Текст книги "Черноокая печаль (СИ)"

Автор книги: Зарина Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 27

Тяжко, однако, быть мужненой женой.

Вся в раздумьях, я весь день бестолково слонялась по терему. Мне редко когда перепадало самой что-то решать, разве что какую надеть юбку: старую штопаную или очень старую штопанную. Хотя, лгу, под крылом своего бера я начала менять наряды чаще. И не только их… Третьяк баловал меня. Защищал, всеми силами пытался вымолить прощение за ту боль, что, по сути, не причинил он мне.

И самое дивное, да вкусное, как по мне, – он меня любил.

Открыто, на полную! Как умел только он.

И я по уши увязла в его голубых очах. Утонула, и нет мне свободы от этого бера. Добровольно узницей его страсти стала.

Жили мы и вправду, как принято в народе говорить про зрелых пар – душа в душу.

Оттого и ломала я голову, да мучилась сомнением. Мирон не только посеял в моей душе семена раздора, но и щедро полил их жалостным взглядом. И теперь они пустили корни во мне. Мучая и днем, и ночью.

Я знала и видела, чай не слепая, насколько братья связаны между собой. Будто невидимые узлы связали их вместе. Они искренне сопереживали брату и приняли меня в начале пусть и по-своему.

Да, я стала жертвой глупости и злобы самок племени, но не хотел мне горя ни Гром, ни Тихомир.

Да и потом, крики и стоны наказанных поркой медведиц через молву да сплетни дошли и до стаи белых. Перевертыши поделились на два лагеря. Первые открыто осуждали, поминали вождя недобрым словом и звали богов обрушить на него свой гнев. Вторые довольно кивали: «Давно бы так!». Заслужили. Раз вождь железной лапой не наведет порядок в родном клане, тогда кто?

Беры братались со своими товарищами не только словами. Могли и в пламя, и в воду ринуться за боевым другом! Для людей порой и кровные узы не имели той драгоценности.

Глядя на то, как братья держались друг за другом. Как Третьяк ушел за невестой Грома. Как Тихий и Гром пытались меня аккуратно внедрить в круг совета, когда решалась судьба Озары. Они уважали меня как целительницу, очевидно догадавшись и без подсказок о моем военном прошлом.

Я поначалу пыталась укрыть свой дар. Помня, каким клеймом он нарек меня в родном селе, решила переиграть судьбу и умолчать. Оттого и Агнешу лечила в тайне, да рот держала на замке. А потом Озара дитя потеряла, было уже не до тайн и осторожности. Я ее лечила.

Уже когда спохватилась о том, что все прознали о моем даре, поздно было дергаться. Червячок сомнений и горечи ожидания неминуемого позора грыз меня. Именно тогда Третьяк отбыл в Дубовый Лес за будущей женой Грома. Не имея его широкого плеча рядом, за которым можно было спрятаться от всех невзгод и грязных слухов, я боялась. Боялась однажды услышать, как братья моего мужа обзывают меня потаскухой.

Но ни Гром, ни Тихомир, казалось, о подобном и не мерковали. Они меня не обижали, по степени возможности защищали. Скорее всего, они ожидали, что Власта смирится с моим пребыванием в клане.

Не дождались.

Шептуны донесли и о жестоком наказании моей свекрови. Ее настигла неслыханная кара по меркам беров – ссылка в храм Мораны.

Да, я чуяла себя чуточку отомщенной. Но не желала возвращаться в клан. Злые там большинство баб, неукротимо себялюбивы. Не ведающие ничего святого и доброго для живого сердца.

Да и у белых мне было по нраву. Не то чтобы я сразу прижилась, и меня разом все приняли. Но под бдительным взглядом тетушки Ласканы и тетушки Любавы в мою сторону никто даже фыркать не смел!

Я воистину здесь была защищена. А еще бессовестно купалась в заботе матушки моей боевой подруги. Тети Любавы хватило на всех. Она так и называла нас, целительниц, – мамкины девонки. И только попробуй кто кривое слово сказать мне, аль Яринке или Марфе. Да упакоет душу того несчастного боги! За Снежинку и Стешку гороздой стояла не только стая белых волков, но и черные.

