Текст книги "Седая целительница (СИ)"

Автор книги: Зарина Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Где она?

Я молча мотнула головой, давая понять, что не скажу ни под какими пытками. Но мужчина не стал напирать. Сделал шаг назад и потер затылок.

– Говоришь, воевода направил… – задумчиво выговорил Деян, а потом недобро так сощурился.

* * *

– Снеж, а Снеж… Ну Снеж. Ты спишь?

Под бубнеж Стеши было тяжело уснуть. Хотя Наталка и Марфа давно уже тихо сопели, прижавшись друг к дружке ближе. Осень как-никак. Матриша с Яринкой. Хотя они сегодня дежурили за шатром. А мне досталась Стешка.

– Ну Снеж…

– Чего тебе? – невольно фыркнула я, поворачиваясь к ней лицом. Пусть я и не была рада ночным разговорам, но медноволосая тяжело переживала события в лесу. Сегодня почти не ела, с девочками не говорила. Вот сейчас голос появился.

– Знаешь, там около палатки дежурил один воин. Русоволосый такой, широкоплечий, красивый. Видала его?

Просунув кулак под щеку, я зевнула.

– Стеш, там все красивые и все широкоплечие. А русоволосые и вовсе трое.

Но подруга была настроена решительно.

– У него родинка около виска есть и ровный длинный шрам на правой руке.

Вот ведь и разглядеть успела!

– Деян, что ли? – тихо шепнула я в ответ. – Тот, у которого боевые топоры на спине висят?

– Так его Деяном кличут. – Тихо шепнула подруга и с горечью заметила: – Знаешь, а он сказал, что ему нравятся мои волосы. Меня все в селенье луковой шелухой дразнили, а ему нравятся. Слышь, Снеж, а глаза ты его рассмотрела? Какого цвета?

Ну и вопросы у Стешки на ночь глядя. Тонкое покрывало, что осталось из запасов лазарета, совсем не грело. И я медленно замерзала. Это слегка омрачняло и без того плохое настроение.

– Не знаю, – буркнула недовольно. – Кажись, голубые.

– Голубые, – печально вздохнула подружка, а потом я услышала тихое шмыгание и всхлипы.

– Стешка, ты чего, милая? Плачешь, что ли? Из-за чего?

Подавшись ближе, я в темноте нащупала плечо девчонки и приобняла, прижав к себе.

– Ну что не так? Расскажи мне.

– Помнишь… ведунью на берегу Каменки? Она нам загадывала женихов. Тебе – сильного, как скала, и с холодным сердцем, что дождь поселился в его глазах, но он никогда не всплакнет. Пока тебя не встретит. Помнишь?

Кажется, было подобное, еще в первую весну на фронте. Мы с лагерем осели возле одного заброшенного селенья. Там у окраины жила старуха, кликала себя ведуньей.

Ну, девки вечерком к ней на гадание убежали. А я с ними за компанию. Она странные вещи говорила, небылицы всякие. И мне нагадала – бесчувственного, словно гору, мужа, который либо меня погубит, либо полюбит и всю жизнь подсластит. Правда, только в случае, если прольется дождь с его оче

В общем, чушь полная. Я как услышала, так и забыла. Значения не предала.

– Помню я. – Неопределенно пожала плечами. – Шарлатанка она была или не от мира всего. Не помнишь ты, что ли, что она городила? Чушь всякую…

– Да нет же, Снеж… – Подруженька привстала на локте и раздосадовано ударила рукой по лежаку. – Она сказала мне, что суженный мой будет высоким, словно дуб, волосы его окрасят семена пшеницы, а глаза цвета неба. А главное, Снеж… Она сказала, что он мое бремя на себя возьмет. Он и взял! Выхватил таз с грязной водой у меня из рук и сам донес. Я даже не попросила его. А он…

– Что он, милая моя?

Я снова погладила по макушке молодки. Девочка снова всплакнула.

– Не быть нам вместе, Снежка. Не быть, – обреченно выдохнула она. – Как же он на меня посмотрит после всего… Я же теперь от позора не отмоюсь. Кто же меня замуж возьмет, сиротку, да еще и опороченную?

