Текст книги "Помещик (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

– Как пропал? – переспросил я, стягивая перчатки.

Ерофеич заторопился, заговорил сразу обо всём, сбился и вернулся к началу.

Понемногу я начал вникать в суть происшедшего.

Федька ещё на рассвете отправился в лес вместе с одним из малоднищенских мужиков. На старой делянке пошли сморчки, вот они и решили набрать корзину-другую, пока грибы не отошли. К полудню обещались вернуться, однако солнце уже давно перевалило за полдень, а от обоих не было ни слуху ни духу. Ружья взяли, ножи тоже.

Просто так в здешний лес никто не совался, даже по грибы. Да и немудрено. Когда под каждым кустом по мертвяк сидеть может, только полный дурак без оружия за частокол выйдет.

Это немного успокаивало. Вот только совсем немного. Если бы ничего не случилось, Федька бы уже вернулся. А значит…

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Где делянка?

– Да за вырубкой сразу, вашбродь! Мужики, когда лес валили, её заприметили, а без вас вы велели за забор не соваться, вот рубить сегодня и не пошли. Федька и решил грибов набрать, вот и… Ой!

Кажется, до Ерофеича дошло, что «без меня за забор ни шагу» не означает «можно не работать, а по лесу шляться». Но я на это внимания обращать не стал. Со старостой мы позже разберёмся. Сейчас же нужно было отыскать Федьку.

Врать не буду, у меня почти за каждого мужика в деревне душа болела, но за Федьку – больше других. Скорняк – специалист редкий и полезный, а этот ещё и кобуры мне придумал. Мало ли, до чего ещё дойдёт? В общем, Фёдора следовало отыскать и вернуть в деревню. Желательно – живым и здоровым.

– Так. Караульные на стенах, остальные за забор ни шагу. Мы с Петри пойдём осмотримся. Ну и панику тут не разведи… Если ещё не успел, – буркнул я, и староста испуганно втянул голову в плечи.

– Вашбродь, вы ж только с дороги… Отдохнули бы. Я б мужиков поднял, человек пять али десять. Оно всяко…

– Пока десять человек протопчут лес, там уже от следов ничего не останется. Петри, готов?

Мой денщик времени зря не терял. Судя по штуцеру, сумке, неизменному луку через плечо и заткнутому за пояс топорику, собрался он едва ли не раньше, чем я принял решение идти на поиски.

Ерофеич, явно не желая отпускать меня на поиски, попытался навязать нам в спутники Григория, ещё троих мужиков и, кажется, самого себя… От последнего предложения он, правда, отказался, прежде чем я успел ответить: вспомнил, что надо распорядиться насчёт караула и подготовить людей на случай, если мы не вернёмся до темноты.

От остальных отказался я сам. Григорий был нужен в деревне, потому как если со мной вдруг чего случится, он, пожалуй, был самым здравомыслящим человеком в Малом Днище, а с остальными больше хлопот, чем реальной пользы. Так что идти мы решили одни.

– Никого пока не посылай, – приказал я. – И шума не поднимай. Если к закату нас не будет… Впрочем, и тогда в лес не лезьте. На ночь глядя там делать нечего. А дальше – по обстоятельствам.

– Да как же не поднять шум, барин? – Ерофеич обвёл рукой столпившихся возле ворот мужиков и баб. – Тут уж вся деревня знает!

Я вздохнул. Ну да. Вся деревня, пожалуй, ещё не знала, но половина – наверняка. Причём, судя по тому, как навострили уши присутствующие, вторая половина должна была узнать о происшествии в ближайшие четверть часа.

– Всё, Ерофеич. Мы пошли. Не дури и жди нас. Всё будет хорошо.

Староста закивал, а мы с Петри, наконец, тронулись в путь.

Отдав Прошке коней, мы вышли за частокол и быстрым шагом направились к вырубке. Возможно, верхом вышло бы быстрее, но оставлять коней было не с кем, а бросать Буяна на опушке леса, по которому, возможно, ещё бродили мертвяки… Нет, я, конечно, был уверен в своём боевом коне, но рисковать не хотелось. Так что лучше пешком пройдёмся.

