка», – и это ее нервирует. Ты с ней не так говорил, когда увидел в первый раз.

Стоял сентябрь, лил дождь, землю устилали мокрые листья. Мама толкнула дверь нашего заведения, и глаза у нее сразу защипало от сигаретного дыма. Николь ее не заметила, потому что была занята заказом пива Пикон[11]11
  Пиво с добавлением одноименного ликера на основе апельсиновой цедры.


[Закрыть] для целой компании. Именно Люсьен, поднимавшийся в это время из подвала, дернул ее за рукав, чтобы привлечь внимание. Николь разозлилась, потому что он помешал ей в «самый ответственный момент».

– Есть будете? – сухо обратилась она к маме. – Одна?

Мама кивнула и засмущалась. Николь окинула взглядом заполненный завсегдатаями зал. У тебя за каждым закреплено свое место, даже кольцо для салфетки иногда персональное. Незнакомую даму куда попало не посадишь. Николь помедлила и спросила:

– Вам столик у окна подойдет? Освобожу его только.

Мама сказала «да» и чуть улыбнулась. Николь убрала со стола суккуленты и старые журналы, застелила его бумажной скатертью, поставила тарелку и положила столовые приборы. Мама устроилась за столиком и не осмелилась сказать, что целого ланча для нее будет многовато. Она не притронулась к кувшинчику с вином, но в конце концов с аппетитом все съела – рубленую свеклу с маш-салатом, буженину с картошкой и шарлотку.

Она пришла еще раз на следующий день, а потом еще и еще. Садилась на то же место, положив рядом с тарелкой книгу. Николь очень удивляло, как это во время еды можно читать. Некоторые посетители подходили к маме и предлагали выпить стаканчик или чашечку кофе, но она всегда вежливо отказывалась, чуть улыбнувшись. И однажды ты выглянул в окошко для подачи, чтобы посмотреть на эту обедающую в одиночестве странную гостью. Ты улыбнулся. Не более того. Впервые вы поговорили в пятницу. Ты приготовил хека с картофелем, разрезанным на четыре части и обжаренным на разогретой сковороде с рифленым покрытием, – такие делают в Валь д’Ажоле. Ты энергично тряс сковороду в тот момент, когда Николь крикнула:

– Дамочка, которая одна, спрашивает, можно ли ей еще картохи!

Ты наполнил тарелку с горкой, посыпал зеленым луком и сам отнес в зал. Сначала мама увидела твой деформированный палец и голубые глаза.

Ты сказал:

– Анри, к вашим услугам.

Она засмеялась:

– Но тут на целую роту!

Ты пожал плечами и чуть иронично уточнил:

– Мадемуазель?..

– Элен.

– У меня, мадемуазель Элен, принято так: или всё, или ничего.

Кажется, именно эти слова очаровали маму.

Я смотрю, как ты ставишь бриошь в черную печную пасть. А еще, как ты открываешь печную дверцу, чтобы полить жиром курицу – твоей вечной ложкой. Ты для меня – царь огня; волшебник, заставляющий бриошь подниматься; взломщик, открывающий устрицы; волхв, взбивающий крем шантильи или приготовляющий для меня какао. Кухню заполняют ароматы подрумянивающейся бриоши и свежевыжатого апельсинового сока. Сейчас сезон красных апельсинов. Ты очищаешь их прямо при мне и позволяешь самому разложить ломтики на тарелке. Добавляешь чуть-чуть флердоранжа[12]12
  Белоснежные цветки померанцевого дерева.


[Закрыть]. Говоришь, что это напоминает тебе Алжир.

Я отношу стакан свежевыжатого сока маме. Она уже раздвинула шторы, взбила подушки, застелила постель и читает толстую книгу, надев очки в роговой оправе. Мама все время читает. На прикроватном столике лежит куча книг и журналов, а еще стоит стакан с простыми карандашами. Иногда она делает в книгах пометки, а я удивляюсь – как это можно писать в книжке!

– Выпьешь со мной сока?

Я говорю, что нет. Я жду бриошь с шантильи и какао.

Ты хочешь поймать мамин взгляд, когда она снова принимается за чтение, откусывая кусочки от бриоши. Гладишь корешок толстой книги. Как будто наивно спрашиваешь:

– А кто это такая, Симона де Бовуар?

– Писательница.

– А так можно говорить – «писательница»?