– Ты чего, дуреха, говоришь? – я крепче притиснула ее лицо к своей груди. – Не смей, слышь! Не смей… Никто не узнает. Никто ничего не знает. Вернемся домой, найдем мужей. Деток нарож…

– Он знает, Снеж! Он знает, мой суженный обо всем знает. Матриша сказала, целый день выискивала вокруг… Про меня спрашивал. Его собратья нашли трупы у костра, мой запах там учуяли. Небось сами все додумали. Как мне с этим жить, Снеж?

– Тшшшшшш, – я успокаивающе погладила ее по голове. – Успокойся, милая моя. Тихо-тихо. Коль твой суженный так не послушает злые языки, возьмет в жены. А если нет, то и скатертью всей дорогой. Другого тебе найдем, покрасивее и мудрее. Ты только не плачь, не плачь, голуба моя.

Глава 8

– Снежинка, а ну стой! Воевода к себе кличет.

Высокомерно задрав голову, фыркнул сухой, словно палка, солдат. Я поморщилась, видеть эту крысу не хотелось от слова совсем. Переглянувшись с Марфой, что помешивала большой палкой в чане кипящее белье, сделала шаг назад.

– Потом зайду, дела у меня срочные.

Сказала миролюбиво и показательно потрясла корзиной с сушенными травами.

– Растереть надобно, а то загнеет, и потеряем календулу. Ай, что…

Я не успела договорить, мужик грубо схватил меня за локоть и поволок в сторону шатра.

– Сказано сейчас, значит сейчас, глупая курица.

Корзина выпала из руки, и аккуратно подсушенные оранжевые цветочки рассыпались на землю. Воин, не сбавляя шага, волочил меня к одному из шатров. Злость на солдата душила изнутри. Когда этим мразям брюхо вспаривали и кишки на шею наматывали, так они нам ноги целовали, лишь бы спасти, а сейчас, когда получили вольную, ядом брызгают, пыжатся.

Пусть их боги покарают!

Грубо впихнув меня в шатер своего господина, мужик остался на пороге. Видимо, чтобы я не сбежала. Сам воевода обнаружился на подбитой мехом высокой лавке, вальяжно попивая пиво из деревянной кружки.

Прищурив глаза, воевода потер свою густую бороду с проблесками седины. И величественно махнул мне приглашающе рукой. Подозвав поближе.

– Воевода.

Я шагнула вперед, почтительно отпустив голову перед старшим по возрасту, да и по рангу. Хоть и хотелось падали морду расцарапать, но пришлось держать ярость в узде. Она мне сейчас точно не помощник.

– Проходи, Снежинка. Проходи… – улыбнулся мне он по-лисьи. – Да расскажи, как дела у тебя. Солдаты говорят, ты к псинам зачастила? Смотри, честь запятнаешь, потом не отмоешься.

Прикусив щеку изнутри, я отпустила взгляд. Дабы, не дай боги, он прочел там проклятья, что я мысленно призывала на его бедовую голову.

Крыса старая, вот кто он.

– Так вы ж сами меня в шатер к ним кинули, я чуть зайкой от страха не стала. Вы-то ушли, одну-одинешеньку со зверьем оставили. – от моего укола мужчина поморщился, а рядом стоящий с ним ратник и вовсе показательно фыркнул. – А к волкодаку бегаю оттого, что рана его плохая. Кровит, не затягивается.

Солгала и не моргнула очами. Надо же было как-то объясниться, а с другой стороны, не доверяла я больше воеводе. Оттого правдой его кормить не стану, пускай вранья отведает. Ему оно по вкусу.

От услышанного глаза нашего командира заблестели, подавшись вперед, он заглянул мне в лицо, внимательно следя за моей реакцией.

– Говоришь, совсем плох? Сражаться-то может?

– Богам лучше знать, – пожала я плечами, пряча глаза. – Но плохая его рана, очень плохая.

– Хех… – фыркнул ратник. – Слышь, Казимир, кажись, сама Макоша нас благословила.

– Цыц ты!! – грозно цокнул языком на побратима воевода и снова возвратил взгляд ко мне. – Значит, слабый он сейчас? Сражаться не может?

У него алчно заблестели глаза, от предвкушении услышать мое «Да», мужик подался вперед и отложил чашку в сторону.

Что-то тут не так. Когда зверолюди только попали к нам, и Горан лежал раненым, воевода и ратник умоляли богов, чтобы он выжил. А теперь он не может сдержать радости от моих слов.

– Оборачиваться в зверя сможет?

Снова поинтересовался воевода, и я, не думая, медленно мотнула головой. Мужики довольно переглянулись.

