Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Люсьен говорит, что его брат, когда работает, всегда болтает разные глупости. Якобы даже на войне он сначала смешил немцев, а потом стрелял. У Габи свое представление о работе – одной работы недостаточно для того, чтобы он ее делал. Как-то мы перекусывали, и он мне объяснил:

– Если работа начинает меня доставать, я нахожу другую. И уж ясное дело, безо всяких начальников. И в любви то же самое – как только я начинал скучать с какой-нибудь дамой, то сразу уходил. Мария не такая, сам знаешь, я обожаю даже щепки ей для растопки колоть, она – моя хозяйка. Когда я смотрю, как она вышивает или вяжет всякие свои вещицы, мне кажется, что всё будто в первый раз. Увидишь, когда тебе будет приятно заниматься с какой-нибудь дамой всякими дурацкими штучками, значит, она – та самая.

Когда Габи не рубит лес, он помогает на полях, сено заготавливает. Или поросенка может заколоть и кровяной колбасы наделать. «Но платят ему за это редко», – замечает Люлю.

Габи так и не сделал себе страховой полис и не переводит денег в пенсионный фонд, он говорит, что «все это придумали капиталисты, чтобы держать в узде рабочих». Когда припрет, он расплачивается с врачом или с аптекарем кубометрами леса, курами или сушеными сморчками.

Больше всего Габи любит лес, где «нет ни бога, ни хозяина». Когда он заводит пилу, я еще не закончил носиться между поляной и машиной и таскать ему инструменты. Я притворяюсь, что приболел, чтобы надеть военную куртку, которая доходит мне до колен. Я развожу костер. В лесу костер – святое дело. Габи показывает мне местечко, куда я складываю всякие веточки и кору деревьев. Делаю пирамидку из бревен, которые уже лижут первые языки пламени. Габи следит за мной краем глаза.

– Много не клади, а то потухнет. – Сегодня он вырубает молодняк. – Пойдет на растопку, булочникам особенно по душе печку растапливать, – объясняет он мне.

Он кладет первые бревнышки в рядок на сухие листья и говорит, чтобы я продолжал складывать их именно так. Иногда он меня поправляет:

– Смотри, у тебя неровно получается, может развалиться.

Габи совсем не похож на папу – он никогда не теряет терпения, не повышает голоса, когда я чего-то не понимаю. Хотел бы я, чтобы он у меня учителем в школе был, я бы тогда все учил. Запоминал бы, как называются деревья, растения, насекомые. Даже счет и геометрия кажутся мне простыми, когда он их объясняет с помощью деревяшек.

Я поддерживаю огонь, складываю бревна, мне кажется, что у меня нет лишней минутки, чтобы передохнуть. Я стараюсь работать быстро, чтобы впечатлить Габи. Я вспотел и снимаю куртку. Габи поворачивается ко мне:

– Не торопись, спешки нет.

С ним и правда нет спешки, как иногда бывает у нас на кухне с папой и Люсьеном, но, в отличие от них, Габи часто работает в одиночестве.

– Мне так больше нравится, – объясняет он. – Мне и себя-то трудно выносить, а уж что говорить о других… Да и в лесу куча народу.

Когда Габи так говорит, меня это интригует. Люсьен рассказывал, что Габи беседует с деревьями, а еще что однажды ему в машину залез целый выводок лисят и улегся на куртку, а их мать-лиса спокойно за ними наблюдала. Потом я узнал, что он что-то вроде колдуна-волшебника, – когда мы с ним ходили в лес за остролистом. Сначала мы шли по едва заметной тропинке, потом дошли до зарослей папоротника и вереска и увидели чистенький охотничий домик. Дверь была открыта. В домике было темно и терпко пахло табаком и пастисом[33]33
  Анисовая 45-градусная настойка, употребляется в основном в разбавленном в пять-восемь раз виде.


[Закрыть]. Стол, две скамьи, дровяная печь и кухонный шкаф – вот и вся обстановка. Габи выдвинул ящик и приложил палец к губам.

– Иди взгляни, – прошептал он.

Я рассмотрел в полутьме пять малышей-сонь, которые зимовали в этом ящике, куда Габи набросал соломы и старых рваных тряпок. Я хотел уже их погладить, но Габи меня остановил:

– Оставь их в покое, а то проснутся и сдохнут.

Когда он говорит о людях, то использует слово «умирать», а для животных – «подыхать», но сам он и мухи не обидит.