Одного грозного вида Горана было достаточно, дабы все прикусили языки. Он правил жестоко, но справедливо. Многие перевертыши осуждали перемены, что привел на свои земли волкодлак. Но, по-моему, ему было на это откровенно наплевать. Ибо мир для него начинался от снежиных очей и кончался ее мизинчиками ног.

Мне было уютно и спокойно здесь. Пусть немного прохладнее, чем в родном лесу Третьяка. Пусть нам выдали небольшую избушку у окраины из свежо вырубленной сосны. Но мне она чудилась княжескими хоромами! Здесь я была хозяйкой, здесь не было «случайных» пинков и толкотни. Здесь мои глиненые кружечки стояли так, как их положила я. И деревяные миски куда их поставила. И зановески я начала нам вышивать. Голубенькие со снегирями. И любил меня здесь Третьяк открыто и не щадя моего голоса. А я и не робела, так как никто не мельтишал за тонкой дверью.

Здесь нам было хорошо и спокойно.

Я не томилась в ожидание очередной гадости, не держала постоянно ухо востро. Не выискивала каждый раз фигуру Грома или Тихого, да бы облегченно вздохнуть, ибо в их присутвие медведицы быстро превращались в милых и пушистых!

Да, будь моя воля, осталась бы в этом краю. И даже суровая зима, которой меня пугали местные волкодлаки, не пугала. Рядом с суженным, хоть одними в высоких горах!

Но я не была слепа, да бы не видеть мельком уходящий взгляд мужа далеко за зарей к югу. Не слышать его печального вздоха. Мне мерещилось, что он мысленно готовил себя к долгой разлуке длинною в жизнь.

Принимая решение остаться на службу Благояра, Третьяк привычно умолчал о всех последствиях этой сделки. Наверняка опять укрывая мое сердечко от переживаний. И я была бы рада притвориться глухой, слепой. Будто и не вел со мной речи об этом Мирон. Дабы извлечь свою выгоду… Дабы все было по-моему. Но как при этом глянуть ему всю жизнь в очи, не представляла…

Это все равно, что спокойно сидеть и смотреть, как любимый отрезает себе руку.

Зная, как он привязан к своим братьям, к мужикам из дружины. Да, я навеки останусь подле него. Даст боги, потом появятся детки… Но эта рана будет вечно кровоточить в его сердце.

Да и потом, не настолько глупой я была, да бы не признать: с матерями нам с Третьяком не связало одинаково, а вот с братьями он выиграл куда больше, чем я со своими кровными сестрами.

Они меня предали, в спину плюнули. В лицо сказали, что не ждали меня живой, хотя в голодные времена только с моего солдатского пайка и кормились!

За меня не заступились, меня не приняли в родной терем. Они от меня отреклись. Как бы там ни было, я не могла представить, что может случиться, дабы Тихий и Гром отказались от своего меньшого.

Даже зная, что тот готов их покинуть, они оставили свою гордость и через меня тянули брата обратно, словно арканом. Не дурная я, да бы не понять, что Мирон принес мне не только свои слова, но и молву братьев моего мужа.

Я разрывалась меж двух огней. С одной стороны, вот оно, беззаботное, спокойное будущее среди своих. Там, где меня приняли и я не бельмо им на глазу. А с другой, как мне наслаждаться этим тихим счастьем, когда он уже тоскует по дому? Когда одни думы об отречении от своего племени уже мучают моего милого по ночам?

– Чего так тяжко вздыхаешь, молодка? Аль обидел кто?

Дядя Буран с тихим щелчком запер калитку, войдя в наш дворик. В правой руке, словно пушинку, он держал широкую корзинку на манер люльки. Там тихонько посапывали укутанные в пеленках близнецы на мягкой перине. Братья Снежинки.

Розовощекие оба. Светловолосые, пухленькие ручонками держатся друг за дружку, спят и слюнки пускают. Крепенькие такие. Прям медвежата, а не волчата!