Пока ратник не почесал затылок, задумчиво щуря лисье глаза.

– Воевода, так те четыре остались… Они-то могут.

– Цыц ты, дурья башка. – грозно рявкнул на своего подопечного воевода. – Он их главный, подохнет он, и они за ним.

Метнув на меня быстрый взгляд, воевода недовольно скривил губы. Усек, что я слышала слишком много. Встрепенувшись, сердце в груди дико забилось под ребрами. Дабы отвести от себя недовольство воеводы, я притворилась дурочкой.

– Воевода, а Стешку-то нашли? Живая ли она?

– Зачем искать? – удивленно приподнял брови воевода, потом махнул на меня рукой, будто я надоедливая мошка. – Замуж выскочила твоя Стешка. Зараза такая… Все карты мне спутала.

– А за кого?

Неуверенно проговорила, при этом рассматривая обоих тщательно. Мутные они, как вода в луже. Плохие люди, ох какие плохие… Да покарают их боги.

– За щедрого мужа. – фыркнул дерганно воевод. – Ты не серчай, Снежиночка. И тебе мужа подыскаем.

При этом, обменявшись взглядом с ратником, они оба мерзко улыбнулись.

Яростное рычание застыло у меня в горле, виски пробило болью. И я на миг прикрыла глаза, пытаясь совладеть с жаждой убийства. Казалось, что зубы растут, и ногти заостряются в кончиках.

– Я пойду, воевода… Дел еще много.

Прошептала тихо, на грани своей выдержки. Но славо богам, мужчины не заметили. Ратник махнул рукой, и я подхватив подол юбки поспешила на воздух.

Выбегая пущенной стрелой из шатра, я и не заметила как столкнулась с кем-то.

Ударившись о крепкое мужское плечо, подалась назад, рискуя шмякнуться задом об землю. Но не судьба. Цепкие пальцы молниеносно обхватили меня за талию и удержали на месте. Подняв взгляд на мужчину, я столкнулась с голубыми очами Вацлава.

– Всё в порядке?

Он ощупывал меня взглядом с ног до головы, и лишь убедившись, что я внешне в порядке, слегка расслабил напряженные плечи.

– Да… Спасибо.

Кивнула ему, и, почуяв обжигающий взгляд стражей около шатра своего господина, поспешила выпутываться из захвата волкадава. И сделать шаг назад. Поправила косу, да взгляд отвела.

– Бежать мне надо, дел еще много.

Вацлав не был дураком и сразу заметил пронзительный взгляд, полный осуждения и злобы простых солдат. Только вот стоило зверью глянуть на них в ответ, как они мигом отвели злые взгляды. Лицеерные шавки.

Кивнув мне напоследок, волкадак сомкнул руки за спиной и пошел в одну сторону, а я в другую.

– Снежинка? Слава Макоши, нашла! А то по всему лагерю ищу, да не нахожу. Давай быстрее, односельчанин твой явился. Сказал, брат по ремеслу.

– Какой еще брат по ремеслу? – непонятно уставилась я на Яринку, которая перехватила меня аккурат возле нашего шатра.

Девушка удивленно округлила спелые вишневые губы и хлопнула ресничками.

– Добрый молодец, волосы золотистые, словно пшеница. Голубоглазый. Высокий и подтянутый. Говорит, из одного вы села, да и целитель он, похоже…

– Микита, что ли?

Подобрав подол юбки, я быстрым шагом направилась к входу. Добрый молодец совершенно не вязался с образом угловатого парня, худого, как веревка, что я запомнила. Наши дорожки с Микитой разбежались. И вот уже как две весны я его не видала. А этого оказалось достаточно, дабы парнишке превратиться в молодого мужчину с красивым станом, обернутым в черный кафтан, и мягкой улыбкой, покоряющей девичьи сердца.

– Микитка!

С тихим визгом я бросилась к нему на шею.

Друг и побратим по ремеслу едва ли успел встать на ноги да отвести в сторону на столе тарелку с местной похлебкой. Прежде чем распахнуть свои ручища и сжать меня в своих объятьях.

– Рад тебя видеть, Снежок!

Улыбнулся парень и, подняв меня над полом, закружил вокруг себя пару кругов.

– Легкая, как перышко.

Фыркнул он, а потом, поставив меня на место, снова обнял.

