Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Я брожу с подносом по университетской столовой. Не осмеливаюсь сесть рядом с остальными студентами. Кружу по залу, пока наконец не освобождается стол. Меня тошнит от запаха хлорки и покупного бульона. Пюре холодное, говядина с жилками, у подливки вкус пережаренного мяса. С этого дня я решил ходить обедать к себе в курятник, питаясь в основном тюрей из чудесного темного оливкового масла с круглым ржаным хлебом, который я покупал в арабской лавке на улице Баттан. А еще делал себе бутерброды с хариссой, жгучий перец – лучшее средство от хандры. Еще у меня на столе всегда стоит миска с миндалем, который я грызу, пытаясь хоть что-нибудь понять в «Сиде». Корнель для меня – как китайская грамота. В его словах от меня ускользает смысл, ускользают чувства. Если бы меня увидели мои приятели-металлурги, то сказали бы, что я «фигней занимаюсь».

Как-то в октябре во второй половине дня к нам в аудиторию вошел какой-то кучерявый верзила с орлиным профилем, в черном плаще. Он прогулялся по рядам, а потом мучил нас два часа, ни разу не посмотрев в бумажки. Он сказал, что университету надоело выпускать специалистов, которые только и способны, что повторять, как попугаи, то, что им читали преподаватели. И предупредил, что с ним так дело не пойдет, что у него мы научимся мыслить и писать свободно. Меня это выбило из колеи. Я убеждал себя, что Габи думает так же, как этот человек, что в другой жизни Габи тоже мог бы быть специалистом по сравнительному литературоведению. Я заложил своего «Бокюза» закладкой, где записал названия книг, которые он дал нам на год: «Сон в летнюю ночь», «Наоборот» Гюисманса, сочинения немецких романтиков и Фасбиндера. Это единственный преподаватель, который не заставляет нас читать свои собственные опусы. Я сравниваю его с тобой: ни поварской книги, ни домашних работ, он только смотрит и слушает, ведет нас сквозь лабиринт, как нить Ариадны.

Я набираюсь храбрости в День всех святых[87]87
  День всех святых католики празднуют первого ноября.


[Закрыть]. За окном иней. Внизу в кафе я выпиваю кофе. От готовящегося на кухне кускуса запотевает плитка. Хозяин протягивает мне миндаль и финики, потому что я ужасно простужен. Старый обогреватель у меня в комнате сдох. Я спал, надев на себя все свитера, которые у меня были. Я обещал отцу, что приеду первого ноября, но постоянно тяну время. Когда я сел в поезд на Безансон, моя жизнь перестала быть прежней. Вместо пятифранковой монетки я опустил в телефон-автомат однофранковую, настолько мне нечего ему сказать. У меня еще есть монетки, но, когда разговор прерывается, я не перезваниваю, чтобы не отвечать на твои бесконечные вопросы. Что я ем? Не холодно ли мне? Сложно ли учиться? Мне хочется заорать: «Отстань, ты мне не мать!»

Народ валит на мессу в церковь Святой Магдалены. Я пересекаю Ду, из-за осенних дождей вода в реке стоит высоко. Роюсь в кармане, хочу купить себе пачку табака. План города мне не нужен – я знаю, где ее улица, хотя никогда еще сюда не приходил. Я представляю себе, как выглядит ее район, булочная, мясная и цветочная лавки – наверное, она постоянно в них заходит, – киоск, в котором она, вероятно, покупает себе газету «Монд» и пачку ментоловых сигарет. Я иду по мокрой мостовой и представляю себе сначала ее высокие коричневые сапоги, потом бежевое пальто и шейный платок, по которому рассыпались ее темные волосы. Чем ближе я подхожу к ее дому на четной стороне улицы, тем больше вжимаюсь в стены. Я боюсь, что встречу ее, поэтому держусь поближе к подворотням на случай, если она появится.

