Текст книги "Взломщик устриц"

Автор книги: Жаки Дюран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Я до сих пор помню запах того времени – горячего металла, с которым мы работали. Я иду в раздевалку, открываю свой металлический шкафчик, снимаю куртку и надеваю халат; беру гаечные ключи, штангенциркуль, тряпку и напильник. С напильником шутки плохи. Мы тут приверженцы научной организации труда – преподаватели сулят нам золотые горы, говорят, что мы станем технологами, а не то и инженерами на «Пежо» в Сошо[59]59
  Коммуна на востоке Франции. Там находится большой завод «Пежо».


[Закрыть]. Напильником нам работать не полагается, никакой индивидуальности, наоборот – нужно производить серию одинаковых запчастей на автоматизированных станках. Никаких старших по цеху, которые бы проверяли качество работы: если с запчастью все в порядке, зажигается зеленая лампочка, если нет – красная. «Любой безграмотный дурак цвета различает», – повторяет наш преподаватель. Дураку напильник не положен. Нам тоже. Если вдруг по несчастной случайности нас ловят на месте преступления, то тут же наказывают – заставляют пилить железнодорожный рельс. Это как ложкой море вычерпать. Мы часами этим занимаемся. Особенно я, потому что сразу возненавидел перспективу стать одним из тех, кто будет надсмотрщиком для простых работяг на конвейере.

Я работаю спустя рукава. Что на самом деле несложно, потому что, когда я подхожу к цеху, у меня подкашиваются ноги. Больше всего я ненавижу токарный станок, мне кажется, что я сам превращаюсь в металл, который на нем обтачивают. Когда я зажимаю деталь, то представляю, что я погонщик, ведущий стадо на убой. Я не могу думать о чем-то постороннем, даже когда просто смотрю на то, как охлаждают металл. Я чувствую себя опустошенным и одновременно себя ругаю. Меня выводит из себя то, что я торчу здесь, а мог бы стоять у плиты в кулинарном техникуме. Я готов часами смотреть, как тушится мясо, продумывать разные вариации папиных рецептов, а когда вижу металлические цилиндры, то погружаюсь в коматоз.

К тому же я ничего не создаю, а только ломаю. С первых дней я прослыл тут за тупицу. Это уже стало чем-то вроде соревнования между мной и нашим преподавателем, бывшим металлургом, сделавшим небольшую карьеру благодаря преподавательской деятельности на вечерних курсах. В отличие от остальных учителей, которых интересует только механика и которые советуют побольше стараться, он сразу понял, что я тут оказался совершенно случайно. Когда он видит, что я не знаю за что хвататься, то подходит к моему станку, лишь бы я опять чего-нибудь не сломал. В любом случае он мне поставит «удовлетворительно», чтобы не валить на экзамене. Иногда я вижу, как он читает за своим рабочим столом. Он рассказал мне о Бернаре Клавеле, «здешнем» писателе, как он говорит, который ему очень нравится. Он дал мне почитать «Дом других», роман, действие которого происходит в нашем городе и в котором рассказывается об ученике кондитера. Я читал некоторые абзацы вслух отцу, и он говорил, что «все так и было». С этим учителем у нас особые отношения. В конце дня он протягивает мне веник, встает в королевскую позу и объявляет:

– А теперь выход главного по стружке.

Я обожаю собирать стружки в кучки и так – до конца дня. Мои товарищи смеются, когда видят, как я подметаю, расшагивая по цеху.

У нас в классе одни патлатые бородатые здоровяки, все курят самокрутки, от которых першит в горле, и слушают на полную громкость Ван Халена и «Анж». Мы пьем пиво и пастис, катаемся на мотоциклах пьяными. Втыкаем в столовой в баки с пюре отвертки, чтобы не работать. Собираем металлические шарики и готовимся к воображаемым стачкам. Мы почти как братья, хотя у нас учатся и будущие отличные мастера, и те, кто шарит в математике, и непонятно кто. По техническим предметам я почти ноль, по более абстрактным как-то выплываю, но я лучший по французскому, философии и истории. Мы друг другу помогаем – я пишу сочинения и эссе в обмен на идеально начерченные насосы и шестеренки.

Ты же со своей кухни представляешь, что я в скором времени стану выпускником Высшей школы искусств и ремесел[60]60
  Французский инженерный вуз широкого профиля, основанный в 1780 году. В том числе осуществляет подготовку инженеров.