После кавказского гостеприимства в голове всё ещё слегка шумело, но хмель выветривался быстро. Несмотря на то, что пропажа крестьян в Псковской губернии, сплошь заполонённой мертвецами, не была чем-то из ряда вон выходящим, мне почему-то было очень и очень тревожно.

Мужиков мог задрать случайный откормленный мертвяк, они могли слишком далеко зайти и просто заблудиться, но меня не оставляло чувство, что здесь было нечто другое.

Мы обогнули край поля и свернули к лесу. Петри шёл первым – быстро, размашисто, не разыскивая следы там, где в этом не было нужды. Поляну за вырубкой он знал и шёл вперёд, не выбирая дороги. Мне оставалось лишь поспевать следом, придерживать саблю, чтобы она не цеплялась за кусты, и не мешать человеку делать своё дело.

Заодно я пытался убедить себя, что ничего страшного ещё не произошло. Получалось не очень успешно.

В лесу хватало причин задержаться. Могли увлечься, набрать больше, чем собирались, и двинуться в обход. Могли подстрелить зверя и потратить время на разделку. Один мог подвернуть ногу, второй – остаться с ним.

Объяснения выходили вполне разумными, но ни одно мне не нравилось. Приключись что-нибудь обычное, один из них уже добрался бы до деревни за помощью. Оставались причины необычные, и в наших краях их имелось с избытком.

Я понял, что уже в третий раз по кругу гоняю одни и те же мысли, и попробовал отмахнуться от них. Снял с плеча двустволку, проверил заряд. Посмотрел, надёжно ли лежат в кобурах лепажи. Зачем-то проверил терцероль… Петри оглянулся на движение, но ничего не сказал. Лук висел у него за спиной, штуцер он нёс в руках. Значит, дурные мысли посещали не только меня.

Под деревьями было прохладнее, чем на открытом месте. Пахло сырой землёй, молодой листвой и нагретой за день смолой. Солнце ещё стояло над верхушками, однако в ельнике уже начинали сгущаться тени.

В другое время прогулка могла бы показаться приятной. Я даже успел подумать, что в лесу и впрямь стало спокойнее. Потом под сапогом хрустнула ветка, где-то справа шарахнулась птица, и рука сама легла на шейку приклада.

Спокойнее – ещё не значит, что безопасно.

До вырубки мы добрались меньше чем за час. Место было памятным: именно здесь мы с Григорием впервые схлестнулись с мертвяцким волком. Лес здесь начали вырубать ещё когда восстанавливали частокол, а после моего распоряжения насчёт постоялого двора, и вовсе появилась целая просека. То тут, то там торчали пеньки, землю укрывала прошлогодняя бурая трава, кое-где уже пробитая свежей зеленью… Сморчков отсюда я не видел, но Петри, не останавливаясь, направился к дальнему краю вырубки.

Первые следы нашлись почти сразу.

Возле широкого пня, прислонённые к берёзе, стояли два ружья. Их не бросили в спешке, убегая, они были даже не разряженными… Просто их оставили так, чтобы не мешали наклоняться за грибами. Вот балбесы!

Я подошёл, осмотрелся. Тут не нужно быть следопытом, чтоб понять, что здесь происходило. На траве отпечатались следы крестьянских лаптей. Два человека ходили от пня к пню, приседали, снова вставали… Собирали грибы. Это понятно, привычно и обыденно. Впрочем, обыденность закончилась очень быстро.

Шагов через пятьдесят мы наткнулись на нечто необычное. Трава на небольшой полянке была примята, тонкая осинка сломана почти у самой земли. На светлом срезе ещё блестел сок. Петри поставил штуцер к берёзе, опустился на корточки и осторожно отвёл в сторону стебель папоротника. Под ним темнел глубокий след сапога.

– Не наши, – негромко сказал он.

Я и сам видел, что сапог был не крестьянский: узкий каблук, аккуратная подошва. Рядом нашёлся другой отпечаток, уже пошире, затем третий. Сколько здесь ходило людей, я определить не мог. Петри мог, но отвечать не торопился. Он прошёл вдоль края делянки и вдруг в полголоса выругался. Я подошёл к нему.

В небольшой ямке лежала плетёная корзина. Перевёрнутая. Грибы рассыпались вокруг, некоторые были раздавлены. Чуть в отдалении нашлась и вторая – эта стояла, почти полная, чуть перекосившись и опершись ручкой о дерево.