Ее адрес – это дом с закрытыми воротами и высокими стенами, по которым вьется дикий виноград. Я отступаю на шаг, чтобы посмотреть на фасад, и вижу, что она живет в бывшем частном особняке, каких много в историческом центре Безансона. Пытаюсь толкнуть дверь, но та не открывается. На дверном косяке – ряд бронзовых звонков, под одним из них написана фамилия из телефонного справочника. Я дотрагиваюсь до звонка, но не знаю, буду ли звонить. Решаю прогуляться по району и присаживаюсь на лестницу у музыкального магазинчика на площади Гранвель. Голые деревья тают в слабом свете солнца. Я вытаскиваю «Заблуждения сердца и ума» Кребийона-сына и пытаюсь читать. Говорю себе: вот прочитаю десять страниц и пойду обратно к дому, это мое привычное волшебное заклинание. Слышу детский голос и вздрагиваю. А вдруг она сюда ходит гулять со своим ребенком? Бегом прячусь за дерево. Проходят девчушка и молодая блондинка. Церковный колокол бьет одиннадцать, я заканчиваю главу. Сую руки в карманы, сжимаю кулаки и размашисто иду к дому. Ворота открыты, и я вижу мощеный дворик с горшками, в которых растет самшит. Три крыла дома поблескивают высокими окнами. У главного входа припаркована машина немецкой марки.

Я захожу во двор, во мне смешиваются чувства ярости и тревоги. Я фанат фильма «Самый длинный день» о высадке союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. Я тоже готов или выиграть, или проиграть, третьего не дано. Я останавливаюсь прямо посередине двора. Я мог бы заорать, но говорю себе, что все лишь мектуб. Пристально смотрю на резную дубовую дверь. Представляю, как она открывается, выглядывает Элен и изумляется: «Жюльен, ты?» Потом улыбается и произносит: «Заходи». Я не двигаюсь с места. Она выходит, я узнаю запах ее духов, она обнимает меня. Победа. А вот поражение – дверь открывается, и кто-то незнакомый спрашивает:

– Что вам, молодой человек?

Я трясусь от страха, бормочу первое, что приходит в голову, и ухожу.

Часы на колокольне отбивают полдень. Я внимательно смотрю на окна и на занавески. Никакого движения. Пока на лестнице не слышатся шаги и голоса. Я выбегаю со двора и прячусь. Слышу, как заводят машину и хлопают дверцами. За рулем мне удается разглядеть водителя, мужчину с худощавым лицом в золоченых очках. Рядом с ним какая-то тень, потом огонек зажигалки, на заднем сиденье – двое детей. Я иду по улице. Я не победил, но и не проиграл.

4

За четвертым столиком заказали фуа-гра и стручковую фасоль. Я аккуратно выкладываю фасоль на тарелку, украшаю петрушкой и ставлю тарелку перед помощником главного повара, который обжаривает печень. Возвращаюсь на место и только собираюсь мыть редиску, как кто-то хлопает меня по плечу. Помощник повара отдает мне тарелку. У него под носом пучок волос, что придает ему высокомерный вид.

– Кто это научил тебя так резать фасоль?

Я застываю, держа в ледяной воде редиску.

Снова удар по плечу:

– Тут тебе не ваша Тмутаракань, тут готовят, а не коров пасут. – Содержимое тарелки отправляется в мусорное ведро. Он четко произносит у меня над ухом: – Режешь фасоль вдоль, и быстро, иначе хуже будет.

Я кладу перед собой разделочную доску и режу каждый стручок. Слышу, как помощник, ворча, обращается к повару:

– Повылезают из своей дыры и думают, что готовят по-царски.

Шеф-повар ничего не говорит. Как, впрочем, и всегда. Когда он взял меня на подработку, то просто спросил: «Ты уверен, что это ремесло тебе по душе?» Я скрыл от него, что учусь. Я оробел, когда увидел шикарный зал, диваны красного бархата, темное дерево, мрамор и множество зеркал. Он вяло пожал мне руку, наш разговор его не интересовал. Он даже не смотрел на меня, занятый тем, как накрывают столы. Я впервые увидел, как гладят скатерти. Один из официантов протирал уксусом столовые приборы.

Шеф-повар, не поднимая головы, рассказывал мне о новой кухне, об обезжиренных подливках, о быстрой варке, о том, что они подают овощи с грядки. Он говорит только о гастрономическом справочнике «Ги и Мийо», в котором ресторану в прошлом году дали отличную характеристику. Гид «Мишлен» – дело иное, это его голубая мечта, на кухне о нем заговаривать запрещено. Шеф-повар давно ждет, когда же ему присвоят звезду, он «Мишленом» и восхищается, и ненавидит его.

