Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

– Конечно, а еще неплохо бы говорить «шеф-повариха», а не «шеф-повар».

Ты смеешься и провокационно произносишь:

– Ну, до этого еще далеко. Посмотрел бы я, как эта шеф-повариха будет таскать утром уголь, чтобы разогреть печь.

– Ты вообще в курсе, что существуют газовые и электрические плиты?

– Лучше угля для томления блюд нету. Отними уголь у Люлю, он же с ума сойдет, – отвечаешь ты, снимая с мамы очки.

– Что это ты делаешь? – спрашивает она.

– А ты как думаешь?

Мама снова надевает очки и хмуро на тебя смотрит. Ты настаиваешь, обнимаешь ее за шею. Она встряхивает головой, чтобы освободиться. Ты мягко и смущенно улыбаешься:

– Сегодня воскресенье.

– И что? – Голос мамы сух.

Мне не нравится это ее «и что». Она переворачивает страницу и снова принимается читать. Ты поднимаешься с кровати и чуть вздыхаешь:

– И ничего.

Возвращаешься на кухню. Мне тоже кажется, что я в этой комнате лишний.

6

Еще не так давно, когда ты снимал с мамы очки и придвигался к ее губам, она весело отворачивалась. Хотела потянуть время: «А давай сигаретку выкурим?» Ты брал с прикроватной тумбочки пачку «Житана» и говорил мне: «Иди поиграй к себе в комнату, малыш». Я слушался, как настоящий солдат, и ты закрывал за мною дверь.

Еще не так давно мы были счастливы. Каждое лето вы с Люлю разводили на заднем дворе ресторана костер и готовили огромную паэлью. Не просто так, а с целой горой риса, мидий, кальмаров, чоризо, кроличьих и куриных тушек. Все это тушилось на огне, которому Люсьен не давал потухнуть. Мне разрешали подбросить в костер несколько веточек. На кухне есть фотография, где мне три года и я сижу в казане для паэльи, а вы с Люлю держите его за ручки. Мама такие шутки не любила. Как-то она ужасно раскричалась потому, что ты позвал ее на кухню и открыл крышку большой кастрюли, в которой спрятал меня.

Мама каждое воскресенье просила тебя просто заказать что-нибудь, но ты постоянно ставил на кровать этот огромный казан для паэльи. «Это наш пикник», – смеялся ты, раскладывая устрицы, салат с апельсинами и теплую бриошь. Нам было запрещено самим себя обслуживать. Тарелки нам наполнял ты. Для мамы – выложенные в форме звезды устрицы и черный хлеб с маслом, для меня – бриошь со слоем растопленного шоколада и шантильи. Вот такой каждое воскресенье ты нам цирк устраивал. Делал вид, что что-то забыл, и скакал вниз по лестнице. Мама мне подмигивала и подносила крупную устрицу ко рту. Я по чуть-чуть слизывал шантильи, чтобы растянуть удовольствие подольше. Мы слышали, как ты несешься обратно, звук твоих шагов был каким-то особенно радостным. Ты появлялся с фужером шампанского и с синей вазой в руках, а в ней – пара веточек цветущей форзиции. Мама улыбалась, качая головой. Ты шептал:

– Моей принцессе. – А иногда еще тише добавлял: – Моей чертовой буржуинке.

Мама хмурилась:

– Замолчи!

Я всегда буду помнить, какими вы были на этих «воскресных пикниках». Мама сидит при параде на кровати, смакует шампанское и ест устрицы. На тебе – фартук, на коленях – большая чашка кофе, ты откинулся на подушку. Ешь дольку апельсина, а потом закуриваешь сигарету. Мне кажется, я никогда не видел, чтобы ты ел именно за столом. И вообще, можно ли называть это «едой», ты ведь просто подбирал мякишем остатки мясной подливки из кастрюли или срезал ножом остатки сыра с корки. Летом ты мог съесть помидор с солью, а зимой – пару листиков садового цикория, макнув их в горчичное масло.

Иногда после работы Люсьен готовил вам обоим омлет с зеленым луком, и вы доедали оставшийся кусок пирога. Вы ведь и в Алжире вместе ели ячменный хлеб, окуная его в оливковое масло, или перекусывали горстью миндальных орехов, предпочитая такую пищу той, что готовили на армейской кухне или выдавали сухим пайком. Когда мама тебе говорила, что ты плохо питаешься, ты отвечал, мол, «привык есть на бегу», что все повара так делают и что тебе нравится готовить не для себя, а для других.