Я заканчиваю колоть дрова, в животе бурчит, и Габи хитро на меня поглядывает.

– На еду заработал! – восклицает он и отставляет в сторону пилу.

Сначала он вытаскивает из сумки немного картофеля. Кладет его в золу. Просит меня пойти срезать две прямые ветви, которые я потом заостряю с одного конца. Он насаживает на них сало, куски крольчатины, куриные крылышки или рыбу, свежую или копченую сельдь, похожую на золотую рыбку. Мне нравится вдыхать запах готовящейся рыбы. Обожаю вгрызаться в жирные горячие куски, они промаслили картошку, которую мы превращаем в пюре и добавляем немного дикорастущего лука. От сельди хочется пить. Габи наливает немного вина в мой стакан и разбавляет водой. Как будто я его товарищ по оружию, как будто мы когда-то сражались вместе в Вогезах или в Арденнах. Я стараюсь повторять его движения, когда он ест с ножа кусочки хлеба. Он уверяет меня, что селедку едят шахтеры, рабочие и анархисты. Придется мне объяснить это тебе, когда ты готовишь из нее террин[34]34
  Блюдо из овощей, мяса или рыбы, запеченных в керамической форме с крышкой.


[Закрыть].

Габи набивает трубку.

– Хочешь попробовать? – спрашивает он.

С ним можно всё, но при взаимном уважении.

– Это и есть анархия, – говорит Габи и протягивает мне трубку.

Анархия вызывает у меня ужасный кашель.

– Хороший знак, – заявляет Габи.

Родители должны были приехать за мной после обеда, и стараниями Марии я сверкал, как новый пятак. Она постирала и сложила в маленький легкий чемодан мои вещи и приготовила сумку с вареньем и гербарием, который я собирал на каникулах. Мария научила меня сушить растения между двумя промокашками. Габи пытается меня рассмешить – говорит, что от меня до сих пор несет селедкой. Что на следующих каникулах он научит меня обращаться с пилой. Но у меня – ком в горле. Я иду прогуляться по саду. Глажу кошку, растянувшуюся между грядок с горохом, и слышу, как подъезжает машина. Мне совсем не хочется идти их встречать.

Шаги отца приближаются, я пристально смотрю на носки его черных летних туфель. Поднимаю голову, солнце слепит глаза. Он берет меня за руку, чтобы помочь подняться с земли. Наспех обнимает, у него трехдневная щетина, в бороде видны белые волоски. Я отхожу на шаг и вижу, как за его спиной Николь шушукается с Марией.

– А мама?

Папа обнимает меня за плечи. Кажется, молчание длится целую вечность. Слова сами срываются с языка, я и подумать ничего такого не успел:

– Она умерла?

Он глубоко вздыхает и наконец заговаривает:

– Ну что ты, что ты…

Меня охватывает паника, на глаза наворачиваются слезы. Я не слышу, что мне отвечает отец, и поэтому ору:

– Когда она вернется?!

Но я уже понял, что она не вернется никогда.

Часть вторая

1

Когда я просыпаюсь, то говорю себе, что, может быть, мама еще там, что достаточно пересечь коридор и толкнуть дверь в ее комнату… Я часто вижу это во сне. Как будто вхожу в темную спальню, ищу краешек кровати, сажусь у мамы за спиной и глажу ее густые волосы, целую в затылок. Она шепчет в подушку: «Пришел, малыш», потом поворачивается спросонья, обнимает меня и тихо говорит: «Давай поглажу». Я подтягиваю колени к животу и покачиваюсь. Она целует меня в спину и повторяет: «Мой чудесный мальчишка».

Через ставни пробивается слабый утренний свет. Мы замолкаем, мама снова засыпает и чуть-чуть храпит. Я смотрю на родинку на ее правой руке. Я обожаю это забытое конфетти на ее оливковой коже. Иногда, когда она проверяет мою домашнюю работу, родинку исчерчивают красные чернила. А еще у нее на фаланге указательного пальца есть мозоль. «Это от ручки», – уточняет она. А отец говорит, что «это холм знаний». Мама резко просыпается, шарит по прикроватной тумбочке, ищет часы. «Семь утра, hurry up[35]35
  Поторапливайся (англ.).


[Закрыть], малыш». Я люблю, когда она говорит со мной по-английски, тогда мне кажется, что я становлюсь героем сериала «Мстители»[36]36
  Английский телевизионный сериал о двух агентах-лондонцах (1961–1969).


[Закрыть]. Она обещала мне, что «однажды мы поедем в Лондон».