Как только заходит какой-нибудь важный посетитель, на кухне начинается настоящий ажиотаж. Шеф-повар снует туда-сюда, все держит под контролем. Сам раскладывает закуску и сто раз напоминает метрдотелю, чтобы тот уделил особое внимание определенному столику. «Клиент долго изучал меню?» «А что-нибудь просил уточнить?» «Не знал, какое блюдо выбрать?» «Почему выбрал дежурное блюдо, а не предложение от шеф-повара?» «С ним обговорили винную карту?» «Бокал какого вина он заказал?» Иногда шеф-повар украдкой наблюдает за клиентами из-за барной стойки. Кажется, этого он уже видел. Или не видел? Он задает вопрос официантам, а те уже не знают, куда бежать.

На кухне к блюдам потенциального «проверяющего» относятся ужасно ответственно. Если тот заказывает «запеченного судака с подливкой», то помощник повара тщательно осматривает рыбу, держа в руках пинцет в поисках какой-нибудь косточки. Заново режут лимон, который кажется недостаточно красивым. Шеф-повар сто раз проверяет, достаточно ли прожарено филе. Орет на поваренка, который не до конца очистил бобы. Метрдотель рапортует – описывает, какое выражение лица было у посетителя, когда тот увидел принесенное блюдо, все ли тот съел, сказал ли что-нибудь. Ему же уточнили, что тут не разогревают, а готовят сами? Что здесь отличное мороженое с малиновым вареньем? Нет? Он заказал фруктовый салат? Странный выбор для ресторанного критика. «Не забудьте ему на десерт принести макаруны[88]88
  Французское кондитерское изделие из белков, сахара и молотого миндаля в форме двуслойного печенья.


[Закрыть]. А я похожу по залу, а потом как бы между делом подойду и поздороваюсь», – предупреждает нас шеф-повар. Он меняет фартук и переобувается. Потом выходит в зал, беседует с завсегдатаями, заказывает аперитив для пары, ждущей, когда освободится столик, и добирается до загадочного посетителя, который как раз оживленно беседует с метрдотелем: «Браво, уважаемый, я как раз говорил, что обязательно приду в ваш ресторан снова, когда в следующий раз буду встречаться с мэром». Да, «Мишленом» тут и не пахнет.

– Опять мимо, – шепчет официант приятелю с кухни.

Шеф-повар и его помощник вымещают на нас свое недовольство. Обеденного перерыва как не бывало. Мы чистим горы топинамбура, моем шпинат, снимаем кожицу с помидоров, готовим подливки и бульон. Помощник повара под любым предлогом орет на поварят, колотит по рукам и дерет за уши. Ребята измождены, их плохо кормят. Персоналу нормальной еды не дают. Мы едим то, что нельзя подать в ресторан, то есть практически испорченные продукты. Я все время хочу есть. Вечером я подъедаю с почти нетронутой тарелки. Помощник повара громко обзывает меня дармоедом. Я не протестую. Я так устал, что не хочу связываться. Но рабочий день все не заканчивается. А еще предстоит выслушивать, как шеф-повар читает нотации поварятам. Напоминает им, что это привилегия, что их «тут кормят и угол дают». На самом деле вовсе их не кормят, а спят они в какой-то жуткой комнатенке под крышей. Я часто видел, как один из них плачет. Как-то в понедельник утром он не пришел на работу. «Все равно он не создан для этой профессии», – сказал тогда шеф-повар.

Помощник повара мне кажется настоящим садистом, а по поводу шеф-повара я сомневаюсь. Как-то утром я пытался приготовить каре ягненка. Подошел шеф-повар, принес разделочный нож и показал мне, как снимать мясо с кости, чтобы ее было видно. Тогда же он рассказал мне, что когда ему было четырнадцать лет, он работал на бойне в Вогезах, а потом стал учиться на повара. Когда я смотрел, как он добела счищает кости для каре, чтобы они не прокрасились во время готовки, то понял, почему он так стремится к совершенству, почему живет один, без жены и детей, почему ему важен только ресторан. Больше его ничего не интересовало.

Ты похож на него. Я часто спрашиваю себя – может быть, Элен ушла потому, что ей надоело, что ты все время проводишь со своими кастрюлями. Я ведь не просто так не позвонил ей, не постучал в дверь. Я боюсь, что она произнесет слова, которые тебя уничтожат. Хотя и не представляю, что она начнет тебя в чем-то обвинять. Достаточно будет голой правды. Я помню, как Габи говорил, что «она была от тебя без ума».

Когда я не занимаюсь стряпней, то стараюсь ходить на занятия на улицу Межван. Иногда сразу после работы бегу на лекцию.