Мне потребовалось время, чтобы понять: ты делал все возможное, чтобы мама даже не притрагивалась к кастрюлям. Надо сказать, что в нашей квартирке над рестораном кухни не было. Но на ресторанной кухне ты властвовал безраздельно, туда маме вход был закрыт. Иногда она спускалась, смущаясь и теряясь, когда хотела взять для меня кусочек сахара или немного варенья. В остальное время наша еда уже стояла готовой в окошке для раздачи, мы забирали ее и садились за тот самый маленький «мамин» столик у окна. Мы никогда не ели дежурное блюдо. Ты считал своим долгом приготовить нам «что-нибудь особенное». Мама обожала субпродукты. Ты отлично их готовил: прожаривал именно так, как она любила, – совсем немного, а потом карамелизировал в портвейне с добавлением соуса из телячьего бульона, сливок и горчицы. Мне ты подавал панированные в сухарях тоненькие отбивные с хрустящей корочкой. Спрашивал с волнением в голосе:

– Ну как?

Мы с мамой молча кивали с набитыми ртами, как два подростка. Но про себя я думал, что ты просто не подпускаешь ее к кухне.

На нашем последнем пикнике мама вручила тебе подарок. И наверное, с этого чертового подарка все и пошло наперекосяк. Она положила перед тобой на кровать толстую тетрадь в отличном кожаном переплете, с мягкими страницами цвета слоновой кости и красной шелковой закладкой.

Ты заинтригован:

– Это тебе для работы?

Мама посмотрела на тебя с нежностью, а еще немного устало, так было всегда, когда вы друг друга не понимали:

– Чтобы твои рецепты записывать.

– Записывать?! – Ты несколько раз повторил это слово, каждый раз чуть повышая голос.

Тебе казалось, что она так ничего и не поняла. Да, ты стал поваром. Посетители обожали твою стряпню, «Реле флери» работал как часы. Ты бы мог расширить дело, организовывать банкеты, свадьбы… Но в таком случае она ни черта не поняла в твоей жизни до и после. Раньше ты был помощником булочника, потом сержантом, но в глубине души ты был убежден, что ничего не выбирал, что просто у тебя такая судьба, мектуб[13]13
  От mektoub – «судьба» (арабск.).


[Закрыть], как говорили по ту сторону Средиземного моря.

Когда ты присоединялся к разговорам за барной стойкой, то часто повторял: «Жрать-то надо». Ты стал поваром, чтобы жрать. Но, быть может, ты предпочел бы стать моряком торгового флота? Врачом? Инженером в лесном ведомстве? Как-то раз ты встал на защиту осужденного за разбой паренька из неблагополучного пригорода. О процессе писали газеты. Ты же говорил, что он стал налетчиком, потому что «жил не в той половине города, где обитают одни буржуи». И еще произнес фразу, после которой за барной стойкой все примолкли:

– Из двух сволочей я предпочитаю бандюгана какому-нибудь богачу, живущему на доходы от сдачи квартир.

– Как ты можешь такое говорить, Анри? – выдавил один из посетителей.

Ты холодно ответил:

– Почему это не могу?

В фильмах ты предпочитал великодушным героям всяких негодяев, самураев и дезертиров. Я помню день, когда мы посмотрели «Таксиста» с Де Ниро. Ты тогда мне сказал:

– На его месте мог оказаться я, если бы вернулся из Алжира не с Люлю.

Никто не понимал скрытую ярость твоих слов – «жрать-то надо». Даже моя мать, агреже[14]14
  Лицо, прошедшее конкурс на замещение должности преподавателя лицея или высшего учебного заведения.


[Закрыть] по литературе, собирающаяся вновь взяться за диссертацию о Кребийоне-сыне[15]15
  Французский писатель XVIII века.


[Закрыть]. Какие рецепты? Может, сразу мишленовскую звезду? А еще хуже было то, что мама объяснила тебе, что будет записывать рецепты под твою диктовку.

– И будешь записывать прямо так, как я говорю? – спросил ты.

Она обняла тебя за шею, собираясь поцеловать.

– Да ты с ума сошла! – воскликнул ты.

– Нет, я люблю тебя.

Вначале ты ей подыгрывал. Как-то в воскресенье во второй половине дня, после того как вы отослали меня поиграть к себе в комнату, я пришел и залез к вам на кровать. Мама записывала рецепт приготовления курицы. Она писала простым карандашом с резинкой на конце, чтобы можно было стереть, если ты в чем-то сомневался.

– Надо колернуть кусочки курицы в большой сковородке.

– Колернуть? – переспросила мама.