Я возвращаюсь к реальности, потому что слышу шаги в комнате. Усталые шаги Николь. Она часто говорит, что у нее болят ноги. Это из-за вен, а еще потому, что она проводит в ресторане на ногах по пятнадцать часов в день. Когда она массирует фиолетовые вены на щиколотке, я забываю о ее зрелой красоте и о платиновых, тщательно уложенных локонах. Когда она курит свои любимые ментоловые сигареты, стоя в облегающей прямой юбке за кассой, мужчины отставляют в сторону кружки с пивом. Люсьен говорит, что она «заведет взвод гусаров с саблями наголо». Она запросто отбривает мужланов. Как-то она мыла стаканы, и один посетитель бросил:

– Ну что, красотка, хорошо мылится?

И тут она:

– Не так уж хорошо, чтобы отмыть такого дуралея, как ты!

И парень уткнулся носом в свой стакан.

Чтобы забыть о страдании, я вытаскиваю твою тетрадь с рецептами. Я забрал ее из ящика материнской прикроватной тумбочки до того, как Николь поселилась в вашей спальне. Я часто листаю тетрадь, лежа в кровати. Не столько читаю рецептуру, сколько думаю о маме, глядя на ее почерк. Подолгу смотрю на каждую буковку и представляю родинку на ее пальце и карандаш в руке. Она по-особенному выписывает букву «е». Хвостик не вырисовывает, а как будто бросает на полпути. «Это я так бунтую», – смеется она. Потом она спрашивает, знаю ли я, что такое «бунтовщик», а поскольку я медлю с ответом, приводит в пример Зорро, Робина Гуда, тех, кто помогал бедным и действовал в одиночку и бесхитростно. «Как папа», – сказал я тогда. Она улыбнулась в ответ.

Когда ты объявил, что мама ушла, то просто добавил:

– Не клеилось у нас. Теперь за тобой будет Николь присматривать. И я.

Так что теперь Николь занимает вашу спальню, а ты спишь внизу и не хочешь, чтобы наверху я спал совсем один.

В доме от мамы не осталось ничего: ни книг, ни одежды в шкафу, ни часов, ни крема Nivea на прикроватной тумбочке. Даже запаха не осталось. Иногда я тщетно ищу ее аромат на подушке. Но вместо этого та тошнотворно пахнет Николь. В ванной Николь положила косметичку, заполненную косметикой. Николь сильно красится. Особенно перед тем, как куда-нибудь пойти в субботу вечером. Ты говоришь, что ее не будет до утра понедельника.

Ты на дух не переносишь ее дружка Андре, которого все зовут Деде. Расхлябанного красавчика в костюме в клетку. Он напомаживает волосы цвета воронова крыла, зачесывает их назад, когда заезжает за Николь в субботу вечером. Он ждет ее, сидя за барной стойкой, виски тут пьет только он. «Только Chivas», – вот так заказывает. Бахвалится перед остальными посетителями, которым обещает заплатить за выпивку. Он всегда что-нибудь да обещает: «BMW почти новую», «костюмы как от-кутюр», «вино за копейки». А за выпивку платит на самом деле Николь. Когда он замечает тебя через окошко для подачи, то клянется, что тут он есть не будет никогда, потому что здесь «готовят для шантрапы», к тому же он постоянно ходит в ресторан одного отеля, «у которого мишленовская звезда». Ты до такой степени не переносишь его присутствия, что говоришь, чтобы Николь уходила, что ты сам закончишь обслуживать посетителей и в зале, и у барной стойки. А Люсьену повторяешь, что «как-нибудь отделаешь этого негодяя», который то и дело заходит на неделе занять у Николь денег. Она знает, что ты его ненавидишь, но «это же мой Деде», вздыхает она.

Люсьен опускает железный ставень на фасаде и прощается:

– До понедельника.

Ты почти закончил протирать стаканы. Я смотрю передачу, посвященную Джонни Холлидею[37]37
  Популярный французский рок-певец, композитор и актер.


[Закрыть], по телевизору у барной стойки. Ты приносишь мне оранжину и орешки. Говоришь:

– Сегодня же суббота. – Но голос тебя выдает. Тебе тяжело от того, что мы вот так остались вдвоем на все выходные.