Устроив корзинку на лавку, согретую солнцем за весь день у терема, Буран серьезно глянул на меня.

– Ну так что, Наталк? Или Третьяк чем-нибудь обидел? Ты не молчи, говори.

Не в силах оторвать очи от спящих малышей, я с грустной улыбкой мотнула головой.

– Да разве Третьяк меня обидит? – и тут же поправила голубенькое одеяльце, бросив любопытный взгляд на мужчину. – А вы чего тут с мальчишками?

Тот откинулся широкими плечами на деревянную стену дома, мимолетно хмыкнув.

– Да мальцы всю ночь Любавушку мучали, хороводы она по дому водила то с одним на руках, то с другим. А я в патруле был. Вот и вытащил их к воздуху, прогуляются со мной. Уснули сорванцы. А Любавушка пущай отдохнет маленько.

Я подавила улыбку. Уже привыкнуть стоило к нежности и заботе этих огромных мужчин. Они таскали своих женщин на руках, приравняв их лик к святым. А детей считали величайшим даром Богов.

– Так от чего грустная такая, если Третьяк не обидел?

Аккуратно продолжил любопытствовать волкодак, и мне бы смолчать. Отмахнуться. Но что-то внутри сорвалось, когда голубые очи перевертыша глянули на меня. С искренней заботой.

Так когда смотрел батька… Очень давно, я и позабыла, каково это. Наверное, поэтому слова и сорвались с уст.

– Тревожно мне, дядя Буран.

– Отчего, девонька? – снежные брови волкодака изогнулись на высоком лбу.

– Третьяк хочет принять службу вашего альфы. Остаться здесь, в стае.

– Неужто тебе у нас не по нраву? – фыркнул он, и я поспешила мотнуть головой.

– Мне-то по нраву, дядь. Но… Не ведомо мне было до недавнего времени, что высокую цену он при заплатит. Лишиться побратимов и братьев.

– Нельзя что-то обрести и при этом ничего не потерять. – мудро молвил волкодак, и, почуяв кряхтение малыша слева, слегка качнул корзину, крепко держа ее рукой. Тот заворчал, губеньки скрутив трубочкой, но вскоре сонно засопел. – Но здесь ты права, мы, рожденные в общине. В огромной семье. И если девку с младых лет не особо привязывают к отчему дому, так как придет время и упорхнет, как ласточка, за мужем. То пострелы с юнности привязываються и пускают корни в родимые земли.

– Он всю жизни будет по ним тосковать изо меня.

Тихо шепнула я, опустив взгляд на свои руки.

– Не по твоей вине, милая, но да тоску эту ничто не излечит.

– Но и вернуться туда обратно… выше моих сил! Не хочу я!

– А разве оно и надо? – фыркнул мужчина, будто тая какую-то заветную мысль.

Я притихла, непонимающе глянув на него.

Он выпрямился, глянув куда-то вдаль.

– Вот что я тебе скажу, Наталка… Я чуть моложе твоего ненаглядного был, когда рассорился с отцом в пух и прах и отправился по миру. Там и нашел свою Любавушку. Сразу, как почуял, понял: моя, и всё тут! И мне бы, дураку, укрыть это сокровище, окружить заборами, увезти от завистливых взглядов… Но я был молод и глуп. Слишком много взял на себя. Ведь знал, что всё ведет к войне, знал, что Люциан не жалует мой род.

Волкадак поморщился, на миг посуровел пуще прежнего. Потом вытер лоб неловким движением, отбросив белоснежную косу назад.

– Был бы умнее, увез бы Любаву в родные места. Пусть не в стаю, но поблизости. Под самым носом свирепых кланов людишки не посмели бы ее тронуть. Пошел бы к Морозу, брат бы мне не отказал. И жена его приняла бы мою ненагляднную как родную. Попросил бы помощи друзей, с кем с малых лет вместе. Но я уперся рогом… Подумал, что быстро метнусь обратно и вернусь к ней…

– Что-то пошло не так?

Аккуратно полюбопытствовала я, волкадак горько хмыкнул.