[Закрыть]. Я тебя не разубеждаю. Когда я выхожу из цеха, то с радостью вдыхаю чистый воздух, а не отвратительный запах металла. Я тщательно мою руки с мылом, так что краснеют пальцы, лишь бы поскорее избавиться от отработанной смазки. Но это мне даже нравится, я представляю себя не технологом или инженером, а просто обычным рабочим, который моет руки, как и ты. Я хочу быть спецом по готовке, инженером плит. Я сказал об этом Габи, когда тот подрезал бук. Он мне ответил: «Я-то тебя отговаривать не буду, но отцу не говори. А то с катушек слетит».

Так что, если хочешь, считай, что я скоро стану начальником цеха, пока ты белки́ взбиваешь. Я уверен, что все разрешится, когда я получу аттестат. А пока я корплю над чертежами. Каждый вечер я начинаю с самого ужасного – вычерчиваю грани цилиндра и конуса, а заканчиваю чудесным «Воспитанием чувств»[61]61
  Роман Гюстава Флобера (1869).


[Закрыть]. Учительница французского и литературы, такая хрупкая, сумела заставить нашу ораву металлургов полюбить Флобера и Верлена. Дикари, запрыгивающие на свои мотоциклы и ездящие по лестницам на улице Вьей-Бушри, мечтают о приключениях вслед за Сандраром и Рембо[62]62
  Блез Сандрар – швейцарский и французский писатель, Артюр Рембо – французский поэт.


[Закрыть]. Учатся подгонять слова с тем же удовольствием, что подгонять детали в цеху.

Субботним вечером я наконец снимаю рабочий халат и надеваю фартук. Мои руки, такие неловкие за чертежным станком, снова становятся ловкими. Вы с Люлю готовите стейки из оленины, а я помогаю с картофелем фри. Но главное – я готовлю деревенский паштет на следующую неделю. По субботам я дирижирую своим оркестром – грудинкой и щековиной, куриной печенкой, яйцами и репчатым луком. Ты выходишь из себя, потому что я взвешиваю мясо:

– Господи, когда учишься на технаря, как ты, глаз-алмаз уже должен быть!

Из механики я признаю только мясорубку. По субботам я сначала ее чищу, потом немного смазываю арахисовым маслом и накрываю полотенцем, которое пахнет жиром, луком и специями, – обожаю этот запах. Потом креплю на стол и проверяю, все ли в порядке с рукояткой. Я обещаю себе, что как-нибудь обязательно нарисую ее тушью, чтобы показать всю магию пористого чугуна, все округлости и прямые линии. Я бы хотел научиться отливать чугун, например, а не работать на этих ужасных станках.

Ты наблюдаешь за мной краешком глаза, пока я режу мясо:

– Можно покрупнее, а то весь день провозишься.

Кладу мясо в мясорубку вместе с луком. Смешиваю с яйцами, солью, перцем и смесью пряностей. Мне нравится вымешивать сырые продукты, чтобы к рукам липли фарш и яичный желток. Обожаю бархатную гладкость мяса и то, как от лука пощипывает порез на пальце. Я все время пробую, что получается, добавляю соль, прокручиваю пару раз перцемолку. Я вопросительно смотрю на тебя и читаю в твоих глазах ответ: «Это твой паштет, только ты знаешь, что и как». Я выкладываю всю поверхность большой коричневой емкости крепиной[63]63
  Внутреннее свиное сало в виде сетки.


[Закрыть], которая тонким белым кружевом будет покрывать паштет. Когда я ставлю террин в духовку, ты проверяешь, достаточно ли я налил воды на противень, потому что паштет будет готовиться на водяной бане.

А сегодня я решил приготовить пончики для своей первой в жизни субботней вечеринки. Ты убираешь все со стола, чтобы не мешалось под рукой, присыпаешь стол мукой. Раскатываешь тесто, которое превращается в простыню цвета небеленого полотна. Останавливаешься и вопишь:

– Нож для теста где?!

Люсьен все перерывает. Вываливает кучу вилок и ложек. Ножа нет. Пока ты не говоришь мне поискать в керамическом горшке, где хранишь вперемешку всякие венчики, черпаки и разнокалиберные ложки. Я переворачиваю горшок. В куче предметов лежит и грубо сбитый круглый нож, приделанный к деревянной ручке. С его помощью ты режешь тесто на квадраты, треугольники и кружки. Бросаешь один из них в кипящее масло. Тесто начинает золотиться, ты делаешь пончики, а я вырезаю из теста разные фигуры.