– Ну, обжарить до золотистого цвета, – пояснил ты с ноткой иронии в голосе, как будто хотел сказать: «Эта агреже французский язык сдавала, а что такое „колернуть“, не знает».

Вы стали смеяться, и я успокоился. Может, записывать рецепты и правда было неплохой мыслью.

Но чем дальше ты ей диктовал, тем сильнее вы ссорились. Мама писала, как будто хотела сделать настоящую книгу, а книги тебя пугали, особенно поваренные. Они поднимали маму на недосягаемую высоту. Ты не узнавал себя во всех этих заумных словах. Тебе казалось, что из записанного рецепта напрочь исчезали твои интуиция и умение. Ты подозревал маму в том, что она хочет убрать тебя с кухни, повысить в социальном статусе, что она подарила тебе эту тетрадку, чтобы ты стал частью ее мира, мира книг и письма.

Когда ты оставался один на кухне, рано утром или поздно вечером, то все чаще говорил себе, что мама тебя больше не любит.

7

Сегодня суббота – день зельца. Я хочу его приготовить с тобой и с Люсьеном. Утром Люлю пришел раньше обычного, потому что вам надо сходить купить свиную голову у торговца субпродуктами. Я услышал звук приближающегося мопеда Люлю – его «синеглазки», как он говорит, – он каждый день ездит на нем на работу. Двадцать километров рано утром и двадцать километров вечером, а часто и за полночь. В дождь, в снег, в ураган. Мне позволено рыться в кожаных сумках «синеглазки», припаркованной на заднем дворе. В правой сумке лежат промасленное кухонное полотенце, разводной ключ, отвертка и велосипедный насос, с которым я играюсь. В левой – баул из мешковины, в который Люлю складывает сезонные грибы – опята, лисички и вороночники[16]16
  Гриб семейства лисичковых. При варке приобретает черный цвет. В Западной Европе считается деликатесом и часто используется в соусах и приправах.


[Закрыть].

Ты рассказывал, что вы с Люсьеном вернулись из Алжира вместе. После того как корабль пришвартовался в порту Марселя, вы отправились на вокзал Сен-Шарль. Люсьен посмотрел расписание нужного ему поезда и спросил тебя, куда ты едешь. Ты ответил:

– Все равно, главное, чтобы там можно было работать в булочной и поставить койку у печи.

Люлю предложил поехать с ним. Ты хорошо знал его родной регион, хотя никогда и не говорил об этом. У вас была пересадка в маленьком городке на востоке страны. Вы захотели выпить пива, потому что было очень жарко. Выйдя из здания вокзала, вы увидели кафе-ресторан с террасой, заставленной горшками с геранью. Сели за столик. Заказали два пива у женщины без возраста с больными ногами. И тут ты увидел объявление: «Продается». Ты маленькими глотками выпил пиво, а когда расплачивался, спросил у этой женщины:

– Вы хозяйка?

Она кивнула.

– Сколько хотите?

– Об этом надо с мужем потолковать. Он в понедельник из больницы выписывается.

Ты повернулся к Люлю:

– Ну как?

Тот кивнул и добавил:

– Только я в жизни ни одной кастрюли в руках не держал.

Ты усмехнулся:

– Ничего, ты же и с пулеметом когда-то не умел управляться.

Прежде чем вернуться на вокзал, вы обернулись посмотреть на фасад этого бистро. Ты сказал:

– Назовем его «Реле флери»[17]17
  От фр. Relaisfleuri – букв. «цветущий промежуточный пункт» – часто встречающееся название французских провинциальных бистро.


[Закрыть]. Как тебе? Подходит?

Люлю ответил:

– Когда я с тобой, мне все подходит.

На следующей неделе в понедельник дело было сделано.

Зельц для меня – не просто блюдо. Зельц – это символ того, как ты ведешь себя на кухне, когда готовишь из всякой ерунды: засохшей краюхи хлеба, мясных обрезков. Ты стряпаешь еду, которую сейчас никто не стал бы есть, например панированное коровье вымя. На рынке, когда мы подходим к прилавку, где продаются субпродукты, меня ужасно пугает свиная голова. Люлю мне рассказывает, что свиньи могут есть детей и что бандиты используют свиней, чтобы убрать своих врагов. Продавец смеется и подмигивает тебе:

– Ну что, все скупишь сегодня?

Он протягивает мне кусок вареной колбасы, его пальцы пахнут кровью. Я хочу взять тебя за руку, я всегда так делаю, когда волнуюсь. Но ты слишком занят и не замечаешь меня. Вид прилавка приводит тебя в состояние эйфории. Тебе нужно много говядины для стейков, которые ты готовишь только по субботам. Надо видеть, как посетители макают картофель фри в головокружительно вкусную подливку! Ты ковыряешь ложкой остатки в сковороде. А я вымакиваю все, что можно, завалявшимся кусочком хлеба.