– Что-то от тебя едой несет, нет? – бросает мне сидящий рядом студент.

Я улыбаюсь и вспоминаю о Корин. Я бросил попытки разобраться в Корнеле, но прилежно хожу на сравнительное литературоведение. Этот кучерявый с носом крючком понял, что в переполненных аудиториях на медицинском или на юридическом мне делать нечего.

– Что у вас с руками? – спросил он в день, когда я обжегся на кухне.

Я ответил, что мотоцикл ремонтировал, которого у меня, естественно, не было.

– Какой марки?

– У меня «ХТ 500», – соврал я, припоминая школьную пору.

– Японский, значит, – продолжал он. – Мне больше английские нравятся, Norton, Triumph.

Когда я не вру, то пытаюсь восполнить пробелы в образовании. Три года, в течение которых я изучал технические предметы, бесконечно отдалили меня от студентов гуманитарного профиля. Я люблю слова, но они скользят у меня сквозь пальцы, как форель, которую мы ловили с Габи. Когда я чего-то не знаю или не понимаю, то делаю вид, что я в теме. Но иногда не получается. Как-то я выступал с докладом по Шекспиру. Сложно. Как будто заварной крем делаю с завязанными глазами. Я долго рассуждаю о «фиктивной» и «символической» смерти одного из персонажей и с облегчением замолкаю. Крючконосый сидит в своем черном плаще, как ворон на дереве посреди поля. Он поворачивается к остальным студентам и спрашивает:

– И как вам?

В аудитории тихо. Наконец несколько человек шепчут:

– Неплохо.

– У меня только один вопрос. Вот вы говорите о фиктивной, символической смерти. Почему не только о фиктивной или только о символической? Какая, по-вашему, разница между этими понятиями?

Я что-то бормочу. Он насмешливо ждет, пока я совсем сяду в лужу, а потом решает помочь:

– Может быть, лучше использовать термин «фиктивная смерть»? Согласны?

Я быстро киваю, как заключенный, которого вот-вот выпустят на свободу.

– Ну и хорошо, прекрасный был ответ.

Я не привык к комплиментам. На кухне мне часто повторяют, что «мы готовим для клиента, а не для собственного удовольствия». Я поднимаюсь по ступеням в аудитории и слышу голос крючконосого:

– Вам не следует теряться. Это же просто слова, просто бумага. Я уверен, что на кухне вы более уверены в себе.

Меня застали врасплох.

– Тут все всё знают. Особенно когда вы помойные ведра из ресторана выносите.

Мы спускаемся по лестнице вместе. На выходе он мне говорит:

– Я очень уважаю людей, которые работают руками.

Как-то вечером я помогаю поварятам побыстрее убраться на кухне. Работа почти закончена. Шеф-повар уже ушел. Мойщик посуды только что вымыл полы. Он курд и только что приехал во Францию. Его зовут Агрин, его взяли на работу утром. Платят ему наличными за день работы. Помощник повара нелегалов недолюбливает. То сковорода плохо вымыта, то работает медленно. Сегодня он особенно разошелся, потому что Агрин заартачился и не захотел перемывать кастрюлю. Так что повар решил напакостить и специально пролил остатки мясной подливки на чистый пол. Потом рассмеялся, притворился, что так само получилось, и приказал Агрину еще раз вымыть плитку. Тот тихо сказал «нет», это одно из немногих слов, которые он знает на французском.

– Убери, говорю. Иначе ты уволен! – Повар поднялся, взял жирную тряпку, лежащую в ведре с грязной водой, и бросил ее под ноги Агрину.

Тот не шелохнулся.

– Подбери.

Агрин скрестил на груди руки.

– Слушай, ты, крысеныш, либо убираешь это дерьмо, либо под зад получишь.

Мойщик посуды улыбнулся и сказал что-то, наверное, какое-нибудь курдское ругательство. Повар бросился на него, я еле успел встать между ними. Повар остановился как вкопанный и еще громче заорал:

– И ты туда же, защищаешь этих лишенцев! В сторону!

У меня за спиной Агрин со своим «нет, нет».

– Не лезь не в свое дело, умник! – Повар зовет меня «умником» с тех пор, как увидел, что я читаю у мусорных бачков.

Он кивает в сторону Агрина, но я его отталкиваю. Он наскакивает, я наношу короткий удар. Он поскальзывается на мокром полу и глухо бросает:

– Сукин ты сын. Такой же лузер, как твой отец.