Я иду по старому городу и несу корзинку с завернутыми в полотенце пончиками. Этой ночью холодно, но не влажно, в воздухе пахнет печным дымом. Чем дальше я шагаю по улице, на которой находится лавка, где торгуют кониной и висит огромная вывеска в виде конской головы, тем сильнее становятся звуки музыки. Ты всегда отказывался готовить конину. Ты говоришь, что, когда лошадей ведут на бойню, у них человеческий взгляд.

Я слышу «Африканское регги» Нины Хаген, музыка вырывается в приоткрытое подвальное окошко. Взлетаю по ступенькам, толкаю тяжелую дверь, меня ослепляет блестящий шар под потолком, он крутится, и кажется, что движения танцующих хаотичны. Люди кучками перемещаются по лабиринту сводчатых подвалов. Пахнет плесенью, табаком и пачулями. Я со своей корзинкой замер столбом на верхней ступеньке лестницы. Кто-то втягивает меня в круг приятелей, стоящих около мусорного ведра, заполненного пустыми пивными банками. Один из них открывает еще одну с помощью зажигалки и протягивает мне. Его сосед открывает пиво зубами и выпивает зараз. Мы – дикари из бедного пригорода, оказавшиеся среди буржуазного оазиса старого города. Мы – апачи, мы спустились с гор. Индейцы-металлурги, прежде чем пойти на дискотеку, закинулись пастисом. Они стоят в своих дешевых американских куртках с барахолки и рассматривают парней и девиц в «Шевиньоне»[64]64
  Марка одежды «Шевиньон» была создана в 1979 году и считалась довольно дорогой. В романе используется в нарицательном значении.


[Закрыть]. Они смеются, когда видят, что у меня на куртке прилипла сахарная пудра с пончиков, а сами их жуют и смотрят на ребят из обычных лицеев.

Один из апачей решается:

– Может, угостим их твоей стряпней?

Он подходит к брюнетке, та танцует одна. Она удивлена, как если бы подошел медведь и протянул ей горшочек меда. Пробует и улыбается. И вот мы, щедрые металлурги, стоим в окружении смеющихся ребят. Битва стенка на стенку откладывается до следующего раза. Мы скачем под «Smoke on the Water»[65]65
  Букв. «Дым над водой» (англ.).


[Закрыть] группы Deep Purple, пляшем под «Stairway to Heaven»[66]66
  Букв. «Лестница на небеса» (англ.).


[Закрыть] Led Zeppelin, танцуем медляк под «Hotel California»[67]67
  Букв. «Отель Калифорния» (англ.).


[Закрыть] Eagles.

Я сижу на ступеньках рядом с одним из наших, настоящим медведем, он рассказывает мне о своих первых любовных страданиях, не переставая пить густой, как заварной крем, пастис. Забивает косяк, бумага отсырела, он с трудом делает затяжку. Он бубнит, что «я ничего так», несмотря на то что в цеху самый тупенький. Городские часы отбивают одиннадцать ударов. Я говорю себе, что через час буду уже в постели, что к тому времени я выпью три пива и совершенно оглохну от грохочущей музыки. Я думаю только о паштете в духовке. Прежде чем лечь спать, схожу, пожалуй, на кухню, попробую.

У меня перед глазами появляется грива волос, потом изумрудные смеющиеся глаза. Ее зовут Корин. Она сестра медведя и ласково гладит по голове своего свернувшегося калачиком уснувшего брата. Говорит, что брат обо мне рассказывал, а еще о моих сочинениях и шоколадных трюфелях, которые все едят на математике. Я краснею. Стинг поет «I’ll send an SOS to the world»[68]68
  Букв. «Я отправлю SOS миру» (англ.).


[Закрыть]. Она тянет меня танцевать. Я бормочу, что не умею. Когда она говорит: «Ничего, я тебя научу», это звучит как обещание чего-то большего. Мне семнадцать, но это не важно – я встретил «женщину своей мечты».

Я смотрю на городские часы. До полуночи двадцать минут. Мы сидим под козырьком здания рынка. Она не то чтобы взяла меня за руку. Мы просто переплели пальцы. Я боюсь двинуться. Сердце вот-вот выскочит из груди. Я знаю, что она знает, что для меня это первый раз. Она убирает лезущую в глаза челку, пододвигается. Я еще никогда ни с кем не целовался. Первой целует она. Ее губы сладкие, как мои пончики. Я парю над колокольней. Боюсь снова открыть глаза. Бьет полночь. Она резко разгоняет свой мопед, чтобы его завести, шум мотора заглушает ее слова:

– Завтра в три на берегу реки.