Тебе хочется купить и телячьи ноги для зельца, и свиные ноги, которые ты подашь с острым соусом и рубленым луком. И конечно, потроха для андуйет[18]18
  Колбаса из свиного (иногда из коровьего или телячьего) желудка и кишок.


[Закрыть], которую ты запечешь, а еще говяжий язык – его ты приготовишь в томатном соусе с корнишонами. Ты оборачиваешься к Люлю:

– Возьмем рубца на салатик для меню?

Люлю кивает. Он всегда с тобой соглашается.

Продавец оглядывает кульки:

– Чего-нибудь еще?

Ты решаешь, что хватит, но он аккуратно отрезает толстый ломоть телячьей печени:

– Держи! Это вам на обед. – И добавляет горсть шкварок.

Обожаю шкварки!

Когда я смотрю на вас с Люлю, мне кажется, что я попал в какой-то фильм про войну. Как будто мы накануне сражения – до такой степени вы выглядите собранными. Вы наточили кухонные ножи. Люсьен сходил в погреб за морковью, репчатым луком, луком-шалотом и пучком петрушки – всем, что нужно для хорошего бульона. Он чистит овощи, пока ты тщательно промываешь в холодной воде свиную голову. Твои движения как-то особенно деликатны. Однажды я спросил:

– Ты боишься сделать ей больно?

Ты как будто удивился. Немного помолчал, а потом мягко улыбнулся:

– Важно уважать животных. И живых, и мертвых. И особенно – когда ты их готовишь.

Став подростком, я вспомнил эти слова, узнав, что Люсьен в своей деревне обмывал покойников перед тем, как их клали в гроб. Я не решился спросить у него, поэтому спросил у тебя: как человек вообще решается обмывать мертвецов? В тот день ты встал не с той ноги и поэтому проворчал:

– Люсьен никогда не боялся Косой.

Несколько недель назад, когда мы возвращались на машине из больницы, Люсьен сказал мне: «Знаешь, нам в Алжире мало не показалось».

Люсьен берет меня под мышки, поднимает, чтобы я посмотрел на свиную голову в огромной кастрюле. Он добавляет начиненный гвоздикой репчатый лук, телячьи ноги, тимьян, лавровый лист, черный перец, мускатный орех и крупную соль. Ты открываешь бутылку белого вина и выливаешь в кастрюлю. Это вино Люсьена. У него дюжина бутылок шардоне, но не только, есть еще ноа[19]19
  Сорт винограда, запрещенный к разведению во Франции из-за повышенного содержания метанола в полученном вине по сравнению с другими сортами.


[Закрыть], которое запрещено производить с тридцатых годов. Ноа – секретный ингредиент пошузы[20]20
  Речная рыба под белым соусом, фирменное бургундское блюдо.


[Закрыть], которую ты готовишь только для избранных. Чтобы попробовать матлот[21]21
  Общее название рыбного блюда под винным соусом.


[Закрыть], к тебе приезжают из Лиона, Страсбурга и даже из самого Парижа. Как только открывается сезон рыбалки[22]22
  Сезон рыбалки во Франции регламентирован и зависит от категории рыбы и местных законов. Для рыбы первой категории сезон охватывает период с 9 марта по 15 сентября, для рыбы второй категории – с апреля-мая по январь.


[Закрыть], Люсьен садится за руль мопеда и привозит тебе щуку, окуней, угря, линя. Иногда рыба еще бьется в его сумках, когда он приходит в ресторан. Он открывает сумку, гладит чешую и плавники рыбин, завернутых в траву. Из другой сумки с гордостью извлекает щуку длиной с руку.

– Ну и пасть, – говоришь ты. – Приготовим ее в сливочном масле.

Мне поручено натереть чесноком хлебные горбушки, которые подаются к пошузе.

Вы с Люлю потягиваете шардоне. Мясо тихо побулькивает в кастрюле. Время от времени вы берете шумовку и снимаете серую пену с бульона. Чистите картошку, чтобы приготовить ее во фритюре.

Ты хмуришься:

– Сходи спроси у матери, будет она сегодня тут обедать или нет.

Я не люблю, когда ты так называешь маму. Как будто она здесь посторонняя. Ты уже и сам не знаешь, как к ней обращаться.