Я как будто слышу Габи: «Побеждает не самый сильный, а самый разозленный». Я хватаю половую тряпку и запихиваю ее в рот повару. Тот бьет меня между ног. Боль меня только разъяряет. У меня в руках оказывается сковородка, я готов размозжить ему череп, но вдруг чувствую железную хватку на запястье. Агрин смотрит на меня и очень мягко говорит «нет», забирая сковороду.

Я рад, что меня уволили.

5

Однажды воскресным утром кто-то постучал в дверь моей комнаты. У меня страшное похмелье. Я выпил слишком много пива с Агрином и парнями с филфака, мы чокались за ПРК и РКЛ[89]89
  ПРК – рабочая партия Курдистана, РКЛ – революционная коммунистическая лига.


[Закрыть]. Я открываю дверь, стою, голый по пояс, и скребу щетину. Ты смотришь на меня, держишь в руках кулек с круассанами.

– Теперь, значит, чтобы тебя увидеть, мне самому надо приехать?

Я зеваю, чтобы скрыть смущение.

– Не пригласишь войти?

Ты первый, кто видит мой курятник. Я неловко застилаю постель и предлагаю тебе сесть на единственный стул.

– У тебя есть кофе?

Я показываю на жестянку с растворимым кофе, которая стоит рядом с моей зубной щеткой, и открываю кран с горячей водой. Ты разочарован, когда видишь, как я живу.

– Сказал бы мне, я бы тебе электрическую кофеварку привез.

У нас на двоих одна чашка. Мы по очереди пьем из нее, макая в кофе круассаны. Ты рассматриваешь комнату, останавливаешь взгляд на стопках книг, которыми завален стол, и на исписанных листках, пришпиленных к обоям.

– Сказал бы, я бы тебе больше денег дал.

– Зачем?

– Чтобы ты нашел комнату побольше.

– Дело не в размерах. Мне тут неплохо.

– А как ты ешь?

– Как получится, а так я не голоден.

Ты в это не очень веришь. Я с гордостью раскрываю твою старую табакерку, где храню скопленные деньги:

– Смотри, всё в порядке.

– Но ты что же, ничего не тратишь из того, что я тебе каждый месяц посылаю?

– Я подрабатываю.

Больнее было бы только ножом ударить.

– Значит, история со стряпней не закончилась?

– Это не история, это моя жизнь. – И добавляю: – Как и книги.

Ты закрываешь ладонями лицо.

– Господи, ну кто тебе это в голову вбил?

– Я сам себе вбил, когда смотрел, как ты работаешь.

– Но я же тебе столько раз говорил, что это не настоящая работа. – Показываешь на книги: – А это всё тогда зачем?

– Билет в большой мир. Ты позволил мне учиться – это настоящая удача.

– Ну тогда и учись. Не теряй времени, не готовь, будь преподавателем.

– Я не теряю времени. Я хочу читать, писать и готовить.

Ты массируешь виски, опустив голову.

– Тогда приезжай домой на каникулы, будешь помогать мне на кухне.

– Конечно, но этого недостаточно, папа. Я хочу узнать что-то еще. Говорю же, я хочу учиться и готовить.

– Но, черт возьми, в твоем возрасте я должен был у плиты стоять, потому что едва мог накарябать собственное имя.

– Именно поэтому я хочу готовить, чтобы ты гордился своей работой.

– Что? Торчать по пятнадцать часов в день и готовить жрать для всяких придурков, которые приходят набить желудки и потом посрать? Ты это называешь работой?

– Может быть, если бы ты больше времени проводил с Элен, если бы она осталась с нами, ты бы так не говорил.

Я нажал на красную кнопку и развязал ядерную войну. Я это понимаю, но считаю, что терять уже нечего. Мы слишком долго жили, не понимая друг друга. Ты поднимаешься со стула и хватаешь меня за шею. Мне кажется, что сейчас ты меня ударишь. Ты яростно трясешь меня за плечи:

– Больше ни слова о ней! Ясно? Ни слова.

Ты не в состоянии сказать «Элен». Если бы она знала, она, живущая в нескольких сотнях метров отсюда, в какое состояние ты приходишь лишь от звука ее имени! Я смотрю на тебя, ты пошел пятнами, одет по-дурацки: в вязаный свитер и слишком длинные брюки. Сидишь в моем курятнике. А Элен, наверное, сейчас завтракает, проверяет тетрадки у себя в особняке, а может, наводит марафет и куда-нибудь поедет на машине.