Хоть ты и насвистываешь что-то, пока чистишь плиту, видно, что тебе грустно. Можно по пальцам пересчитать моменты, когда ты не держишь в руке сигарету или она не дымится где-нибудь в кухне. Ты поседел, а кожа на руках огрубела, потому что мама уже не втирает в них крем. Ты о ней не говоришь. Как будто ее никогда не существовало. Но я знаю, что в доме все напоминает о ней. Ты больше не поднимаешься в комнаты, уборкой занимается Николь. Ты недавно накричал на нее, когда она назвала меня Жюжю, как называла мама. «У него есть имя – Жюльен». Ты уже не делаешь ни бриошь, ни салат из апельсинов. И устриц больше не покупаешь.

Воскресенье для нас – день непростой, но мы крепко держимся за традиции. Мы без мамы – как канатоходцы на тонкой нити жизни. Как-то балансируем, чтобы не упасть. Перед сном я замечаю, что ты проходишь через ресторанный зал и идешь к столику, где мама обедала когда-то в одиночестве. Она ушла, а за столик никого не пускают, и Николь его не накрывает. Он заставлен растениями, как будто безмолвный памятник.

В воскресенье ты будишь меня в девять утра – приносишь булочку с изюмом, которую покупаешь, когда идешь за утренней газетой «Эст републикен». Я завтракаю в кухне, потом здесь же делаю домашнее задание. Ты сидишь рядом, читаешь газету и пьешь кофе. Ты всегда начинаешь с некрологов, происшествий, а потом переходишь к местным новостям. Иногда ты поднимаешь голову:

– Что значит «ретроград»?

Я бегу наверх за словарем и читаю тебе словарную статью. Ты хочешь, чтобы я читал хорошо, поэтому просишь прочитать еще раз. Говоришь:

– А, ясно-ясно.

Ты так всегда говоришь, когда узнаешь что-то новое. С мамой тебе словарь был не нужен, но ты стеснялся у нее спрашивать, что значит то или иное слово. А сейчас, когда ее нет, тебе хочется, чтобы мы узнавали новое вместе.

В одиннадцать тридцать мы идем в мясную лавку на Гран-рю за курицей и картофельными чипсами. В кондитерской напротив ты покупаешь мне шоколадный эклер, а себе пирожное Париж-Брест[38]38
  Пирожное в форме велосипедного колеса, которое придумали в честь велогонки Париж – Брест в 1905 году. Состоит из заварного теста и крема пралине.


[Закрыть]. Мы бредем в исторический центр города, переходим канал, проходим мимо ярмарочной площади, потом мимо тополиной аллеи, которая тянется до самой реки. На пологом берегу – никого, здесь мы и останавливаемся. Городские часы отбивают полдень, ты открываешь баночку пива для себя и бутылку оранжины для меня.

Мы так проводили все воскресенья. Ели курицу, хрустели чипсами. Нас не останавливали ни дождь, ни холод. Ты вытаскиваешь из сумки (у Габи такая же) маленький транзистор, находишь Europe 1, потом собираешь мне бамбуковую удочку, а в качестве наживки используешь крохотный кусочек курицы. Ты ловишь, стоя по колено в воде, а еще на блесну. Не помню, чтобы мы поймали что-нибудь стоящее. Да и какая разница. Воскресенье, мы вместе под шумящими тополями. По радио Мишель Дельпеш[39]39
  Французский певец, композитор и актер.


[Закрыть]поет «Ради флирта», но я предпочитаю слушать Kooland The Gang[40]40
  Американская соул-группа.


[Закрыть]. Иногда ты пристально рассматриваешь меня, как будто всю неделю не видел. Потом отворачиваешься к удочке и бухтишь:

– Ну у тебя и джинсы. Надо новые купить.

Обожаю, когда ты ругаешься. Это значит, что тебе на меня не наплевать.

Я считаю удары городских часов и решаю, что в следующий раз спрошу у тебя, почему мама ушла, не попрощавшись со мной. Мне очень не хватает объяснений. Мама говорила, что все не просто так. Земля крутится вокруг Солнца, у самок есть соски, чтобы выкармливать малышей, немцев победили в 1945 году, осенью деревья сбрасывают листья. Так что мне надо знать причину. Я пытаюсь вспомнить, как мы жили, но в голову приходит только воспоминание о воскресной бриоши, твоей радостной улыбке, когда мы вместе замешивали тесто, о паэлье, которую ты приносил в спальню, об устрицах и шампанском для мамы. Когда я стараюсь воскресить в памяти вашу ругань за закрытой дверью, в голове как будто туман появляется. Я не могу вспомнить, какого цвета был шейный платок у мамы, когда она ждала автобус на Дижон. Я клянусь, что в два часа дня точно у тебя спрошу, почему она ушла. Этот вопрос не дает мне покоя. Мне нужно как-то выйти из этого состояния. Я вытаскиваю удочку и колю себе большой палец крючком. Выступает капелька крови. Кровь за кровь, как в приключенческих романах. Ты хмуришься:

– Кровь?