– Всё пошло через одно место, девонька, – волкадак бросил быстрый взгляд на сыновей, огладил щеку одному. – Отец нашел мне невесту, уже договорился обо всем без моего ведома. Я устроил выволочку брату, повздорил с отцом и ушел, громко саданув дверью на прощание. Думал, что навсегда. Хотя я тогда совсем не думал, милая. Потому как «невесты» моей из клана черных скоро не стала, бедняжка так сильно боялась возвращаться в родной клан опозоренной, что наложила на себя руки. А придя на берег людского порта, я не нашел в нашем доме и Любаву.

– Нет в том вашей вины.

Тихо шепнула я, но тот мотнул головой. Фыркнул.

– Да нет, милая, есть. Оттого, что я не думал, был гордлив, пострадали другие. Чего мне стоило рассказать брату, что нашел свою суженную? Мороз бы понял, помог, вся дружина тогда под ним ходила. Подсадили бы против отца. Или та несчастная из клана черных волкадаков? Пусть я бы все равно не женился на ней, но мог бы принять в клан, наречь сестрой некровной и сосватать другому волкадаку. Но я не подумал о том, что будет, не сосчитал шаги вперед. Подумал, что моей ловкости, сил и ума достаточно защитить любимую. Но я потерял и Любаву, и свою дочку.

Грустная история, пропитана тонкой нитью морали. Я не знала всей этой истории, да и стыдилась задавать подобные вопросы тетушке Любаве. А вот как оно у них было.

– Ты не думай, Наталк, – крепкая ладонь легла на мое плечо. – Я вас не гоню. Решитесь остаться, милости просим. Да только никто не знает, что будет завтра. Сегодня мы дружим с берами. Даст боги, этот мир продлится веками. Но старые перевертыши помнят: были лихие времена, когда волки и беры рвали друг друга в клочья. Начнется завтра неразбериха, и Гром столкнется лицом к лицу с Третьяком.

Я аж вздрогнула от услышанного. Не приведи Леля!

Словив мой испуганный взгляд, волк чуть мягче улыбнулся, по-отечески погладил по макушке.

– Ты не пуйся так сильно, будь что будет. Да и потом, Наталк, детишки у вас пойдут. В Третьяка берским ликом уродятся, девки опять-таки. А вы выходит, что ты, что он, как сироты, не дело это. Мы, конечно, подсабим, Любава моя и Ласканна первыми прибегут. Я уже промолчу про ваших целительниц! Но понять ты должна: наш звериный брат по-другому устроен, милая. Не вмоготу нам одиношинками быть. Плечом к плечу со своими братьями привыкли быть.

Прав он, как ни крути. Да и…

– Мирон сказал, в лесу есть пара охотничьих хижин. Сочтется ли это отречением от клана, если мы с Третьяком перейдем туда?

Тяжело сглотнув, поинтересовалась я. Буран мотнул головой.

– Нет, Наталк. Так Третьяк останеться частью своего племени, и ты тоже. И дети ваши. Но и не забывай, здесь вам всегда рады. Уж если беры еще раз накосячат, плюнь на все и приходи сюда. Побратаются мои сыновья с вашими медвежатами!

Глава 28

– Наталка, ты чего не ешь? Аль не по вкусу мясо? Жесткое? Вроде олень попался не старым. Я за ним еле угнался…

Гляжу на нее, а у самого ком в горле. Паршиво на душе у меня, только она и спасает, не будь Наталки рядышком, даже не ведаю, что бы сделал от тоски и печали.

Добро со мной обходились белые. Уважительно. С ними, плечом к плечу, я еще повоевал в нижнем ущелье змей и в горах Хельги. Ловкие воины, что не уступали нам ни в силе, ни в мастерстве, ни в благородстве.

Но не мои они побратимы. И всё тут. Мишка внутри словно среди чужаков себя чует. Выть охота на луну по-волчьи. Да одна Наталка – отрада моему измученному сердцу.

– А ты почему не ешь?