– Ой, как милуются, небось жених и невеста.

Прыснула с боку Наталка, на что я не злобно зыркнула на нее.

– Какая невеста, Натали? Брат он мне, некровный. Мы же с тобой, Микит, первые месяца воины бок о бок прошли. Один кусок хлеба на двоих делили. Все ужасы и кошмары вместе поведали.

– Все так, милая… – златокудрый красавец кивнул в ответ и присел снова на лежак, а я на лавку возле него. – И вот дождались, милая, воина кончается. Скоро домой пойдем. К мамкам.

– Это девочки мои, целительницы, как мы. – Показала на своих девчонок. И друг по-доброму улыбнулся. Потер шею.

– Да мы уже познакомились.

Протянув руку, я подтолкнула к нему тарелку ближе, да лепешек побольше.

– Это хорошо. Поешь, Микит. Не серчай, чем богаты. Да расскажи, кого из наших встречал, кто выжил, кто отошел к предкам? Из дома какие вести?

Парень оторвал кусок лепешки и снова взялся за деревянную ложку.

– Чего говорить, Снежка? Про дядьку Люмила ты и так знаешь. Погиб героем, когда печенеги напали. – Знаю. – Печально молвила, отпуская взгляд на свои руки, что прилежно сидели на коленях. – С дома, может, вестей есть? Как матушка твоя? Сестры?

Микита помрачнел. Оставил ложку в сторону и отпил из кружки родниковой воды.

– Уже два полных месяца от них вестей нет. Я же все это время на южном фронте был, с моряками. Вдоль и по середину молочное море сотряс на княжиских кораблях. Вернули мы господство Князя над ним, и меня отпустили с почестями домой. Скачу на своем жеребце уже третий день. А тут слышу лагерь, и двое мужиков балакают о седой целительнице. Ну я и подумал, с чем духи не шутят, авось это ты.

– А это я. – Улыбнулась я и по-сестрински прошлась пальцами по его золотистым волосам. Не такие длинные, как у Горана, и мягче, что ли. И к чему я это вспомнила? – А за мать и сестер не переживай, сейчас у всех проблема с почтой. Ни отправить весточку, ни принять.

Молча кивнув, парень вернулся к похлебке. Девки не пожадничали, поставили ему здоровый шмат оленины, да лепешек по румянее. Оторвавшись от еды, Микита призадумался. Оттого глубокая складка легка на высокий лоб парня. А потом кивнул.

– Так и сделаю. А что?

– Матушка моя там осела. В ткацкой мастерской трудиться. Слушай, Микит, я пару строчек ей начирикую, ты подкинешь? Очень молю, милый ты мой.

– Конечно сделаю. – доверительно изрек он. – Пиши и побольше, раз бумаги хватит.

– Сейчас. – Встав с лавки, я бросилась к своему спальному месту, достав из-под лежака свой походный мешок. Извлекла из него на свет скрученный кусок пожелтевшей бумаги, да недлинный уголек.

Оставив Наталку и Яринку болтать с видным молодцем, залетевшим в наше бабьё царство, я принялась чертить руны, которые еще матушка в детстве учила.

* * *

– Проводила?

Тихо спросила Матриша, как только я подошла к огню. Мой печальный вздох стал ей ответом. Микиту пришлось провожать под покровом ночи, да так, чтобы наши вояки не заметили. Я не обмолвилась ни словечком о том, что у нас происходит. Да и зачем? Помочь друг не сможет, лишь проблем себе наживет.

Да и его воина окончена. Пускай едет домой, обрадует мать, да сестер. Навоевался, он мира заслужил.

– Воевода, скотина такая, уже к Марфе присматривается. Сказал ей завтра с зарей встать, отправить на сей раз с солдатами какого-то раненого его родича лечить. Что охотился неподалеку, да на медведя напоролся.

– Да чтобы их всех медведь разорвал на лоскуты, – в сердцах выдохнула я, запутав пальцы в волосах.

– Что делать-то будем?

Матриша неспешно забросила в костер еще пару дров. Я уныло призадумалась. Можно было Марфу с Микитой отправить, только у него одна лошадь. Двоих долгое время не понесет. Да и куда он ее увезет. Марфа сирота круглая. Ни матери, ни отца. Один дед был, да помер весну назад.