Теперь мама почти не ест в ресторане. Днем я обедаю в школьной столовой, а она с коллегами. Вечером ты ставишь поднос на ступеньку лестницы. Она сама понесет его в комнату. Мы с тобой ужинаем у телевизора. Вы просто иногда сталкиваетесь на лестнице. Ты с семи утра до одиннадцати вечера на кухне. Вы разговариваете только тогда, когда надо обсудить мои школьные оценки, то, что я постоянно грызу ногти, а еще что я с трудом пишу.

Я слышу из своей комнаты, как вы разговариваете за стеной. Никто не кричит, не плачет. Слышны только ровные голоса и после паузы снова голоса. Ты часто встаешь ночью. Паркет скрипит под твоими босыми ногами. Ты аккуратно прикрываешь дверь спальни, надеваешь скрипучие башмаки с деревянной колодкой…

Помню – у меня болят зубы, не дают уснуть. Слышу, как ты спускаешься по лестнице. Я решаю пойти к тебе, чтобы ты меня полечил. Вхожу на цыпочках в кухню и вижу, что ты прямо в одежде устроился на узкой кровати, где обычно Люсьен отдыхает после обеда или спит ночью, если погода такая ужасная, что ему не вернуться домой на своем мопеде. Ты спишь, свернувшись калачиком, я боюсь тебя разбудить. Я встаю на табуретку, чтобы достать до полки со специями. Когда я открываю какую-то банку, ты просыпаешься и шепчешь:

– Ты что там делаешь?

Я отвечаю со стоном:

– Хотел гвоздику на зуб положить, ты же говорил, что от этого станет полегче, если болит.

У тебя сочувственный вид. Ты поднимаешься и спускаешь меня на пол. Велишь открыть рот:

– Какой зуб болит?

Я показываю тебе коренной зуб, на который ты кладешь гвоздику.

– Хочешь, согрею молока?

Я прижимаюсь к тебе, пока ты ставишь ковшик на еще теплую печь. Ты закуриваешь и делаешь чуть громче радио, там Морт Шуман[23]23
  Американский певец в стиле рок-н-ролл.


[Закрыть]поет песню «Лаго-Маджоре». Мне кажется, что мы с тобой жили так всегда. Я спрашиваю, можно ли мне тоже не спать ночью.

– Нет, – улыбаешься ты.

– А почему тебе можно?

– Потому что в душе́ я – булочник, хоть сейчас и занимаюсь стряпней. А булочники работают по ночам. Когда я учился печь хлеб, то принимался за работу в два часа ночи.

Если судить по твоим рассказам о молодости, о которой ты очень редко вспоминаешь, в этом есть доля правды. Но твое «булочное» прошлое помогает тебе скрыть настоящее положение дел: ты уже не печешь хлеб по ночам и с мамой по ночам не спишь.

Я допиваю молоко.

– Иди ложись, – говоришь ты.

Я обвиваю руками твою шею.

– А ты?

– А я побуду тут немного, пораньше десерт приготовлю, – отвечаешь ты.

На лестнице я сталкиваюсь с мамой. Она собрала волосы в шиньон, на ней плащ марки Burberry. Она так стучит каблуками, что ее вопрос еле слышен:

– Поедешь со мной в Дижон?

Я отвечаю, что лучше останусь с тобой и с Люсьеном, чтобы приготовить зельц. Она ничего не говорит. Но если в такие мгновения мне удается поймать ее взгляд, я начинаю чувствовать себя ужасно. Как-то я корпел над таблицей умножения, и она мне сухо бросила: «Ведь ничего сложного». Нас разделяла пропасть, хотя мы сидели за одним письменным столом.

Из ресторанного зала мне видно, как мама стоит на вокзале и ждет автобус на Дижон. Она тщательно повязала шарф, чтобы не продуло. Мне хочется плакать, когда я вижу, что она вот так уезжает.

Меня зовет папа:

– Налетай! Картошка фри и говяжья печень – твои любимые.

Он прекрасно знает, что я смотрю на маму через стеклянную дверь. Тянет меня за ворот:

– Так-то ты нам помогаешь зельц готовить? Там еще и конь не валялся, кстати.

Я слышу, как ревет двигатель отъезжающего от вокзала автобуса. Когда она вот так уезжает по субботам, я иногда вдруг думаю, что это навсегда. И тогда я несусь к ней в спальню и бросаюсь на подушку, чтобы почувствовать запах ее духов. Конечно же, вечером она вернется. Привезет мне новую книгу или новые брюки. Скажет, чтобы примерил. И я буду счастлив.

8

Люлю режет телячью печень на кусочки, ты выкладываешь обжигающий картофель фри. Я прошу:

– Подливки! Подливки!