Тихо спрашивает она, робко глянув из-под ресниц на меня. Последние два дня она у меня необыкновенно грустная и задумчивая. Хотя поначалу ей у белых несказанно понравилось. Я корил себя за то, что сразу не взял меры в родном клане, видя, как мать ею пренебрегает. Надо было ее к Ганне приставить, к другим благородным и добрым самкам с добрым сердцем.

Тогда быть может сейчас бы не оказался в чужом краю. А так я вероломно решил, что мать побесится, но все равно примет мою волю. Я позабыл, с кем имею дело… Она отца своих детей не пощадила. Уж меня тем паче…

– Да ем я! – черезчур весело фыркнул я, громко фыркнув и ухватившись за ложку, зачерпнул больше тушеного мяса с грибами, отправляя себе в рот. Но Наталка окончательно оставила ложку в сторону, а потом, уложив локти на столе, опустила взгляд, явно решаясь со мной заговорить. Да вот смелости, видать, еще не зачерпала.

– Что-то стряслось, милая? Обидел кто?

Я и позабыл о еде, серьезно глянув на нее. Надо вытрести из нее всю правду, а то она та еще молчунья сердобольная. С нее станется снова сидеть молчком, пока я и не ведаю, что мою печальку обижают.

– А ну быстренько все как на духу выложила!

Строго потребовал я, внутренне напрягаясь. Только от одной беды отцепились! Что еще произошло?!

– Я тут… краем ухом услышала, что… – прикусывает нижнюю губку измученно, побуждая во мне совершенно другие желания, кроме того, дабы узнать всю матку-правду. Ох ты ж моя красавица! Ну как мне от тебя оторваться! Залюблю сегодня. Мммм… Так, Третьяк, соберись! – Что, принимая службу в чужом клане, бер должен отречься от своего родного.

Все мое игровое настроение вмиг испаряется. Желваки заиграли по щекам, и я недовольно поджимаю губы, выжидающе устремив взгляд на Наталку.

– Ну и какой "дятел" тут мимо пролетал?

Она на миг смущенно на меня смотрит, но тут же распахивает такие желанные мною уста.

– Не в этом дело, Третьяк…

Но до меня быстро доходит, что общими силами мои хитрожопые родственники могли отправить разжалобить Наталку только одного бера. К чьему слову она бы не просто прислушалась. Но и сразу же пожалела меня.

– Мироха, зараза такая.

Вырывается у меня от осознания, что это точно был он! И Наталка тут же испуганно распахивает ресницы, возмущенно глянув на меня. Я аж проникся, честно слово!

– Да не имеет значение, кто сказал! Мне обидно, что не ты! Разве мы не повязаны браком, Третьяк!? Разве не жена я тебе!

– Жена. – согласно кивнул я, не уходя на попятую. – Только зачем тебе это знать? Лишний раз тревожиться? Пустяковое дело!

– Не делай так! – неожиданно, будто ужаленная в свой красивый миленький зад, Наталка подпрыгивает на ноги и хлопает ладошами по столу. Лишь ручкам своим больно сделала.

Но вся пылая праведным гневом, она невольно напоминала мне грозного мышонка, что требует правды у кота. Еще и возмущенно округлые щечки румянцем покрылись. Так, а о чем она там говорила…

– Я вижу, как ты тоскуешь, как тебе больно. Они же твоя семья, ты не можешь от них…

– Моя семья – ты!

Отрезаю я быстро и не раздумывая, вмиг растеряв весь жар возбуждения. Ну что за гадство, ммм?

– Но Третьяк… – жалобно потянула Наталка, вмиг обогнув стол и встав напротив меня. Она ласково положила ладошки на мою бородатую моську. – Я не хочу, чтобы жертвовал частью себя ради меня. Твои братья, ты же к ним очень привязан.

– Как привезался, так и развежусь. – фыркнул я мрачно, обнимая округлые бедра и подтянув к себе ближе. Дабы уткнуться носом в ее живот. Тонкие пальчики заскользили по моим волосам.

– Любимый мой, тебе больно уже сейчас. А когда боль скользит в твоих голубых очах, мне реветь охота.