Я лопочу в ответ:

– Ерунда, крючком зацепил.

Бьет два, а я так и не решаюсь задать свой вопрос. В следующий раз – со следующей каплей крови.

Поплавок не дергается. Я едва приподнялся, как ты начинаешь волноваться:

– Ты куда?

Ты прекрасно знаешь, что я хочу спуститься в карьер, но я ору совершенно другое:

– Тебе-то какая разница, ты мне не мать!

Как бы я хотел, чтобы ты снова выгнал меня из вашей с мамой спальни и закрыл дверь, как раньше.

2

Когда я склоняюсь над камнями, чтобы подобрать кусок дерева, ветер холодит мне спину. Я всегда ненавидел северный ветер, особенно тут, у нас, в восточной части Франции. Суровый, свистящий над равнинами, озерами и лесами, полными истории.

Я показываю тебе кусок дерева, отшлифованный водой. В форме палки. Ты предлагаешь обстругать его ножом. Лезвие ловко скользит, на землю падают крошечные стружки. Твоя сноровка меня завораживает.

– А как ты так научился?

Ты улыбаешься:

– Научился, когда наблюдал за пастухами, я тогда баранов пас. Мы из бузины свистульки делали, а еще палочки – макали в чернила и рисовали. – Ты протягиваешь мне кусок обструганного дерева. – Что будешь с ним делать?

– Не знаю, положу к остальным у себя в комнате.

– Может, используем на кухне?

– Как на кухне?

– Будем проверять готовность пирогов и паштетов.

– Серьезно?

– Конечно, с чего мне врать?

Пока ты складывал удочки, я доел чипсы. Не люблю эти сборы, сразу вспоминаю, что завтра в школу, что новая неделя начинается. Ты – опять за плиту, Николь – в ресторан, обслуживать. Всё как всегда. А я бы хотел, чтобы наша жизнь была похожа на вестерн. Ты был бы разведчиком в краю команчей, охотился бы за вознаграждение, искал бы золото или ставил ловушки… Мы были бы пионерами на Диком Западе. Всякие стычки в горах, дуэли в пустыне, снежные бури на Севере. У меня была бы маленькая прыткая черно-белая лошадка, а еще – собака, Белый Клык, похожая на волка. Мы ели бы бобы в томате, сидели у костра, ты спал бы в одежде, надвинув на брови шляпу. У тебя были бы сапоги, как у того мотоциклиста, который иногда заходит к нам выпить у барной стойки, а еще – ружье, оно сверкало бы, как у Джоша Рэндэлла из фильма «Живым или мертвым»[41]41
  Англ. «Wanted Deador Alive» – американский телесериал в стиле вестерна.


[Закрыть]. Ты, кстати, немного похож на Стива Маккуина[42]42
  Американский киноактер, был также известен как авто– и мотогонщик.


[Закрыть], у тебя взгляд такой же. Но ты быстро выходишь из себя. Стоит кому-нибудь опоздать с доставкой или блюду остыть, как ты начинаешь орать. Особенно после того, как ушла мама.

Мы едем за сыром, как всегда по воскресеньям. Ты называешь молочную ферму, затерянную среди орешника и ельника, «шале». По радио передают скучную политическую передачу, которую ты не слушаешь, тебе нужно, чтобы просто был какой-нибудь фон. Дорога поднимается в гору, петляет.

Я люблю, когда наступает вечер. В ресторане по вечерам всегда суета, все работают до самого закрытия, всегда остается какой-нибудь паштет или кусочек сыра, и можно засидеться за полночь. Я вдыхаю молочный запах «шале». Тут каменный пол, и у меня и летом и зимой мерзнут ноги. Пока ты расплачиваешься, я склоняюсь над медным баком, в котором отстаиваются сыры. Еще тут есть эта странная штука, что-то типа граблей или метлы. У нее металлические прутья, это нужно для того, чтобы собирать сворачивающееся молоко и катать из него шарики размером с кукурузное зернышко – потом из этого получится твердый сыр, и я буду спускаться в подвал и чувствовать его запах. Я глажу в полутьме влажные соленые шероховатые корочки сыра. Ты указываешь мне на круглый сыр в пятнышках, его корочка крошится, если ее потереть.