Петри, подобно борзой, кружил по поляне, разве что не нюхая следы. Наконец, он выпрямился и посмотрел на меня.

– Четверо. Может, пятеро. Пришли оттуда.

Он указал на тёмную стену ельника. На голой земле под деревьями следы должны были читаться лучше, однако незнакомцы оттуда именно пришли, а не ушли. Уходили они в другую сторону.

– Наткнулись на наших? – я посмотрел на Петри.

– Нет, – он покачал головой. – Следы пришлых появились позже. Наши, видимо, что-то услышали и ушли туда, бросив корзины, – он указал в ту сторону, откуда пришли чужаки. Мы переглянулись. Выводы делать было рано, но уже понятно: где-то здесь произошло что-то очень нехорошее.

Мы двинулись дальше. Здесь следы увидел даже я. Кто-то пробежал между пнями, сминая молодую траву, зацепился ногой за корень, едва не упал. В рыхлой земле отпечаталась ладонь. Ещё через несколько шагов на берёзовом листе обнаружилась кровь.

Я перехватил ружьё поудобнее.

Примятая полоса вывела к старой ели. И здесь стало ясно, что мои предчувствия были, к сожалению, не напрасными. Под нижними ветвями, уткнувшись лицом в корни, лежал человек. Одна рука поджата под грудь, другая вцепилась в прошлогоднюю хвою. На спине, чуть ниже левой лопатки, виднелась дыра. Рубаха вокруг неё потемнела от крови.

Петри остановился. Я несколько мгновений смотрел на тело, всё ещё надеясь заметить движение, потом обошёл его сбоку и присел. Надежда оказалась напрасной. Мужик был мёртв уже несколько часов.

– Это не Фёдор, – сказал Петри.

Это я видел и сам.

Имени этого мужика я не помнил. Да, видел, и не раз. Работал на частоколе, потом помогал ставить крыши на избах, был среди тех, кто отбивал деревню от орды… Но у меня не самая лучшая память на лица, а Малое Днище постепенно превращалось в весьма населённую деревню – и при этом я далеко не всегда помнил, как кого зовут.

Этого я уже про его имя не спрошу…

Я осторожно перевернул его. Пуля вошла в спину и вышла из груди, разорвав рубаху. Выстрелили почти в упор – ткань вокруг отверстия почернела. Мужик бежал к ружьям, когда его догнала пуля. Не добежал каких-нибудь десять саженей.

– Федьки здесь нет, – проговорил я, поднимаясь.

Ага. Будто и так не видно.

Петри уже вернулся к следу. Несколько минут он ходил между деревьями, приседал, раздвигал ветки. Я держался в стороне и следил за лесом. В поисках следов пользы от меня было немного: в лучшем случае я ничего не замечал, в худшем – наступал именно туда, куда не следовало. А вот присмотреть за округой не мешало бы.

Наконец, Петри подозвал меня.

– Четыре человека вышли из леса. Напали. Здесь взяли Федьку – живым. Он вырывался. Этот побежал к ружьям.

На влажной земле виднелась длинная борозда от каблука. Чуть в стороне – вторая. Затем следы уходили в ельник. Нападавшие не убили Федьку вместе с товарищем, хотя могли сделать это сразу. Значит, он понадобился им живым.

От этой мысли стало совсем скверно.

Потому что ответа на вопрос «зачем?» у меня не было.

– Веди.

Петри подхватил штуцер, и мы углубились в лес.

Теперь егерь двигался медленнее. Несколько человек шли здесь совсем недавно и особенно не таились, однако для меня их путь всё равно оставался невидимым. Ельник как ельник: хвоя, корни, мох. Петри замечал сбитую кору, продавленный край муравейника, сорванную паутинку и ещё бог знает что. Иногда он останавливался, возвращался на несколько шагов и снова находил направление.

Федька сопротивлялся. В одном месте земля оказалась сильно разворочена, на выступавшем из неё корне осталась кровь. Дальше потянулись две борозды: его волокли, потом, видно, подняли и заставили идти снова.

Я всё чаще поглядывал по сторонам. Лес молчал, если не считать шороха ветвей и далёкого стука дятла. Ни голосов, ни шагов, ни ржания лошадей. Однако тишина не успокаивала. Люди, способные среди бела дня схватить двух вооружённых мужиков возле самой деревни, вряд ли сделались менее опасными только оттого, что я их не видел.