Обнимаю ее крепче, потеревшись щекой о ткань платья, пропахшие лесом и елейником. Ради нее, ради ее благополучия, я готов это стерпеть. Да, я смогу… Но ей говорю другое.

– Брось, Наталка. Пройдет время, и все забудется.

– Не забудется. – тяжко выдохнула она, продолжая пропускать пряди волос через свои пальцы. – Раны, причиненные близкими, не дают о себе забыть. Имея дурной нрав, гнояться и болеть.

– О чем ты? – я уловил в ее голосе вселенское одиночество, щедро приправленное грустью. На миг мне показалось, что нащупал этим разговором тот самый узел, что давит на ее сердечко, погружая мою красавицу в вечную печаль.

Подняв на нее очи, я слегка отвел голову назад, уловив любимые темные глаза, но не убрал рук с манящих бедер. Не хочу отпускать. Тем более сейчас.

Тяжело вздохнув, Наталка прикусила нижнюю губу. Не-не-не… никаких там отговорок и молчанок. Устроив ее к себе попкой на колени, я ухватил пальцами точечный подбородок, повернув к себе личиком. Нежно огладив большим пальцем линию челюсти.

– Говори, милая. Мне ты можешь довериться. Что за твои секреты обошли меня стороной!

Она невесело хмыкнула.

– Я всегда тебе доверяла и не лгала, в отличие от тебя. – Тычет мне пальчиком в грудь. Но тут же опускает его вниз. – Но один секрет я все-таки надеялась, что уйдет со мной в могилу.

Хмурю брови, словив ее ладошку, и крепко сжимаю.

– О чем же ты, печалька моя? Ты что-то умолчала от своего любимого мужа?

Она тяжело вздыхает.

– О таком не принято говорить жениху аль мужу. А любимому и вовсе стыдно. Но… – Она досадливо прикусывает губы, робко глянув мне в очи, потом жмурится и выпаливает: – Я тебе солгала, Третьяк, не сирота я.

Отводит взгляд, страшась глянуть в мои очи, и ломает пальцы в руках. Выдает:

– Вот так вот… Есть у меня и мать, и кровные сестры.

Не такая уж страшная ложь. Облегченно выдыхаю. Я уж себя вообразил черт знает что… Но с языка срывается любопытство:

– Почему же ты мне молвила до сегодняшнего дня другое?

Наталка вся сжимается, я чую ее боль и обиду. Прижимаю к своей груди, глажу по точечной спинке. Проходит время, прежде чем она начинает говорить:

– Я воевала, Третьяк. Почти три зимы сначала на южном фронте, потом у Солянки, аккурат неподалеку от вас. Не по своей воле я на войне очутилась, но старалась совестно делать свое дело и сохранить свою честь девы. Когда меня забрали из отчего дома, мать не пререкалась. И мое жалование за годы моей службы тоже ей приходила. Я была не в обиде…

Печалька жмет плечиками, слегка прикусив собственные уста.

– Все понимала, старшая сестра была при детях. А после меня еще две девки. Всех кормить надобно. Отец сгинул в море, еще до того, как меня забрали. И я… не думала, что, вернувшись домой, меня туда не примут.

– Погодь. – Что-то внутри перекрутилось, мой голос хрипел, но инстинктивно я чуял, что ей сейчас нужна поддержка и безграничная ласка. Посему глубже вдохнул и понизил голос до вселенского спокойствия и безмятежности. – Что значит «не примут в отчий дом»? Как это?

Она постыдно прикусила сильнее губу, почти до крови, чутка отстраняясь от меня, даже не рискнув глянуть в мою сторону.

– Девок воевавших по возвращению в родных краях называют походными шлюхами. Что обхаживали дружинников князя. Женихи отказываються от бедняжек, а родители спешно выдают замуж, дабы замять позор. Меня ожидало в родном тереме участь не лучше.

– Тебя пытались насильно выдать замуж?