– Приглядись-ка, – говоришь. Я вижу как будто какие-то точки. – Корочку тома[43]43
  Название целого семейства сыров с очень низким содержанием жира, которые производятся в основном во Франции и в Швейцарии.


[Закрыть] делают паучки[44]44
  В производстве некоторых сыров используется особый вид сырных клещей и других насекомых для придания сырам особых консистенции или вкуса.


[Закрыть].

Как-то раз хозяин дал мне понюхать сумку, которая ужасно воняла, это был сычуг теленка, часть желудка, в которой вырабатывается фермент, потом его используют для изготовления сыра. С меня разом слетела грусть, да и с тебя тоже.

Семь часов вечера – время блинов. Тесто замешиваю я. Само собой, безо всяких рецептов. Ты просто наливаешь молока, топленого масла и насыпаешь муки. Я сам беру все, что нужно, – салатницу и венчик, он не такой большой, как тот, что используешь ты. Я уже умею правильно разбивать яйца в муку. Потом я постепенно добавляю смесь молока и масла. И взбиваю изо всех сил, как будто это дело жизни или смерти. Ты меня прерываешь:

– Не так быстро, делай аккуратно, более ритмично, а то расплескаешь.

Кстати, когда ты не работаешь с утра до вечера, то бываешь намного спокойнее. Потрескивает огонь, ты разводишь его с вечера в воскресенье, потому что ненавидишь, когда печь с утра стылая. Я стучу сковородой для блинов по печи и тут же получаю замечание:

– Малыш, по печи никогда ничем не стучат. Надо уважать кухонную утварь.

Мы блины никогда не подкидываем, это для Микки-Мауса[45]45
  Раскраска для детей, где Микки-Маус готовит блины.


[Закрыть]. Я учусь переворачивать их с помощью лопатки. Получаются какие-то носовые платки, подгоревшие и мятые.

– Мастерству надо учиться, – говоришь ты. – Давай еще раз сделаем…

Блинов мы наделали вагон и маленькую тележку, потому что будем их есть еще и в понедельник. Я только-только собираюсь съесть блинчик с ежевичным вареньем, которое сварила Мария, как ты произносишь:

– Подожди, сейчас покажу кое-что. – Ты берешь маленькую сковородку, высыпаешь в нее сахарную пудру, она тает, пахнет карамелью, ты снимаешь сковородку с огня и добавляешь туда масло, а потом сливки. Выливаешь все на блин, в который я вгрызаюсь зубами. – Как тебе мой карамельный соус?

На секунду мне кажется, что ничего не изменилось. Что ты по-прежнему счастлив. Я включаю телевизор, картинка появляется не сразу. Говорю тебе, как называется фильм, – «Варлок»[46]46
  Американский вестерн (1959).


[Закрыть]. Собираю остатки соуса с тарелки и облизываю палец.

Ты наливаешь себе пива. Садишься рядом со мной, у тебя на верхней губе немного пены.

– Не хочешь попробовать соус? – спрашиваю я.

Ты качаешь головой и делаешь глоток.

3

Бабье лето, его запахи, ветер, аромат листьев платана. На дворе октябрь. Я ненавижу этот осенний запах – он означает, что пора в школу. Еще я ненавижу фиолетовые цветки безвременника, которые растут по берегам реки, куда мы ходим на рыбалку по воскресеньям. Ненавижу монотонность нашей жизни, когда ты говоришь мне «хорошего дня» и чистишь при этом лук. Ненавижу зеленые бархатные брюки, которые мне выбрала Николь, ненавижу затхлый запах мела, когда выхожу к доске. Я смотрю на полустертые буквы и чувствую, как за спиной на меня смотрит весь класс.

– Ну что, Жюльен, будем молчать? – бухнул голос.

Как будто меня ударили по голове. Я покачнулся и чуть не задел доску. Так всегда происходит, когда мадам Дюкро ко мне обращается. Каникулы закончились, и тут такой сюрприз – новая учительница. Какой-то кошмар!

– Ну что, Жюльен? – Она опять смотрит на часы.

Лучше провалиться сквозь землю, чем что-нибудь сказать. Я вытаскиваю тетрадь с рецептами. Пальцы скользят по кожаной обложке.