Тем временем Матриша продолжила:

– Девка не дурная, сразу всё смекнула. Теперь сидит в палатке и ревет. Сказала, сбежит, уж лучше на дикого зверя нарваться и умереть от его когтей и клыков, чем полюбовницей купцу стать.

– Пускай глупости не творит, – жестко пресекла я говор старшей подруги. – Да ты за ней присмотри. Придумаем что-нибудь. В обиду не дадим.

А сама с грубо поваленного ствола встала, да к бурдюку потянулась. А там воды нет.

– Пойду из бочки наберу.

Потрясла голым бурдюком в воздухе и на воздух вышла. Не столь жажда меня мучила, чем дурные думы. Пройтись мне надо было, подумать, да решить, что делать дальше. Одно ясно: в лагере оставаться нельзя. Пойти к волкадакам и помощь просить? А вдруг они ничем лучше воеводы окажутся. Это Деян клялся, что женится, а духи его знают, правду говорил. Аль сладкий мед мне в уши лил.

А может сбежать?

Взять коней, провизии набраться и пуститься в бега? Ночью, когда все спят. А если заметят, пуститься за нас в погоню и порежут, как куропаток, или без церемонии сразу всех и продадут в рабыни.

В отличие от смекалистых и опытных воинов, мы плохо ориентировались в ночном лесу, да и наездницами были плохими. Так что сутки в седле не простоим.

Что же делать?

Что же…

– Ах! – кто-то неожиданно зажал мне рот со спины и потянул в сторону. Мгновение, и я оказалась прижата к траве за кустами малины.

Страх змеей сковал сердечко, и я завертелась ужом под крепким телом незнакомца. Навалившись на меня, мужик полностью обездвижил, а потом тихо шепнул над ушком:

– Да тише ты…

Это Горан.

Страх по непонятным причинам отпустил, я и правда смягчилась под ним и попыталась заглянуть ему в лицо. Но ночная тьма мешала что-либо рассмотреть. А вот самому мужчине она, кажется, не была помехой. Я чувствовала, как его взгляд обжигает мои щеки, губы, шею, груди.

Отпустившись лицом совсем близко, он прижался носом к изгибу шеи, где та граничит с плечом, и громко вздохнул запах моей кожи.

– Кто он? Как посмел касаться? Обнимать? Отвечай, Снежинка! Почему позволила?

Рычание волкодака ввело меня в тихое недоумение. Как он узнал, что я обнимала Микиту? Мы же целый день прятали его от лишних глаз. По одному аромату?

– Снежинка… – совсем близко выдохнул Горан, обжигая щеку своим дыханием. – Отвечай. Иначе не жить ему.

Краем глаз заметила сбоку в зарослях две массивные черные тени. Кажется, их очертание напоминало волков, огромных волков. Они сидели там и молча ждали.

Чего?

Приказа. Стрелой прошибло меня, и я возвратилась взглядом к Горану, умоляюще прошептав:

– Не тронь его. Брат он мне. Некровный брат! Выросли вместе, одним делом занимались. Он даже младше меня. Не губи! Прошу, не губи!

Зверь надо мной молчал, тяжело дыша и яростно комкая руками траву у меня над головой. Его побратимы так и застыли статуями в зарослях, покорно ожидая приказа.

Наконец Горан растаял и тихо шепнул:

– Раз братом кличешь, пускай живет.

Я испуганно метнула взгляд к зарослям, но звериные тени исчезли. Надеюсь, к добру.

– Что воевода от тебя хотел?

Спустившись на локти, что упер в землю поверх моих плеч, мужчина буквально притиснул меня к земле. Не позволяя двинуться. Да чего уж там, даже моя грудь, приподнимаясь при дыхании, прижималась к его твердому телу.

Дергаться не было смысла. Лишь молиться, что все обошлось. И боги даровали волкодаку совести да благородства.

– Снежинка? – прошелся носом по широкому кровенному сосуду на моей шее, вгоняя в краску сильнее. – Мне повторить вопрос?

– Пристыдил, что я подолгу в твоем шатре пропадаю. Спрашивал, чем занималась там.

Тихое урчание покинуло губы зверя, мне показалось или он сильнее прижался бедрами ко мне?

– А слизняк быстро смекнул… – хмыкнул Горан и потянулся к моему левому ушку. – И что же ты сказала?

Кончиком языка очертил ушную раковину, так что я аж дернулась под ним. Будто молнией шарахнуло.