След привёл к неглубокому оврагу. На дне, среди папоротника, белела рубаха.

Петри первым спустился по склону. Я прикрывал его сверху, пока он не дошёл до тела и не покачал головой. Только тогда полез следом, цепляясь свободной рукой за корни.

Федька лежал на боку. Запястья были стянуты за спиной тонкой верёвкой, ноги связаны у щиколоток. Лицо разбито так, что я не сразу его узнал: один глаз заплыл, губы распухли, в бороде запеклась кровь. Рубаха на груди была разрезана. Под ней темнели неглубокие, ровные порезы – слишком аккуратные для драки. На правой руке пальцы торчали под неправильными углами.

Горло ему перерезали уже после.

Я опустился рядом с телом, вглядываясь в мёртвое лицо. Кровь на шее успела засохнуть, кожа остыла. Я смотрел в это лицо и вспоминал его смущённую улыбку, с которой он презентовал мне кобуры.

Больше он уже не улыбнётся.

Петри тихо произнёс несколько слов на незнакомом мне наречии. Я не понял ни одного, но переспрашивать не стал.

– Его допрашивали, – сказал я.

Егерь провёл большим пальцем по верёвке на запястьях и молча кивнул.

Нападавшие могли застрелить Федьку возле делянки, но вместо этого связали, оттащили подальше и долго мучили. Что-то спрашивали. Что именно, я не знал, однако ответ, судя по всему, получили: закончив, спокойно убили и бросили тело в овраге.

Я достал нож и перепилил верёвку. Связанные руки уже закоченели, распрямить их не получилось. Получилось лишь освободить запястья и уложить Федьку на спину. Дело совершенно бессмысленное, но оставлять его связанным мне не хотелось.

На ногах у скорняка оказались добротные сапоги. Штаны – перепоясаны отлично выделанным ремнём. Случайные лихие люди такого бы на теле не оставили. Да и не стали бы ломать случайному грибнику пальцы, если только не надеялись вытрясти из него место, где спрятан сундук с золотом. У Федьки сундука не было. Зато он жил в Малом Днище и знал обо всём, что происходило в деревне.

Другой причины столь зверского нападения на моих людей я не видел.

Я вздохнул.

Картина драмы, что развернулась под сосновыми ветвями, стала вдруг ясна и понятна. Какие-то люди рыскали у деревни. Они пришли не по грибы, не встретили мужиков случайно где-нибудь на большой дороге. Они находились возле Малого Днища. Наблюдали за деревней – или собирались подобраться ближе. А потом столкнулись с Федькой и его товарищем, и свидетели этой встречи были им не нужны. Одного убили, второго прихватили с собой, чтобы перед уходом выяснить то, чего не успели разглядеть из леса.

Что они хотели узнать?

Да что угодно.

Сколько у нас вооружённых людей. Где стоит караул. Кто ночует у ворот. Есть ли слабые места в частоколе. Где хранится порох. Вопросов можно придумать десятки.

Отвечать на них Федька наверняка не хотел. Но его заставили.

Я посмотрел на сломанные пальцы скорняка и стиснул зубы.

Сволочи. Какие же сволочи!

– След дальше есть? – спросил я, не узнавая собственный голос.

Петри уже поднялся по противоположному склону. Оттуда он махнул рукой, и я полез следом.

Нападавшие двинулись на северо-восток, обходя деревню по широкой дуге. Теперь они шли быстрее: Федьку тащить больше не требовалось, а задерживаться возле двух тел было незачем. След выводил к дороге. До неё мы добрались, когда солнце уже коснулось верхушек.

Под соснами нашлось место, где стояли лошади. Земля была выбита копытами, на ветке зацепился длинный чёрный волос из хвоста. Я насчитал четыре разных отпечатка подков, потом сбился и перестал изображать из себя следопыта. Петри обошёл площадку дважды.

– Пятеро, – решил он. – Четверо в лесу были, один ждал с лошадьми. Четверо вернулись, все пятеро уехали.

– Куда?