Когда я вхожу на кухню, отец чистит плиту. Он показывает мне на проведенную мелом линию на полу:

– Закрой глаза и иди по ней до самой стены.

Я иду с прилежностью акробата, ни разу не оступившись. Отец меня останавливает:

– Хватит, ты не пьяный.

8

Корин не нравится, что по субботам я готовлю и хожу в кафе с приятелями из лицея. Она уже не выносит бесконечные разговоры на потертых кожаных диванах о мотоциклах, Вильгельме Райхе[69]69
  Австрийский и американский психолог, один из создателей американской школы психоанализа, выступал за отмену репрессивной морали и за развитие полового просвещения.


[Закрыть] и Фрэнке Заппа[70]70
  Американский композитор, певец, кинорежиссер. Известен в том числе сатирическими песнями, в которых критиковал общее образование и религию, выступал против цензуры и за свободу слова.


[Закрыть]. Она сжимает мою ладонь под столом, как бы говоря «пошли отсюда». Ребята подмигивают мне, когда мы уходим. Я сажусь на велосипед и держусь за плечо Корин, чтобы поспевать за ее мопедом. Она живет на вилле в зажиточном районе. Я отказываюсь заходить через дверь, чтобы попасть к ней в комнату. Не то чтобы ее родители выставили бы меня за дверь, обнаружив в кровати со своей дочерью. Они, кстати, очень деликатные люди. Нет, мне нравится играть в бездомного кота, подтягиваться на балке, забираться на крышу и пролезать в окно. Над кроватью – уже знакомая до мелочей фотография Дэвида Гамильтона[71]71
  Британско-французский фотограф, сценарист, режиссер и продюсер. Наиболее известен портретами в стиле «ню» молодых девушек.


[Закрыть]. Корин такая же, как запах лаванды, идущий от ее одеяла, – она внушает доверие, обволакивает. Ее дом пахнет спокойствием. Для меня это новый запах. Дома папа, Николь и Люсьен предпочитают запахи кухни, табака и пастиса.

Корин перегибается через меня и берет будильник. Бурчит, потому что я вернусь домой в пять утра. По выходным она повторяет мне, что мы можем поспать у нее дома, сделать домашнее задание и что ее родители с удовольствием вместе с нами позавтракают. Но я не представляю, как оставить тебя в воскресенье один на один с тиканьем часов на пропахшей спиртом кухне. В густой тяжелой тишине, где слышится лишь шум работающего холодильника.

Этим вечером Корин в наше обычное кафе «Балто» не пришла. Я позвонил ей домой, но никто не поднял трубку. На прошлой неделе мы поссорились, потому что она сказала, что от моих волос пахнет картошкой фри. Я ответил, что не вижу в этом ничего постыдного, так как запах масла для фритюра ничем не хуже запаха машинного масла. Она стала утверждать, что я слишком чувствительный, а она хотела как лучше. Корин поцеловала меня и уверила, что будет любить, даже если от меня будет пахнуть кошачьей мочой. Но мои мысли уже было не остановить. Когда говорят о запахе от моих волос, то как будто унижают. А я гордился тем, что являюсь сыном рабочего, который обожает свое дело и занимается готовкой, когда я читаю ему статьи из Всемирной энциклопедии. Мне ужасно нравилось, когда вы с Люлю готовили слоеные пироги. Я восхищался твоей ловкостью, когда ты потрошил и зашивал курицу. Как объяснить это девочке из богатого района? Для нее потрошить курицу – это просто засовывать пальцы птице в одно место. Как рассказать ей о том, что ты делал для меня самые прекрасные натюрморты из гребешков и внутренностей петуха с лесными грибами? Как описать счастье, которое испытываешь, когда каждую весну ешь обжаренные в масле лягушачьи лапки в чесночном соусе с петрушкой? Как передать ей дивный терпкий лесной запах рагу из зайчатины?