Ты мне отвечаешь одним из своих любимых выражений:

– Минутку, глупыш!

Мы все вместе едим за разделочным столом: вы – стоя, а я сижу между вами на табурете. Нам, мужчинам, вместе совсем неплохо. Приходит Николь. Она была у парикмахера:

– Цвет подправила.

Есть не хочет. Ты бросаешь:

– Потому что толстеть не желает.

– Помолчите, грубиян, – отвечает она, накрывая на столики.

По субботам в «Реле флери» дежурного меню нет. Ты готовишь исключительно стейки с картофелем фри, и у тебя есть время поболтать с посетителями, которые на неделе у тебя не обедают. На смену офисным клеркам, водилам, подсобным рабочим приходит разный люд с рынка и заказывает белое вино, пиво или анисовую настойку: городской житель, любящий вкусно поесть, только что купил грудинку на кости и сыр брийя-саварен[24]24
  Французский мягкий сыр из коровьего молока 75-процентной жирности.


[Закрыть] на воскресенье; болтливая, как сорока, консьержка взяла потофё[25]25
  Бульон и сваренная в нем говядина с овощами и приправами, одно из самых популярных «простых» блюд французской кухни.


[Закрыть], которым провоняет вся лестница; пенсионер, выращивающий овощи на целую роту и продающий на рынке немного чеснока и капусты; члены Коммунистической революционной лиги и «Рабочей борьбы» – они просидят до ночи; железнодорожники – те забегают в перерыв быстро перекусить. Тебе нравится этот мирок, нравится, что никто не посматривает на часы. Аперитив затягивается, и Николь ругается с ребятами, толкущимися у барной стойки. Говорит, что стейков на всех не хватит и что пора уже садиться за столики. Но на самом деле у нас всегда есть куча картофеля фри для бедных студентов. Ты никогда не был богатым, но всегда был щедрым с теми, у кого нет ни копейки.

Из твоего детства я знаю только истории о других людях, не о тебе. Например, о коробейнике, которого вы всегда сажали за стол, когда он останавливался у вас в домике, затерянном где-то между железной дорогой и лесом. У него был большой мешок, который он ставил на пол в кухне. Чтобы он не умер с голоду, твоя мама покупала у него больше того, что ей было нужно: дурацкие брелоки, лубочную картинку, зажигалки, нитки… Если вечером шел снег, твой отец укладывал коробейника спать на небольшом сеновале в амбаре. Как-то раз коробейник подарил тебе странный сухой красный фрукт и сказал, что это из Африки. Ты откусил кусочек и стал носиться по комнате, а во рту ужасно горело. Все потешались, когда ты рассказывал, как таким образом узнал о жгучем перце. Ты часто вспоминал эту историю, добавляя в начинку для паштета немного эспелетского перца[26]26
  Разновидность жгучего стручкового перца.


[Закрыть]. Мы с тобой всегда обожали жгучий перец. Как-то я дал тебе попробовать мой «антидепрессант», как я называю бутерброды с хариссой[27]27
  Острый соус из перца чили и чеснока.


[Закрыть], оливковым маслом и раздавленной долькой чеснока.

Люсьен открывает крышку кастрюли с толстыми стенками, в которой томится мясо, а ты пробуешь его ножом. Говоришь:

– Всё. – Щуришься.

Вы театрально вытаскиваете свиную голову из кастрюли. Она в облаке горячего пара. Кладете на кусок дерева, который служит вам разделочной доской для продуктов крупных размеров (ты всегда любил приспосабливать для готовки разные вещи, например, из самшита получались отличные ручки для кастрюль и формочки для оладий). Ты вдыхаешь аромат можжевельника, из которого сделана ручка ножа для нарезания мясных продуктов, а Люсьен в это время процеживает бульон, уваривает его и добавляет петрушку. Ты, не теряя ни крошки мяса, очищаешь кость добела. Кроме тебя, никому не позволено резать мясо практически «на ниточки». Проступает череп свиной головы, он цвета слоновой кости и блестит. Меня эта ужасная голова просто гипнотизирует. Как-то, когда я подрос, Люсьен отварил очередную голову в воде с содой. И я отнес череп в школу на урок природоведения. После занятий учитель положил его на шкаф со всякими интересными предметами, рядом с ископаемым морским моллюском.

Ты закуриваешь, пока в густом бульоне тихо булькает нарезанное мясо. Люсьен ставит на стол салатницы, миски и веррины[28]28
  Порционные стаканчики.