Петри вышел на дорогу, прошёл по ней сначала в одну сторону, потом в другую. Потом покачал головой. Здесь, конечно, ещё не тракт, но… Дорога выбитая, утоптанная… Ничего здесь не найти. Это не лес, где каждая травинка рассказывает, куда пошёл враг.

– К Порхову повернули, – наконец сказал Петри. – Дальше не разобрать.

Я вздохнул.

Порховское направление нам мало что давало. Отсюда попасть можно было куда угодно. В сам Порхров, в Логвиново, Дедовичи, Бельское…

Или Язвищи.

Я скрипнул зубами.

Со следами в лесу и телами крестьян к исправнику не прийти. И обвинение на голых домыслах не построить. Но я готов был прозакладывать своё имя за то, что знаю, чьих это рук дело.

Но что толку?

– Козодоевские? – спросил без обиняков Петри.

Я не ответил, но ответа здесь и не требовалось. Слишком уж хорошо всё укладывалось. После того, как я несколько раз оскорбил его, сначала – один на один, а потом прилюдно унизив, когда он прибыл отнимать моих крестьян, странно было бы ожидать, что это останется без ответа. Соглядатаи возле Малого Днища были вполне в его духе. Как и приказ не оставлять свидетелей.

Вот только одного моего подозрения было мало.

– Пока мы знаем только то, что возле деревни шатались пятеро чужих и что двое наших на них наткнулись, – произнёс я не своим голосом. – И наши остались лежать здесь, а козо… – я оборвал себя, – а неизвестные поехали в сторону Порхова.

Петри стиснул зубы и посмотрел куда-то туда, где, по моему разумению, располагались Язвищи. Лицо у него оставалось спокойным, однако было в этом спокойствии что-то такое, от чего даже мне стало не по себе. Штуцер же он сжал так крепко, что побелели костяшки пальцев.

– Не извольте беспокоиться, барин, – процедил Петри. – Мы выясним, кто это сделал. А выяснив – накажем. Так ведь, ваше благородие?

Я нехорошо усмехнулся. Мне очень понравилась реакция моего денщика. Сейчас мне почему-то показалось, что я не ошибся в выборе, приближая к себе бывшего валуйковского егеря. Было в нём что-то… зловещее.

Как и во мне самом – когда дело касалось моих близких.

– Выясним, Петри, – кивнул я. – Обязательно выясним. И накажем. А сейчас… – Я вздохнул. – А сейчас нужно доставить наших домой и похоронить по-человечески. Готов?

– Да куда ж я денусь, барин?

Мы с денщиком переглянулись. Кажется, сейчас мы узнали друг о друге что-то такое, что нас породнило. Невзирая на разницу в возрасте, званиях и сословиях.

Мы оба хотели крови.

И мы её получим, чёрт меня дери!

Слово чести.

Глава 14

Тела мы забрали с собой.

Можно было оставить их в лесу, вернуться в деревню и прислать людей с телегой. Так было бы разумнее. До Малого Днища почти час пути, оба мертвеца – мужики крепкие, тяжёлые, а у нас ещё оружие… Вот только бросить их где-нибудь под елью, одних, на ночь, мне почему-то показалось предательством.

Так что мы взвалили тела на плечи и потащили.

Первые несколько сотен шагов я ещё держался. Потом мёртвый вес начал тянуть назад, ноги стали цепляться за корни, а ветви будто нарочно хлестали по лицу. Приходилось останавливаться, перехватывать свою ношу и снова брести вперёд. Петри было не легче. Он сопел, временами тихо ругался на своём языке, но помощи не предлагал и сам её не просил.

Обратно мы шли значительно дольше.

Когда впереди, наконец, посветлело и между деревьями показалось поле, рубаха у меня промокла насквозь, руки дрожали, а ноги сделались ватными. До ворот оставалось всего ничего, но именно эти последние сажени показались самыми долгими.

На чернеющей над частоколом вышечке шевельнулась фигура дозорного.

– Барин возвращается! – радостно заорал он. – Отворяй!

Потом пригляделся и умолк.

За воротами заскрипели брусья. Створки распахнулись, и я увидел едва ли не всю деревню. Мужики, женщины, ребятня – все стояли во дворе, теснились возле изб, выглядывали из-за чужих плеч. Наверное, ждали нас с той самой минуты, как мы ушли. Лица людей, глядящих с радостью и надеждой потускнели, когда крестьяне разглядели нашу страшную ношу. По толпе пронёсся шепоток.