В форточку начинает барабанить дождь. Ты закуриваешь. Ты ненавидишь безвыходные ситуации.

– Так что?

– Буду учиться на филфаке и одновременно подрабатывать.

Ты сильно затягиваешься:

– Тогда денег больше не получишь.

Разговор окончен. Ты так сильно хлопаешь дверью, что со стены слетает постер группы Led Zeppelin. Ты забыл свою пачку. Я щелкаю зажигалкой и снова ложусь в постель. Ты действительно «жуткий упрямец», как говорит Габи. Но в глубине души мне грустно.

6

Я устроился к Амару. Он стал хозяином ресторанчика на улице Баттан. И искал себе помощника. Мы познакомились у него на крохотной кухне, где нашлось место и для Агрина. Амар протянул мне фартук, как будто я уже давно тут работаю:

– Молохею знаешь?

Я, само собой, не знал.

– Это праздничное блюдо, как первый день весны. – Он показал мне порошок нежно-зеленого цвета. – Это джут, растет под пальмами. Для соуса. – Он уже разделал лопатку и теперь поглаживает ярко-красный кусок мяса: «Красота, да?» Человек, который любит лопатку, плохим не может быть по определению, говорил отец. Амар натер мясо чесноком и чудесной темно-красной приправой. – Это бсар, травы, моя мама делает. Здесь корица, тмин и укроп, – рассказывает Амар, добавляя стручковый перец, оливковое масло и томатную пасту, так что лопатка оказалась обмазанной толстым слоем пахучей смеси.

Амар рассказывал мне о детстве по ту сторону Средиземного моря, тогда его мать промывала травы в решете, когда готовила молохею.

– Я за ней движения повторяю. Всю жизнь смотрел, как она готовит. А еще ходил за продуктами, покупал рыбу в порту у рыбаков и носил молоть куркуму к соседу-мельнику.

Его отец уехал из родной деревни работать во Францию на литейный завод. Я подумал обо всех работягах, ребятах «от сохи», которых так презирал мой учитель в техническом лицее. «Когда он уезжал на заработки во Францию, то говорил, что я братьям остаюсь за отца, что теперь мне надо даже улицу переходить осторожно». Когда они получали письма от отца, вслух их матери читал Амар. Сын обожал отцовскую жизнь, когда тот рассказывал о велогонках, о пейзажах и местных продуктах. С того времени Амар всё знает о географии Франции и о сырах. Чем он только не занимался у себя на родине, пока однажды утром не приехал на вокзал в Безансоне.

Амар насыпал джута в подогретое оливковое масло, и тот стал темно-зеленым. Потом положил куски лопатки, которую сначала подержал в травах с грибами.

Я открываю для себя удивительный мир пряностей. Отец использовал на кухне только перец, готовую приправу из имбиря, гвоздики, мускатного ореха и корицы и сам мускатный орех. Благодаря Амару я узнал о кардамоне, которым он приправлял рисовую кашу, о куркуме для котлет из телятины; в сироп из цитрусовых он добавлял корицу, а в потроха – анис. Он настоял, чтобы я сначала попробовал приготовленную им шурпу с каракатицей, а потом рассказал о своих первых шагах на кухне. «Тает во рту. Надо бы добавить чеснока и сельдерея». Сначала он мыл посуду, а потом его взял под свое крыло старый шеф-повар и научил кое-чему из высокой кухни и совсем простой; кролик в горчичном соусе соседствовал с камбалой и блинами сюзетт[90]90
  Блины сюзетт подаются с маслом, карамельным соусом и мандариновым или апельсиновым соком и ликером.


[Закрыть]. Когда тот вышел на пенсию, Амар решил продолжить его дело.

Молохея готова и блестит, как чернила. Амар украсил лопатку цвета какао тремя лавровыми листами. Мясо было удивительно мягким, а соус – нежным, как шоколадная помадка, и деликатного зеленого оттенка. Мы ели, просто заедая все хлебом.

Благодаря Амару я понимаю, что в одном блюде могут встречаться совершенно разные традиции. С ним я томлю колбасу морто[91]91
  Традиционная копченая колбаса из области Франш-Конте.