Мой голос охрип, от одной мысли, что другой мог назваться ее мужем. Другой бы сейчас держал ее на коленях, быть может, уже бы зародил в чреве печальке свое семя, весь мир перед очами краснеет. Зверь внутри подымается на дыбы, злобно оскалившись.

Никому.

Никогода.

Не отдам.

Только моя.

Надо взять себя в лапы. Не пугать своей привязанностью, душительной любовью. Она человечьего рода. Не медведица. Не поймет. Испугается. Но Наталка так сильно занята своими переживаниями, при этом стыдливо уводя от меня очи, что и не замечает, как толстые жгуты сосудов, словно змеи, подступили под кожей от гневного бегущего потока крови.

– Пытались… – Вздыхает и морщит личико от отвращения. – За старика, он был старше и мамки, и папки. Я с его дочерью в детстве в куклы играла. Мать взяла у него взаимы на свадьбу сестер младших. Их должны были сосватать, но я вернулась с войны. И семьи женихов быстро перехотели родниться с семьей «казармной шлюхи».

– Не смей называть себя так!

Прежде чем подумать, мои пальцы ухватили ее за подбородок, силой заставив глянуть на меня. Ей, наверное, больно! Поразила меня мысль, и я смягчил захват.

– Ты воевала наравне с мужиками. Хрупкая девочка, как тростинка. Спасала их. Сколько мужей, отцов, братьев и сыновей вернулись благодаря тебе и другим целительницам. Да ради всех богов! Вы и моих побратимов спасали, как вас за это можно осуждать?!

– Тем не менее это так… Молодые девки и столько мужиков, грех сплетням не зародиться.

С болью улыбнулась она мне.

– Война – это бесчестье, смерть, боль. Люди, загнанные в капкан смерти, не хуже зверей. Даже если что и случилось… – Спотыкаюсь на слове, потому как действительно солгу, если скажу, что не видал подобное. Снасильничать девку на войне – дело немудреное. И много чести не надо. Паршивее всего, когда свои же насильничают. Видал и не такое. – Не ваша вина, если такое случилось.

– А мамка моя считала по-другому. – Слезинки крупными горошинами стекали по ее впалым щечкам. – Так и сказала мне в лицо: «Лучше бы ты и не возвращалась живой». И сестрицы на меня злобно смотрели, что замуж не смогли выскочить изо меня.

– Ты поэтому сбежала?

Она, болезненно сжимаясь, тяжко вдохнула. Задыхаясь слезами.

– Н-нет… Меня… Я… не… могу… сказать… Я…

– Наталка… Глянь мне в очи! – Ухватив за плечи, я крепко ее тряхнул. Словив ее потухший взгляд. – Говори!

Шепнул тихо, но с легким хрипом приказа, от которого ей было не увернуться.

– Меня хотели снасильничать… – Мертвым голосом выдыхает она. – И мои… односельчане… проходящие мимо… не вмешались.

Все внутри меня вмиг леденеет. Вспомнилось, как поначалу она от меня отпрыгивала, как от прокаженного. Думал, играет… А она…

Боги! Как же они ее перепугали!? Чуть не сломали! А если бы довели дело до конца? Она же дуреха такая слабенькая, укоротила бы себе век, и всё! Как бы я ее нашел тогда? Как бы обрел свое счастье?

Не сказав больше ни слова, я прижал ее к своей груди крепко-крепко, молча раскачивая на руках, как младенца.

Убью любую падаль, которая хоть однажды косо на нее посмотрит. Просто сотру в порошок!

Мы долго так просидели. Она, щечкой прижимаясь к моей груди, то и дело всхлипывала, пока слезинки не иссякли.

Молчание было не тягостным. Мы просто вконец обнажили души перед друг другом и теперь, казалось, получили ответы на все ранее мучившие вопросы.

– Знаешь… – Подняв мою черноокую на руки и уводя на ложе, уложил ее на перину, сам лег рядышком. – Я долго не мог принять то, что отец покинул нас ради другой женщины. Я видел, как страдал по своей Озаре Мирон в тени ее мужа. И для меня любовь показалась скорее карой небес, чем даром.