Мне восемнадцать лет, и в моей чудесной любви что-то пошло не так. Так что я сажусь на «Хонду XT 500» и еду в Дижон. По шлему хлещет дождь, я вымок до нитки и грею ноги о мотор. Желтый свет фары освещает дорожный указатель – до Дижона тридцать километров. Дижон. Я знаю, что там мама, что у нее новая жизнь. Я часто представлял себе, как сяду на мотоцикл и поеду к ней. Сегодня это свершилось. Я наконец готов признаться себе в том, как мне ее не хватает.

Я газую на повороте. Еду на автомате, потому что в голове лишь пары пива «Пикон», не знаю, сколько я его выпил в «Балто».

Я «одолжил» мотоцикл у приятеля из класса, у меня нет прав, но зато достаточно алкоголя в крови, чтобы почти уснуть за рулем. В ночи я вижу огоньки на машине дальнобойщика, который припарковался у шоссе. Я тоже останавливаюсь на ярко освещенной парковке. Немец-дальнобойщик опускает шторку у себя в кабине. Выключает свет. У меня под ногами скрипит мокрый гравий. Мне холодно.

Я вхожу в придорожное кафе. Мне едва хватает медяков, чтобы расплатиться за большой кофе. Мне не кажется, что я протрезвел. На прилавке куча грязной посуды. Хозяин витает в облаках, больше никого нет. Он пробивает мой заказ. Я пытаюсь смотреть документальный фильм о животных, который идет по подвешенному в углу за барной стойкой телевизору. Я уже знаю, что до Дижона не доеду.

Я поднимаю воротник твоей старой меховой куртки, которую я теперь ношу вместо своей. Вытираю платком намокшее седло и сажусь на мотоцикл, дав пару раз по газам, чтобы завестись. Когда я поднимаю голову, то меня ослепляет свет фонаря. Передо мной стоят двое полицейских. Они не кажутся злыми, просто устали патрулировать под дождем. Мне никогда не везло с легавыми. У меня с собой нет документов на мотоцикл, прав нет, страховки нет, мотоцикл не мой. Паспорта тоже нет. Я сажусь к ним в машину. Я предпочитаю сделать первый шаг:

– Да, я выпил, но немного.

Но достаточно, чтобы алкометр показал наличие алкоголя.

В участке пахнет копиркой, с помощью которой печатают второй экземпляр штрафов. Прежде чем сесть за пишущую машинку, один из полицейских замечает, что я, может, и совершеннолетний, но ума у меня как у восьмилетки. Я начинаю рыдать, когда он требует у меня телефон отца. Я говорю, что ты воспитываешь меня один, что у тебя и без этого полно хлопот. Полицейский покачивается на стуле:

– Ну все равно ты тут у нас посиди пару часов, чтобы пьяным домой не возвращаться.

В местном вытрезвителе – деревянная койка и дырка в полу, смывать можно, дернув за свисающую цепочку. Батарея ужасно греет, от жары запахи дерьма и рвоты становятся еще сильнее. Сдав шнурки и ремень, я ложусь и отворачиваюсь к стенке. В это время я мог бы лежать в объятиях Корин, но мне хочется показать им всем: нет, это не подростковый бунт! Это ярость. Я и сейчас ее испытываю, если выпью бутылку виски или сигналю идущему на обгон оборзевшему водителю. Хочется орать, чтобы мир узнал, как я одинок, как я буду всегда одинок. Я засыпаю, напевая «Леди Дэй» Лу Рида.

Ты ждешь меня на парковке у полицейского участка. Тебе позвонили родители хозяина мотоцикла. Я готовлюсь к огромному скандалу. Такому, что помнишь всю жизнь. Ты смотришь на меня, облокотившись на капот машины. В твоих светлых глазах грусть и суровость. Я думаю, что вот сейчас ты расцепишь руки и ударишь меня. Злись, ругайся, кричи, бей, но только не молчи! Сбрось броню, которую ты нацепил после ухода мамы. Мне уже тошно от твоего траура, от твоей монашеской жизни, от того, что ты спишь на кухне. Тошно от твоего одиночества отца-одиночки, отца-молодца, от того, что мы просто перебрасываемся словами, от наших бессмысленных привычек. Бей тарелки, подожги кухню, напейся вместе с Люсьеном, он же с тобой одной крови! Расслабься же наконец, хватит непонятно чего ждать! Твоя война закончилась, папа. Давай ударь меня, ну хоть зуб выбей, если хочешь! Вдарь, плюнь, но, черт возьми, скажи хоть что-нибудь! Хватит хранить скелеты в шкафу, хватит молчать, как всегда! Поддай так, чтобы мало не показалось!