– Сказала… сказала, что рану твою обмываю. Что плохая она, и ты совсем плох. Не исцеляешься.

Отвела голову чуть вправо, дабы избавиться от смущающего прикосновения. Но, кажется, это лишь забавляло его.

– А он что?

Меня нервировало, что он облизывает мои ушки, да еще и к земле прижал. Сразу вспомнилось, что он огромный волк. И запросто сможет меня проглотить.

– Обрадовался. – Сглотнула я. – Говорил что-то о том… что твои побратимы без тебя не воины.

– Вот ведь мразь. – Прошипел он в перерыве между облизыванием моих ушек и теперь отпустился к шее. – Что ты еще ему сказала?

– Спросила про пропавшую девушку. Если не нашли. И все.

– Умничка. – Довольно заурчал зверюга и обжег шею поцелуем. И я снова дернулась.

– Горан… Ты же меня не съешь?

С опаской поинтересовалась, и волкодак замер на мгновение. Чтобы в следующее мгновение довольно рассмеяться.

– Ну разве что оближу. Ты у меня такая сладкая, прям медовый пряник.

– Не надо меня облизывать!

Испугалась я не на шутку.

– И ничего не медовая. А скорее горькая от печали. Вот воевода уже пообещал и мне жениха, как Стешке, найти.

Вся игривость Горана испарилась. Клацнув зубами надо мной, он свирепо зарычал:

– Убью, падаль!

Глава 9

Самое паршивое чувство в жизни мужчины – это беспомощность и вина.

Буран убедился в этом за прожитые годы. Рассматривая спящую Любаву, он мысленно боролся с желанием прижать эту хрупкую фигуру к себе и залюбить до черных пятен перед глазами. Но должен был благородно отпустить ее, поступить по совести.

Она была права, он ее бросил. Оставил человеческим стервятникам на растерзание. Хотя клялся защищать, любить, на руках носить. А в конечном итоге ее чуть не повесили. Она была чудесной женщиной и имела право на счастье. И раз нашелся мужик, что смог ее окружить любовью и лаской, да и ей люб. Кто он такой, чтобы разрушить все, что она возвела за 21 весну их расставания?

Ему надо уйти, исчезнуть. Да, так будет правильно и честно. Такова его расплата за необдуманность и трусость в молодости. Если бы он сразу привел ее в стаю. Да отец бы по-лютовал, да успокоился. Только Буран был молодым и глупым, подумал, что сможет защитить свое среди вражьего народа. Пока все не потерял.

Он должен уйти, но чуть погодя. А сейчас он позволит себе маленькую слабость. Надышаться запахом любимой и запечатать навсегда в памяти ее прекрасный образ. Чтобы никогда не забыть.

Близилась заря, а Буран не сомкнул ни глаза. Все любимой любовался, красавица его нежная. Исхудала вся, пальчики рук исколола, губки ветер иссушил, платье на ней поношенное. Куда же смотрел этот ее любимый муж⁈ На войне? А жалование свое куда отправляет?

Не достоин он ее! Как и Буран! Но сам волк хотя бы мог обеспечить ей будущее в достатке.

Мысль забрать с собой и увезти в родимую стаю стала настолько сильно крепиться в сознании, что Буран стремительно покинул комнату, прикрыв аккуратно дверь за собой. Надо пройтись, воздухом надышаться. Иначе сорвется. Зверь беснуется, не хочет отпускать. Еще немного, и Буран передаст ему власть, и тогда все.

Постояльцы, что осели в таверне на ночь, еще спали, а вот внизу в большой зале уже весело потрескивали дрова в камине. Да слышались женские шепотки. Небось проснулись пораньше, чтобы кушания приготовить да тесто замесить на хлеб.

И не ошибся Буран в своих мыслях, бабы и вправду вытащили на столы широкое корыто и в шесть рук замешивали тесто, неспешно переговариваясь между собой. Сначала он не обратил внимания к их трепу. Женские разговорчики. И уже собрался покинуть таверну через задний вход, чтобы не привлекать к себе внимание. Как застыл на лестнице, уловив краем уха интересную сплетню.

– Говорят, к себе на плечо набросил и уволок, как мешок с картошкой! Всю ночь, поди, с ней резвился.

– Угум, что же мужик ее скажет, когда с войны вернется да все прознает? Бестыжая! – фыркнула одна из них с рыжим пучком на затылке.