Учительница задала нам написать какую-нибудь историю и прочитать ее у доски. Наш рыжеволосый отличник рассказал о том, как провел каникулы в Италии, путешествуя на машине с родителями. Он поведал нам о римлянах, о каком-то вулкане, о том, как купался в море. По мне, как если бы он на Луну слетал. Я должен отвечать сразу после него. Он – об Италии, а я – о шоколадном муссе. Я мог бы рассказать о том, как мы проводим воскресенье, о курице, о рыбалке, о сыре в шале. Но тогда бы мне казалось, что нас как будто обокрали. Я открываю тетрадь на заложенной странице, делаю глубокий вдох, чтобы было не слышно, как бурчит в животе, и решаюсь. Импровизирую.

Главное – картинка в голове: мама, облизывающая палец, – на нем остатки шоколада, который ты подогрел в салатнице. Вот мне бы. Она отрицательно качает головой, улыбается и мажет мне губы указательным пальцем. А ты говоришь: «Стоп, а то мусса вообще не останется». Венчик летает – ты взбиваешь белок. Он получается таким плотным, что венчик в нем прямо стоит. Я рассказываю об этом, повторяю твои движения. Описываю густые сливки, которые ты добавляешь. Это твой маленький секрет, посетители всегда спрашивают, как у тебя получается такой густой мусс. Я объясняю, что некоторые люди приходят к тебе в ресторан только ради того, чтобы попробовать картошку и шоколадный мусс. Когда подходит время десерта, Николь ставит салатницу на стол, и каждый берет столько, сколько пожелает. Я повторяю твою любимую фразу: «Кухня – это щедрость». К муссу ты подаешь тонкое миндальное печенье, оно размером с ладонь, и его можно макать в кофе.

Я закрываю тетрадь. Шепчу:

– Всё.

В классе ужасно натоплено, от этого тишина становится еще более тяжелой.

– Давайте, – говорит учительница.

Я чувствую, что мои товарищи смущены.

– Есть захотелось, – раздается несмелый голос.

Мадам Дюкро бросает на ученика яростный взгляд.

– Но это же не рассказ. Это просто рецепт. – И отрубает: – Я задала сочинение, а не рассказ о стряпне!

Я не в состоянии с ней спорить. Я готов заорать, что это и есть сочинение, что я тысячу раз предпочту находиться на кухне, где ты учишь меня готовить, а не слушать ее россказни в классе. Я мог бы объяснить, что каждый твой жест – это целая история, что ручка и лезвие ножа, которым ты работаешь, стали продолжением тебя самого. Рассказать о том, как ты добавляешь в масло немного муки, чтобы «исправить», как ты говоришь, соус, если тот получился слишком жидким; о том, что ты точно знаешь, до какой температуры нагрелась печь, – тебе достаточно лишь к ней прикоснуться; о том, как ты нюхаешь ребрышки и сразу понимаешь, готовы они или нет.

– А где письменное задание?

У меня трясутся руки, когда мадам Дюкро забирает у меня тетрадь. Она открывает страницу с рецептом шоколадного мусса.

– Да ты же ничего не написал! Тут просто рецепт. К тому же почерк не твой. – Она захлопывает тетрадь и бросает на стол. Плотоядно улыбается: – Дневник. – Нервно пишет и бросает: – Отцу дашь, пусть прочитает и распишется!

Я разговариваю сам с тобой, пока возвращаюсь в ресторан. Тороплюсь, останавливаюсь, иду назад. Делаю волшебные пассы: трогаю землю, чтобы убедиться, что мир не рушится. Решаю, что сразу пойду в кухню и все тебе сообщу, покажу тетрадь. Расскажу, как встал на защиту твоего рецепта шоколадного мусса, твоей профессии повара. Я уверен, что ты меня поддержишь. Но мне кажется, что я сейчас сквозь землю провалюсь. Нет, я тебе ничего не скажу, но в дневнике расписаться надо.

Николь провожает меня взглядом, когда я прохожу мимо барной стойки:

– Ты какой-то странный, Жюльен.

Она никогда меня не достает, ждет, пока я сам все расскажу. «Повинную голову меч не сечет», – часто повторяет она. Но не в этот раз. Я нем как рыба. Иду к себе в комнату. Зарываюсь с головой в подушку, хочется просто сдохнуть. Как-то после обеда, когда я особенно скучал по маме, я спрятался в шкаф. Мне хотелось навсегда остаться в темноте. В конце концов я уснул. Меня нашла Николь. Помню, она пришла в ужас, когда я ответил ей, что тут делаю. «Умереть хочу», – вот что я ей ответил.