[Закрыть] в горшочке со специями его матери, учусь готовить кускус и подаю его к говядине по-бургундски, пробую его личный рецепт пастиллы[92]92
  Слоеный мясной пирог.


[Закрыть] с уткой и апельсинами. Когда я надеваю фартук, то никогда не знаю, о чем он мне будет рассказывать – о флердоранже или о том, как он запекает картофель, как будто классические блюда с Вогезов, но со щепоткой куркумы. Но самое смешное не это. Амар рассказывает о французах с улицы Баттан и о своих арабских соседях, говорит, что они до сих пор ничего не поняли. «Еду в деревню, говорят, что я спец по пицце, сюда возвращаюсь, говорят: ты спец по кускусу». Агрин говорит об Амаре, что тот похож на фиговое дерево – тянется ввысь, но никогда не забывает о своих корнях.

По воскресеньям ресторан Амара превращается в караван-сарай: сюда заходят и завсегдатаи, и случайные прохожие, чтобы посидеть и выпить кофе, пропустить стаканчик белого вина и немного перекусить. Все читают «Эст републикен», обсуждают последнюю игру футбольного клуба «Сошо», кто-то флиртует, надеясь на продолжение знакомства. К Амару любят заходить все, кто живет на улице Баттан. Он позволяет нам с Агрином пользоваться плитой. И тут мы можем приготовить все, что в голову приходит. По воскресеньям я обожаю делать омлет с картошкой и луком нового урожая, куда добавляю кориандр или жгучий перец, смотря что есть под рукой. Агрин делает свою фирменную кабачковую икру и джаджик[93]93
  Традиционное блюдо средиземноморской кухни, соус-закуска из йогурта и свежего огурца.


[Закрыть]. Еще мы вместе готовим долму, фаршируем виноградные листья рисом. Тебе очень понравится это блюдо, когда ты заболеешь.

Этим утром я решаю приготовить плов, который подам на большом блюде на общий стол. Должен признаться, раньше рис для меня был просто обычным гарниром, который постоянно подают к бланкет[94]94
  Рагу из белого мяса (телятины) с белым соусом.


[Закрыть] из телятины и рыбе по пятницам. Сколько мы спорили о том, как долго надо варить макароны, рис и овощи. В твое время гарнир разваривали так, что он мог превратиться в кашу. Когда я начал готовить фасоль аль денте, ты сказал, что так нашему ресторану придет конец. И добавил: «Это просто мода такая». Но любопытства не сдержал. Помню, как ты взвился, когда попробовал плов: «Не готов же». А потом сам просил: «Приготовишь свой рис?» Люблю, когда рис начинает золотиться в сливочном масле на сковородке. Тогда от него исходит аромат жареного фундука. Люблю смотреть, когда добавляю в него бульон, как рисовые зерна чуть вздрагивают и начинают тихо шептаться, напитываясь жидкостью. Я обжариваю кедровые орешки и изюм, когда слышу, что меня зовет Амар:

– К тебе пришли.

Я узнаю крупную фигуру Габи. На нем английская камуфляжная куртка, отчего в ресторане все заинтересованно на него смотрят. Он отрастил волосы и отпустил седую бороду. Габи подмигивает и протягивает мне небольшой ящик:

– Держи-ка. Доставка на дом, места надо знать, дикая спаржа. Ты тут никому не говори, откуда она, секрет.

Я наливаю ему кофе. Габи скручивает самокрутку. Законы не для него, а уж тем более запрет на курение в бистро. Он особо не торопится.

– Поешь с нами? – спрашиваю я.

Он – чуть сомневаясь:

– Ну хорошо, только быстро, а то я не сказал Марии, куда поехал.

Я быстро обжариваю большой пучок спаржи и добавляю в рис. Ставлю большую тарелку.

– Может, на улице поедим? Погода хорошая, – предлагает Габи.

Мы садимся на скамью в сквере напротив ресторана. Габи вертит в руке ложку, а я начинаю есть. Я не сомневаюсь, что он не просто так приехал. Он серьезно смотрит на меня:

– Твой отец болен. – Габи на слова не скупится, особенно когда дурака валяет, но когда дело заходит о важных вещах, он обходится короткими фразами. Не дожидаясь ответа, продолжает: – Рак легких. Они могут прооперировать, но он не хочет.

– Ты давно в курсе?

Он немного смущен:

– Так… Он не хотел, чтобы мы тебе говорили.

– А почему он не хочет, чтобы его оперировали?