[Закрыть]. Ты берешь половник и наполняешь все емкости зельцем. Люсьен ставит один стаканчик охлаждаться на подоконник в кухне. Вы попробуете то, что получилось, сегодня вечером, и ты, как всегда, скажешь:

– Неплохо, но можно было побольше специй добавить.

Ты всегда чем-нибудь да недоволен.

А сегодня ты недоволен еще больше, потому что думаешь о маме, как она там, в Дижоне.

– Поедешь на каникулы к Габи, – говоришь ты.

– К брату Люлю?

Я его никогда не видел, но слышал о нем кучу рассказов. Меня охватывает паника.

– А почему?

– Потому что. Не дрейфь, – говоришь, – будет просто отлично!

Я впервые уезжаю из дома один. Я рад, что поеду к Габи, но боюсь, что, когда вернусь, вы с мамой будете уже не вместе.

9

Это самые чудесные каникулы в моей жизни! Габи живет с Марией, «прекрасной, как ангел», по словам Люлю. У нее круглые голубые глаза, как будто пуговички на ботинках. Мария готовит борщ. Ненавижу его! Но успокаиваюсь, когда получаю на десерт медовик. Мария русская, иногда она говорит по-французски так, будто камней в рот набрала.

Я был в курсе жизни Габи еще до того, как поехал к нему в гости. Габи сражался на войне против немцев. Сначала он стал «партизанить» в О-Ду[29]29
  Название горной части французского департамента Ду в регионе Бургундия-Франш-Конте.


[Закрыть] Потом прибился к гумьерам[30]30
  Марокканские солдаты, состоявшие на службе во вспомогательных подразделениях французской армии (1906–1956).


[Закрыть], к «табору», как говорят у него в деревне с некоторым страхом и восхищением. Габи никогда не рассказывает о войне, о ней рассказывают другие. В бумажнике у Люсьена есть фотография, где его брат сидит в джипе, на котором установлен пулемет. Когда Люлю ее показывает, то приговаривает:

– Видишь, брат бился вместе с арабами, а я – против арабов. Пойди разбери!

Однажды я слышал, как он тебе рассказывал об их знакомстве с Марией. Как-то вечером – он тогда был в Германии – таборы стояли в одной деревеньке. Габриэль пошел за хворостом и, зайдя в какой-то амбар, обнаружил там на соломе дрожащую от страха и холода девушку. Габи ростом метр девяносто и похож на здоровенного крестьянина от сохи. Увидев его, на котором поверх униформы был еще здоровенный тулуп, Мария затряслась еще сильнее. Он присел, и его глаза оказались на уровне глаз этой замерзшей худой девчушки. Габи медленно снял тулуп и протянул ей, а она уже подвывала от ужаса. Он поднялся, сделал шаг назад и показал жестами, что скоро вернется. Он принес ей еды и одеяло, а она с удивлением рассматривала его своими кукольными глазами. Он вскрыл свой американский сухой паек и протянул ей шоколадку и крекеры, которые она стала грызть. Потом Габи развел огонь, чтобы она согрелась. За его спиной в дверном проеме появились два парня и со смехом сказали, что он «неплохо проведет время». Он послал их куда подальше. Габи всю ночь караулил Марию, а та была слишком напугана, чтобы уснуть. Иногда он подбрасывал полено в огонь и делал ей знак спать. Но на рассвете уснул как раз он, зажав между коленей ружье.

По легенде Люсьена, с той ночи Мария с Габи уже больше никогда не расставались. Люди кривились, когда узнавали, что он вернулся с войны не один, а с этой девицей, которая говорила на чужом языке и заявилась из страны коммунистов. Еще говорили, что ее депортировали и что она работала в борделе на немецких заводах. После объявления о свадьбе в мэрии Габи зашел в главное деревенское кафе. Прежде чем пригласить всех присутствующих выпить за него и за его будущую жену, Габи облокотился о барную стойку и сказал: «Если еще раз услышу от кого-нибудь гадость о Марии, мало не покажется». На этом дело закончилось.

Я просто влюбился в Марию и Габи с первых же дней каникул. Когда Мария меня обнимала, от нее пахло фиалкой, а не сложным ароматом, как от мамы. Я смотрел, как она вырезала из газеты выкройки для своих платьев в цветочек. Стрекоча на машинке, она слушала по радио программу Мени Грегуар[31]31
  Французская журналистка, ведущая программы «Алло, Мени» на радио RTL с 1967 по 1982 год.


[Закрыть] и улыбалась, когда ведущая рассказывала о всяких любовных делах. Габи и Мария постоянно обнимались, даже в моем присутствии. Казалось, они буквально приросли друг к другу. Даже когда Габи рубил дрова в лесу, он как будто никуда и не уходил. Для Марии он построил дом из бревен, чтобы он напоминал ей об избах в родной России.