Мы прошли внутрь и опустили тела посреди двора. Я едва сумел разогнуть спину и с трудом поднял глаза на Ерофеича. Староста стоял ближе всех, теребил в руках шапку и смотрел на Федькино лицо.

Почему-то я чувствовал себя виноватым. Глупость, конечно. Запрет выходить за частокол без меня я установил не для красоты. Мужики его нарушили и отправились в лес по грибы. Я в это время находился в отъезде и помешать им никак не мог.

Но легче от этого не становилось.

Несколько минут во дворе царила тишина. Слышно было, как переступает копытами лошадь возле коновязи да где-то за избами надрывается петух, решивший, что вечер – самое подходящее время поприветствовать новый день.

Ерофеич первым пришёл в себя. Перекрестился, приблизился и осторожно откинул край разрезанной рубахи Фёдора. Посмотрел на разбитое лицо, на изломанные пальцы, потом перевёл взгляд на пулевую рану второго мужика…

– Батюшки святы… – пробормотал он. – Барин… Это ведь не мертвяки их, получается?

– Не мертвяки, – выдавил я.

Тишина продержалась ещё несколько мгновений, после чего двор разом загомонил. Откуда-то из-за спин вырвалась молодая девка, бросилась к Фёдору и рухнула рядом с телом на колени. Завыла, прижалась к его груди, принялась гладить по волосам и раз за разом повторять его имя.

Насколько я помнил, жены у Федьки не было. Стало быть, успел здесь сойтись с кем-то близко. Начал устраивать жизнь на новом месте, присмотрел девицу, может, уже и свадьбу задумал… А теперь вот. Лежит посреди двора с перерезанным горлом, а невеста голосит над ним, руки заламывая…

Проклятье.

Я тяжело вздохнул и обвёл взглядом толпу. Хотелось рассказать людям о следах, о пятерых всадниках. Назвать имя Козодоева. Пусть знают, кто виноват, пусть ненавидят его так же, как сейчас ненавидел я. Вот только доказательств у меня не было. Одни следы, обрывки догадок и уверенность, которую к делу не пришьёшь.

И два тела, лежащие на земле.

– Послушайте меня, – сказал я.

Гомон начал стихать. Кто-то всё ещё шептался, девица продолжала плакать над Фёдором, но люди повернулись ко мне.

– Вот что бывает, когда запреты нарушаются. Если я говорю, что делать чего-то нельзя, это не потому, что я самодур. Это значит, что вам может грозить опасность. Я не могу запереть вас всех по избам и водить за руку каждого, кто решил прогуляться за частокол. Но если велено за ограду не выходить – значит, не выходить. Надеюсь, впредь такого не повторится.

Сказал – и сам поморщился. Слова были правильные и нужные, люди должны понимать, что в деревне имеются правила и нарушать их нельзя. Вот только говорить всё это над двумя мертвецами оказалось препогано.

Я вздохнул, отвернулся и направился к барскому дому. Толпа передо мной молча расступалась. Никто не пытался остановить, никто не задавал вопросов. Даже Ерофеич промолчал, хотя по его лицу было видно, что вопросов у него накопилось немало.

И правильно. Сейчас я всё равно не смог бы на них ответить.

Войдя в кабинет, я захлопнул дверь сильнее, чем требовалось, сорвал с себя сюртук и швырнул в угол. Сюртук шлёпнулся о стену и сполз на пол. Получилось не особенно внушительно. Тогда я пнул дверь кабинета, повернулся и с оттяжкой ударил кулаком в стену.

Боль прострелила пальцы до самого запястья.

– Сука! – прорычал я и ударил снова.

На этот раз боль оказалась сильнее. Стене же, судя по всему, было всё равно.

В коридоре послышались торопливые шаги. В дверях появилась Глафира. Увидела валяющийся сюртук, меня с занесённым кулаком и испуганно ойкнула.

– Барин, вы…

– Пошла вон!

Глаша исчезла так быстро, будто её сдуло. Я постоял ещё немного, тяжело дыша и разглядывая содранные костяшки. Потом пнул ножку кресла. Кресло отъехало на пол-аршина, а я окончательно убедился, что драка с домашней обстановкой была занятием болезненным и совершенно бесполезным.