После ухода мамы ты стал говорить со мной так, как говоришь с Люсьеном. Как будто я мальчик на побегушках – ты просишь меня почистить картошку или натереть сыр. Мне не хватает материнской нежности, и тут на Николь рассчитывать не приходится. Она становится неловкой, когда пытается быть нежной, как будто эта роль не по ней. С вами я попал на корабль, где детям не место.

– Жюльен, спускайся, какао готово.

Николь поставила чашку на барную стойку и положила рядом миндальные пирожные. Пока я ел, в голову пришла идея – я подделаю твою подпись, посмотрю, как ты расписываешься на счетах, которые лежат в папке под барной стойкой. И печать поставлю – так солиднее.

Николь идет наверх прилечь, а ты достаешь гуляш по-бургундски, он еще вкуснее, если его разогреть с утра. Я говорю, что пойду посмотрю телевизор. Делаю погромче, чтобы ты ничего не услышал. Открываю дневник. На страницу слева кладу счет из ресторана, а на страницу справа – клочок бумаги, на котором тренируюсь расписываться, как ты. У меня как будто крылья выросли, мне вовсе не кажется, что я кого-то обманываю. Я защищаю тебя от учительницы. Я совсем не думаю, что ты можешь выйти из себя. Я расписываюсь в дневнике под учительской записью. А еще радуюсь тому, как проведу эту злюку. Я вне себя от счастья, когда сильно прижимаю печать.

Вечером я тебя крепко обнимаю. Может, слишком крепко, потому что ты бросаешь:

– Полегче, малыш!

На следующее утро я веду себя ужасно самонадеянно. У меня вообще не трясутся руки, когда я протягиваю мадам Дюкро дневник. Она долго рассматривает страницу и спрашивает звенящим голосом:

– Зачем твой отец поставил печать ресторана?

Ее слова отдаются у меня в голове, как колокольный звон. Я в отчаянии смотрю на школьную доску.

– Чтобы правдивее казалось, так?

Ни слова не скажу. Вылить бы ей на ее белые букли расплавленного свинца. Жаль, что она не мужик. А то я поддал бы ей, как в фильмах: сначала между ног засандалил, потом расквасил нос, ну и еще апперкот не помешал бы.

– Молчишь? Ну как хочешь… – Она поднимает дневник и спрашивает: – Кто его отнесет отцу Жюльена? – Все утыкаются в свои тетради. – Придется кого-нибудь назначить…

Я иду за Жуком. Мы его так зовем, потому что когда он говорит, то как будто гудит, а еще у него густые рыжие волосы. Жук несет мой дневник двумя руками, как будто боится уронить. Иногда он оборачивается и смотрит на меня с беспокойством. Я ему уже сказал, что рожу бить не буду, пусть говорит с отцом, но Жуку тревожно. Да нет же, я не буду ему мешать и мстить тоже не буду. Жук – «наш бедняжка», как говорит Николь. Он живет в «плохом районе»: в каких-то бараках, от которых несет беднотой и где все орут. От Жука чаще пахнет подгорелой едой, чем мылом. По выходным он повсюду шляется с тележкой, куда складывает всякий хлам, который находит у мусорных баков. Стучит в двери, клянчит что-нибудь, а потом пытается это что-то продать старьевщику. В субботу он ходит на рынок и подбирает битые фрукты и подгнившие овощи.

Жук заходит в ресторан. Подходит к Николь, что-то бормочет, а я жду у порога.

Она бросает в мою сторону:

– Что ты натворил?

Я за себя не боюсь, мне Жука жалко. Я представляю, что я разведчик в Алжире, что патруль, который идет за мной, полагается на мою храбрость.

– Папа должен расписаться. – Меня самого удивляет мой спокойный голос. Из меня бы получился отличный снайпер.

Жук исчезает в кухне, Николь следует за ним и закрывает дверь. Жук скоро появляется, втянув голову в плечи. Я беру пакетик с орешками из автомата у барной стойки и протягиваю ему. Он жужжит:

– Не надо.

– Надо, ты же ни в чем не виноват.

Я остаюсь один в зале. Смотрю на часы, чтобы проверить, что время не остановилось. Из кухни раздаются глухие удары. Мне страшно.

– Иди сюда, Жюльен. – Твой голос. Размеренный, спокойный.

Ты отбиваешь мясо, будешь делать фаршированный рулет. Люлю приносит фарш. Ты:

– Помнишь, я тебя на нары отправил в Алжире?