– Это дом для моей куколки, – говорил он, сидя в окружении бесчисленных вышивок.

У Габи с Марией детей не было. Зато имелось огромное количество кошек с одной и той же кличкой – Кошка. В доме пахло деревом и вареньем. Я обожал ежевичное. Мария разбирается во всех ягодах и грибах. Она делает травяные чаи из разных растений, например из той же ежевики, только из листьев, и добавляет туда немного меда, когда у меня першит в горле. У меня часто что-нибудь да болит, это чтобы Мария со мною повозилась.

Дом представляет собой одну комнату в форме буквы «Г». Там они и едят, и спят. В дальней части стоит кровать за толстой занавеской темно-красного цвета. У меня тоже есть своя «комнатка», совсем крохотная. Здесь на полу лежит толстенький матрас, набитый кукурузными листьями, а еще стоит этажерка, где Мария хранит закрутки на зиму. Под потолком висят нитки с сухими грибами, она с ними делает пельмени. Мне сразу ужасно понравилось это русское блюдо, и она научила меня его готовить. Надо сложить начиненное фаршем тесто в форме полумесяца, а потом аккуратно опустить в кипящую воду. Я ходил в сад за укропом, потом мы клали его в сметану и поливали пельмени. Как-то вечером Мария рассказала, что еще пельмени можно делать из медвежатины. Они рассмеялись, такую я скорчил рожу. Габи добавил, что, когда он был маленьким, они ели приготовленных в печи птиц, а когда партизанил, то даже ел лис.

– Но сначала надо, чтобы мясо сильно охладилось, а потом уже готовить, – уточнил он.

У Марии с Габи есть куры, кролики и садик. Мне кажется, что им достаточно того, что они находят в природе, чтобы прокормиться. Фургончик булочника приезжает два раза в неделю, и они покупают у него запеченный с сыром хлеб, муку, сахар и кофе. Мария очень любит кофе и кладет в него гору сахара. Когда к ним кто-нибудь заходит в гости, неважно, в какое время дня, она всегда говорит: «Сейчас кофейку сделаем». Кофе готовит она и утром приносит Габи в постель. Мне позволено в этот момент сидеть между ними на кровати. Мы смотрим, как солнце золотит верхушки деревьев. Когда оно полностью показывается из-за леса, Габи восклицает:

– Подъем, лентяи!

Габриэль говорит про себя, что он дровосек-анархист. Для меня, ребенка, это сводится к двум вещам – он никогда не выходит из дома без пилы и всегда поет «Песнь Краоны»[32]32
  Французская военная песня Первой мировой, запрещенная военным командованием к исполнению из-за антимилитаристских слов и призыва к сложению оружия.


[Закрыть], когда сидит за баранкой своего автомобильчика. Он прошел войну, но ненавидит всех подряд – военных, кюре, политиканов и легавых. К жандармам он относится сносно, потому что как-то вечером, когда Люсьен напился, те вытащили его из канавы и доставили к матери. Мне нравится сидеть в машине Габи, потому что я представляю, что отправляюсь на войну. Машина пахнет бензином, моторным маслом и только-только срубленным деревом. Еще в ней лежат садовые ножи, топоры, молоток, клинья для колки дров и точило для цепи пилы. Но больше всего о войне мне напоминает куча военной формы на заднем сиденье – куртка со штанами, походная обувь, панамы и несколько гимнастерок. Я спрашиваю у Габи:

– А как там на войне?

Он чешет в затылке:

– Девяносто процентов времени – дерьмово и десять процентов – совсем дерьмово.

Он резко крутит руль и съезжает с дороги на просеку. Я подпрыгиваю на сиденье. Мы тормозим прямо у глубокой лужи.

– Увидишь, я тебе отличную просеку покажу, – говорит Габи.

Пахнет мокрой жимолостью и растущим на пнях мхом. Мы долго бредем по сухой траве и наконец попадаем на залитую солнцем поляну у березовой рощи. Габи уже повалил и распилил несколько деревьев. Он кладет на землю пилу, заливает бензин и точит цепь. Иногда он поднимает голову и бросает мне какую-нибудь абсурдную фразу.

– Бакунин говорил, что мужчина никогда не должен расставаться с двумя вещами и очень аккуратно с ними обращаться – с собственным членом и бензопилой. – Потом трясет головой, закатывает глаза и восклицает: – Господи, которого нет, какую только дурость не скажешь! Ты только родителям не передавай, лады?