– Говорит, не хочет, чтобы от него убыло, что все равно ему кранты, что всему кранты.

– Да, он такой. Всегда хотел все контролировать.

– Он не верит врачам, а они говорят, что у него есть все шансы на выздоровление. Да и в ресторане дела так себе.

– То есть?

– Твой отец резко сдал. А мой брат не может всем заниматься. И потом, думаю, еще и конкуренция. Ты же знаешь, что сейчас люди предпочитают быстро перекусить в торговом центре или в столовой на работе.

– Он обо мне говорит?

– Говорит, что у тебя впереди только хорошее. Что отучишься и найдешь хорошую работу.

– А готовка? Так и не хочет, чтобы я этим занимался?

Габи вздыхает. Откладывает ложку и кладет мне руку на плечо:

– Поезжай к нему, сынок. Вы должны поговорить.

– Думаешь, это так просто?

– Не будь дураком, как мы. Наших отцов подкосила Первая мировая. Они вернулись с нее спившимися молчаливыми инвалидами. Поговорите, черт.

– Кто знает, что у него рак?

– Я, Мария, Люсьен, Николь.

– Семья, в общем. А Элен?

Габи хмурится, как будто я спросил что-то ужасное:

– Элен?

– Ну да, Элен. Она была частью его жизни. И частью моей жизни.

– Но никто не знает, где она.

– Я знаю.

Мне кажется, что у Габи от нашего разговора голова кругом идет, особенно когда я добавляю:

– Я с ней поговорю.

Я провожаю Габи к машине. Я свернул себе самокрутку из его табака «Скаферлати».

– Приедешь? – спрашивает он.

– Как только увижусь с Элен.

Все происходит быстро, как в фильмах, когда я был маленьким. Тогда можно было покрутить ручку проектора и ускорить движение картинок. Я опрокидываю стакан бухи[95]95
  Тунисский алкогольный напиток на основе инжира крепостью около 40 градусов.


[Закрыть] и набираю номер Элен. Мне отвечает мужской голос.

– Простите за беспокойство, – произношу я. – Могу ли я поговорить с Элен?

– Передаю трубку.

– Алло?

– Здравствуйте, это Жюльен.

Я слышу детские голоса. Элен говорит кому-то:

– Закрой дверь, пожалуйста.

7

Я сижу на берегу Ду у самой воды. От скуки бросаю камешки. Загадываю, что она придет, когда камешек подпрыгнет три раза. У меня трясутся руки. Сначала я увидел ее кроссовки, хотя почему-то думал, что она будет в сапогах. На ней джинсы-варенки и джемпер. Волосы забраны в конский хвост. Ее кожа кажется мне очень загорелой. Я встаю и поднимаюсь на берег. Когда она меня обнимает, я узнаю запах ее духов. Она старается улыбнуться. Я не знаю, что сказать, поэтому неловко спрашиваю:

– Куда пойдем?

Она отвечает:

– Просто погуляем, хорошо?

Хорошо. На газонах распустились нарциссы. Я смотрю только на них, потому что ужасно смущен. Я знаю, что она знает. И поэтому умело направляет разговор, спросив о занятиях. Мы разговариваем о Гольдони[96]96
  Карло Гольдони – венецианский драматург и либреттист.


[Закрыть], которого я обожаю, о Роб-Грийе[97]97
  Ален Роб-Грийе – французский прозаик, кинорежиссер и сценарист, один из идеологов «нового романа».


[Закрыть], который вызывает у меня любопытство, о Граке[98]98
  Жюльен Грак – французский писатель, считающийся наследником сюрреалистов.


[Закрыть], у него отличные книги, опубликованные в издательстве «Корти». Она улыбается:

– Ты очень по душе твоему преподавателю по сравнительному литературоведению.

– Откуда вы знаете?

– Мы дружим.

– Но откуда вы узнали, что я хожу к нему на занятия?

Слышно, как по камням бежит вода, как в воздухе летают сережки вербы. Она нежно смотрит на меня. То, что она скажет, кажется само собой разумеющимся. Как то, что нам рассказывает крючконосый, когда читает лекцию о романах Шекспира.

– Я никогда не забывала о тебе, Жюльен, все эти годы. Никогда. Даже когда вышла замуж и родила детей. Ты всегда был в моем сердце. И потом – мир тесен, я знала некоторых учителей у тебя в школе, а потом в лицее. Они рассказывали мне, как у тебя дела.