– А что ей делать было? Раз волкодав ее заприметил? Воевать, что ли? Чай, наиграется и отпустит. – Встала на защиту Любавы другая. – Да нет там никакого мужа, – авторитетно покачала головой самая высокая, уперев руки в бока, – Знаю я что говорю, с одного селения мы. Любава уж дватцать зим как вдова, к нам в село с младенцем пришла, и больше замуж не выходила.

Бурана как будто молния ударила. Двадцати зим? С младенцем на руках?

– Так у нее дитя, что ли, есть? – встрепенулась рыжая, не скрывая зависти. – А по ней и не скажешь, тонкая, как молодка. Тьфу на нее! Ведьма, наверное.

– Есть, – та самая односельчанка Любавушки добавила еще воды в корыто, неспешно помешивая палкой. – Дочка. Целительницей была. Красавица хоть и не успела замуж выскочить, на войну забрали.

– Почему же никто в жены не брал?

Любопытно заявила снова рыжая баба, позабыв о тесте и работе.

– Седой девчонка уродилась. Любава сказала, в детстве на волка напоролась, и вот и побелели косы от страха. А вот местные молодцы и не спешили к ней свататься, да и маменьки их тоже не горели желанием взять такую девку в дом. Нагуленышем кликали.

– Ну и правильно! Отца нема, девку, поди, боги наказали за грехи матери! Я бы такую в невестки тоже не захотела бы!

– Эх, злая ты, Прасковья, – выдохнула та, что повыше ростом будет. – Она же со смертью торговалась за жизнь каждого. Бывало, детей вытаскивала из мертвых матерей, лихорадки лечила. А ты…

Сердце Бурана пропустило пару ударов. Он не мог поверить услышанному. Двадцать зим одна, и дочку родила. Беловолосая, как и он сам. Боги, это что же выходит? Он ее тяжелую бросил? А эти твари ее повесить хотели, пока она его дитя носила?

Ярость и жажду крови заглушил робкий росток удовлетворения. Дочка. Доча. Наследница. Его плоть и кровь.

Круто развернувшись на каблуках сапог, Буран побежал обратно в комнату. Любава еще спала.

Застыв у порога, он яростно сжимал ручку двери, и та осыпалась щепками в его руке.

Видимо, почувствовав пробуждение старшего, Радмир решил проверить, что да как, и выскользнул в коридор.

Молодой волк очевидно только вернулся с сеновала. Следы страсти от губ и ногтей блудницы еще не зажили, да и пахло от него соитием. Впервые за два десятилетия Бурана охватила бешенная жажда к женскому телу. Залюбить бы Любавушку прямо здесь, пару ночей подряд. Но этому будет время потом, уверил он зверя. А пока. Дважды на те же грабли он не ступит.

– Господин?

Тихо спросил молодой волк, и Буран, не сводя очей от своей суженной, проговорил:

– Сонного зелья еще осталось?

– Да, но… Радмир неловко потоптался на месте. Ему довелось впервые видеть Бурана таким. Обычно командир всегда держит себя в узде. А тут… Кто она, мой господин?

– Моя жена. И мать моего первенца. Единственного дитя, что родилось на этом свете из моего семени.

– Больше спрашивать Радмир не стал. Скрыв удивление, молодой волкодав вернулся в свою комнату, извлекая из походного мешка склянку с нужным зельем.

Мысленно недоумевая, и, чего греха таить, радовался. Неужто Буран Снежный наконец нашел свою жену? Так, оказывается, еще и с первенцем? Видать, старая ведьма была права, и скоро белые вернут свою власть и славу.

* * *

Давно Любава так не насытилась сном, чтобы все косточки разомлели и все тельцо размякло, как пушинка. Обычно работа, хозяйство отнимало все время.

Точно, работа! Неужто она проспала зарю и опоздала в мастерскую! Ой и достанется ей! И так хозяйка сварливая, чуть что – и ругать начинает. Да и не могла женщина эту работу потерять, военное жалованье Снежинки «затеряли» добрые городничие, как и многих других семей военных, и на жизнь приходилось зарабатывать самой.

Резко попыталась встать с кровати, да чуть не навернулась на пол. Запутавшись в широком одеяле, расшитом красивыми цветами. Откуда это богатство у нее? И подушка имеется, да кровать добротная, широкая, из дуба, поди. С искусной резьбой на спинке.