– Видно, поэтому боги направили меня в тот день у того трактира. – Хмыкает моя печалька, шмыгнув покрасневшим носом. Глажу румяную щечку. Улыбаюсь краем губ.

– Я благодарен им за это. И теперь мысленно прошу прощения у духа отца. Истинная любовь заслуживает такие жертвы.

– Не надо жертв, милый. – Узкая ладонь Наталки легла аккурат у моего сердца. Покрасневшие глазеньки поймали меня в свои сети. Не отвести теперь взгляда. – Я не хочу, чтобы ты мучился вдали от них. Не хочу! Чтобы наши дети росли так, будто их родители сироты! Пусть моя родня от меня отреклась. Но твои братья… Что Гром, что Тихий, что Мирон… Они никогда от тебя не отрекались!

Сердце пропустило удар. Наши дети… Придет день, и моя суженная понесет от меня. Даст боги, родится крепкий, здоровый медвежонок аль медведица. Кудрявенькая, с огромными очами, как у мамки своей. Нежная, как весенний цветок. Мало ли паршивцев будут за ней ухлестывать? Не дай боги, я полягу в бою. Аль буду ранен! Аль не замечу! А там, Наталка верно говорит, Гром мигом оторвет причиндалы всем «дерзким», кто к моей доченьке полезет. Потому как моя дочь – это и их дочь. А их дети и для меня родные.

А если не одну дочку Леля подарит? А если…

Боги, Наталка права. Пускай белые и дружелюбны со мной, но я бер. Рожденный среди медведей, и всю жизнь прожил с ними. Не вмоготу мне будет вдали от них защищать свое сокровище.

– Что же нам делать, милая?

Тяжко выдыхаю я, огладив пальцем ее лоб.

– Туточки тебе приглянулась. А там ненавистный клан, воспоминания дурные.

Наталка улыбается краем губ, пытаясь быть беззаботной. Только чую я, переживает.

– Мирон сказал, что у границы твоего клана есть пара охотничьих домиков. Может, сперва туда…?

– Ох, ты ж моя душа! – Прижимаю ее к себе плотнее, наслаждаясь любимым запахом. – Ты прости меня, печалька.

– За что?

Робеет она с вопросом. Я лишь невесело хмыкаю.

– Горюшка ты глотнула изо меня. И опять я тебя тащу за собой в пучину…

– Тшшшш… – Указательный девичий пальчик накрыл мои уста, призывая молчать. И я послушно затыкаюсь. – Все прошло, Третьяк. И хвала богам! А ты… Ты просто никогда меня больше не покидай. Молю лишь об этом.

– Никогда.

Клятва срывается с уст, и я тут же ими накрываю рот любимой. Пальцы уже добрались до пояса платья, развязываю его.

Вот так вот, милая, не стесняйся стонов… Нашу клятву надо скрепить.

Дорогие друзья! История Наталки и Третьяка подходит к финишной прямой! Знаю, для многих это возмутительно, так как некоторые властолюбивые медведицы не получили сполна по заслугам, но всё будет только уже в другой книге цикла. А пока нас ждут еще две главы с этой прекрасной парочкой и их заслуженное счастье.

А вас приглашаю почитать третью книгу цикла про старшего брата Третьяка – Грома.

Каждый раз, когда мне казалось, что война закончилась, ко мне приходил новый враг. Я просто хотела спокойно жить. Вздохнуть свободно и отложить лук и стрелы в сторону. Но батюшка, коему стало угодно признать меня, своего бастарда, решил по-другому. Теперь я младшая наследница Долины Черных Беров. Прямая угроза единственной наследнице, рожденной в законном браке. Столкнув нас лбом ко лбу с сестрицей, батюшка решил исчезнуть. Оставив меня на растерзание своей жены и свиты. Но всё изменил проклятый уговор о дружбе с северным кланом Бурых Беров. Им была обещана невеста дома моего кровного отца. И теперь я жена Бера Грома, вождя клана Бурых. К добру ли? Перун знатно посмеялся, когда связал браком Грозу и Грома!