Ты рассматриваешь меня, как будто видишь первый раз в жизни. Как будто я тебе никто. Жестом приказываешь садиться в машину. Машинально рулишь. Останавливаешься у цветочной лавки на Гран-рю. Протягиваешь мне пятидесятифранковую купюру:

– Просто скажи, что для меня. Как обычно.

Продавщица удивленно смотрит, когда я подхожу к прилавку. Потом собирает букет из белых роз и зелени. Я крепко прижимаю его к груди.

Ты по-прежнему ведешь машину, не говоря ни слова. Мы едем по улице, которую я хорошо знаю. Я часто здесь проезжаю, когда еду на стадион, где мы занимаемся мотокроссом. Под пригорком расположено городское кладбище. У входа растут два кипариса. Здесь всегда дует ветер. Мне кажется, этот северный ветер тут дул всегда.

Кладбище крест-накрест пересекают две аллеи. Ты идешь впереди, держишься очень прямо. Я прикрываю розы рукой, чтобы защитить их от ветра. Мы проходим мимо простого, засаженного травой прямоугольника с деревянными крестами и засохшими цветами. Рядом с ним – детские могилки. Я глубоко вдыхаю свежий воздух, от похмелья и волнения у меня кружится голова. Проходя между двумя склепами, я спотыкаюсь, потом путаюсь в кусте самшита. Ты останавливаешься. Сначала я вижу бежевую мраморную плиту с красными прожилками. Потом поднимаю глаза и читаю женские фамилию, имя и две даты, вторая из них – мой день рождения. Золотые цифры и буквы меня словно гипнотизируют.

Ты выдыхаешь:

– Твоя мама. Которая тебя родила. Она умерла при родах.

Ты кладешь букет роз. Берешь меня за руку. Встаешь на колени. Потом вынимаешь нож и обрезаешь розы. Ставишь букет в вазу, наполненную дождевой водой. Разгребаешь гравий перед могилой и крепишь вазу в получившемся углублении. Мягко склоняешься над мраморной плитой и целуешь. У меня сжимается горло.

Ты обнимаешь меня за плечи:

– Я познакомился с твоей… настоящей матерью… когда подрабатывал в булочной. Она там работала продавщицей. Мы были очень похожи. Свободны. Ее воспитали в приходском приюте, а меня – семейная пара фермеров, которых я звал тетя и дядя. Мы почти сразу стали встречаться. Учились любить друг друга, потому что оба были дикими и недоверчивыми. Когда не работали, ходили туда, куда мы с тобой ходим по воскресеньям. Но мы скрывали наши отношения, потому что хозяевам это не понравилось бы. Если бы они обнаружили, что продавщица встречается с учеником, ее сразу отослали бы обратно к монашкам, а меня точно уволили бы. О нас знал только старый булочник. Он помогал нам – позволял оставаться в его квартирке у церкви, а сам уходил гулять. Давал ключи и говорил: «Давайте, молодежь, когда еще увидитесь». Потом меня призвали в армию, и мы решили пожениться, когда я вернусь. Мы хотели детей. Но ты появился раньше, чем мы планировали. Мы зачали тебя в одно из моих увольнений. Когда я вернулся, твоя мать уже была в больнице.

– Почему она умерла?

– Мне сказали, что от большой потери крови.

– Почему я не умер?

– Они старались спасти обоих, но она не выжила.

– Мать умирает, а сын живет – это мектуб, да?

Ты замолкаешь и чертишь на земле ножом крест.

Я выхожу из себя:

– Достал уже! Все это вранье… И то, что вы с Люсьеном наш ресторан нашли, – тоже вранье?

– «Реле флери» нашла твоя мама. Я ужасно боялся открывать свое дело, боялся людей, боялся брать ссуду в банке… Но она была… такой… такой жизнерадостной.

– Почему ты не говорил мне правду?

Ты вздыхаешь, ищешь в кармане пачку сигарет. Закуриваешь и шепчешь слова… Я и сейчас не могу поверить, что ты это сказал:

– Прости меня.

Я хожу взад и вперед у могилы. Взять бы мотоцикл да прямо на могилы с памятниками. Я оборачиваюсь. Ты жалок, сгорблен, совсем старик.

– А моя… А Элен как же?

– Элен… – Ты снова вздыхаешь. – Элен – это Элен.

– Она-то хоть не умерла?

– Нет.