Осмотревшись по сторонам, женщина икнула от страха. Где она это?

Комната просторная, посередине огромная кровать, для исполина, не иначе. Шкуры разного зверья на полу. И огромный шкаф сбоку, такой же деревянный. А слева огромное окно, с стеклянными окошками. Как у купцов. Прозрачные. Не мутные, какие у них в селеньях было. Стены деревянные, да потолки высокие.

Маленький низкий столик чуть сбоку прямо напротив камина, уложенного из дикого речного камня. А там как раз огонь облизывал поленья, наполняя комнату теплотой.

Глянув на себя, Любава нахмурилась сильнее. Где ее платье? Нижняя рубашка? Носочки? Сейчас на ней красовалась длинная ночнушка с широкими рукавами и открытой шеей, едва ли держалась на худых плечиках. А сама ткань тонкая и мягкая, почти полупрозрачная.

Вот ведь срам, подумала женщина, ощутив, что под ночнушкой и вовсе голая. Что же произошло? Как она здесь оказалась?

Напрягая память, женщина вспомнила, как в мастерской принесли рубаху с до боли знакомым орнаментом на груди. Потом, как на заднем дворе наткнулась на Бурана. Как он ее нагнал в мастерской и к себе прижал. Как она слезами обливалась, проклинала его на чем свет стоит. И, кажется, уставшая от слез и бед, уснула в его объятьях. Желанная, спокойная темнота. И вот она здесь.

Бросив взгляд на широкое окно в стене, Любава поджала губы. Солнце только садится за горизонт. Близится ночь. Это выходит, прошло совсем немного времени, да? И далеко Буран не смог ее увести.

Прикусив нижнюю губу, женщина собралась с духом и подошла к двери. Схватилась за ручку и легонько дернула на себя. Не заперто.

Выйдя в коридор, женщина обняла себя за плечи. Здесь не так тепло, как внутри. Да и на полу шкур нет, а она босая. Там глядишь, с такими прогулками по холодному полу скоро, когда придут женские дела, опять поясница адски болеть будет.

А теперь куда?

Что справа, что слева, длинился коридор, но куда ей идти? Внезапно до ее слуха донесся мужской голос, а с ним и женский. Держась за стену от легкой слабости в ногах, женщина тихонько зашагала на звук.

– Да поставь ты уже этот мешок куда-нибудь, да помоги мне мясо разделывать!

Тихо фыркнула женщина в красивом добротном зеленом платье, разрезая широким ножом огромную тушу на столе.

Ее белые косы были собраны на макушке в интересную прическу, и, судя по дорогому наряду, она не была простой селянкой. Но с ножом управлялась ловко, и испачканные кровью по локоть руки никак ее не смущали.

Пристроив огромный мешок на стул рядом с широкой лавкой, высокий широкоплечий мужчина с длинными белыми волосами, заплетенными в косички, ополоснул руки в рядом сидящем тазе и быстрым движением обсушил их чистой тряпкой.

– Ну, звезда моя, черти пальчиком, куда рубить надобно.

Оставив быстрый поцелуй на виске женщины, мужчина ухватился рукой за топорик с широким лезвием и с размаху отпустил его вдоль кости. Раздался громкий «хрясь», и задняя ножка отделилась от туловища добычи.

– Тише ты, железная лапа. – шикнула женщина, ударив мужчину локтем в бок. – Разбудишь гостью. – Горазд ей уже спать. – фыркнул недовольно мужчина. – Уже полдня как подушку слюнявит, пускай глазки раскроет да с нами познакомится. Двадцать весен прошло с их брака, а мы его женушку только сейчас увидели.

Так это брат Бурана? Какой ворчливый и огромный. А это, наверное, жена его.

– Успеется еще, Мороз. – тихо шепнула женщина, виртуозно обрезая широкие пласты мяса, оставляя их в сторону и щедро посыпав солью. – Да у меня еще жаркое не настоялось. Кстати, будь лаской, милый, проверь, мясо разварилось?

– Сейчас-сейчас…

Отводя крышку от казана в печи, мужчина принялся со знанием дела помешивать содержимое. Сладкий запах мяса, специй и овощей достиг ноздрей Любавы.

Как вкусно-то…

Когда она в последний раз ела? А вкус мяса и вовсе позабыла!

Дернувшись назад, нырнув за крепкую деревянную стену, женщина натолкнулась спиной на кого-то.