Злость никуда не делась.

Я сел за стол, обхватил голову руками и запустил пальцы в волосы.

Что делать?

Удвоить караулы – само собой. Запретить людям выходить за частокол даже днём, пока не разберёмся. На лесные работы теперь отправлять только вооружённый отряд. Поля находились на виду у дозорных, но и там следовало держать ружья под рукой. Всё правильно. Всё разумно.

И ни хрена не решало главной проблемы.

Козодоев мог присылать людей снова и снова. Подстеречь крестьянина на дороге. Подкупить кого-нибудь из пришлых. Напасть на телегу, устроить засаду в городе – да мало ли способов испортить соседу жизнь, если у тебя есть деньги, дворня и полное отсутствие совести? Я не мог всю деревню засунуть в барский дом, а частокол накрыть сверху крышкой.

Было, правда, кое-что ещё.

Например… Например, можно было поехать в Язвищи. Прямо сейчас.

Собрать людей, взять оружие, вломиться в усадьбу и вспороть брюхо жирному борову. А потом спокойно дождаться исправника возле тела, потому что никакого иного завершения у подобной поездки не предвиделось. Убийство дворянина в собственном доме так и останется тяжким преступлением. Со свидетелями, слугами и неизбежным судом.

Козодоев, конечно, своё получит… Но Малое Днище снова останется без помещика.

Нет. Так нельзя.

Я поднялся, подошёл к шкафу и достал штоф с водкой. Вернулся к столу, поставил перед собой рюмку, налил до краёв и выпил одним махом. Водка обожгла горло, я едва не закашлялся и тут же наполнил вторую рюмку.

Кажется, вариант всё-таки нашёлся.

Если нельзя немедленно поехать и убить Козодоева, что всё ещё казалось мне самым лучшим из вариантов, нужно хотя бы напиться так, чтобы на сегодня утратить способность это сделать.

Решение, возможно, не самое достойное Александра Алексеевича Дубравина – дворянина, помещика и человека, ответственного за полторы сотни душ, – зато простое и вполне осуществимое.

Я опрокинул вторую рюмку и налил третью.

Злость понемногу отступала, зато мысли сделались вязкими и начали ходить по кругу. Я снова начал думать, как совладать с Козодоевым так, чтобы самому не попасть на каторгу.

Голословные обвинения здесь не пройдут. Даже если каким-то чудом удастся доказать, что мужиков убили козодоевские люди, Михал Василич просто от них открестится. Скажет, что те действовали сами, по личной злобе или с целью разбоя. А он – человек честный, благородный и вообще впервые слышит имена этих негодяев.

А сами негодяи подтвердить обратное уже не смогут. Исчезнут. Или внезапно выяснится, что говорить им затруднительно по причине отрезанных языков. Или приключится несчастный случай… Да мало ли что может произойти с крестьянами в Псковской губернии?

Куда ни кинь – всюду клин.

Я выпил ещё, налил новую рюмку и уставился на стену. Поехать к Щукину? С чем? Пятеро неизвестных мужчин находились возле деревни, убили двух крестьян и уехали по направлению к Порхову. Почему я считаю их людьми Козодоева? Потому что больше некому. Прекрасное обвинение. Исправник наверняка проникнется, немедленно поднимет всю уездную полицию, арестует Михал Василича и ещё извинится, что не сделал этого раньше.

Ха.

Дверь приоткрылась. В комнату боком проскользнула Глафира. На этот раз она старалась не смотреть на меня, всё внимание сосредоточив на тарелке с рулетиками, свёрнутыми с салом. Подошла к столу, поставила тарелку на край, подальше от локтя, которым я едва не смахнул рюмку.

– Вы это, барин… закусите, – робко проговорила она. – Негоже вот так-то…

– Вон! – рявкнул я.

Глаша ойкнула и выбежала, прикрыв за собой дверь. Я проводил её мутным взглядом, потом посмотрел на тарелку. Рулетики пахли чесноком, перцем и копчёным салом. Есть не хотелось совершенно.

Я налил новую рюмку.

Дальше вечер запомнился плохо. Помню, как опустел первый штоф. Откуда взялся второй, понятия не имею – должно быть, сам сходил за ним, хотя подобного путешествия память не сохранила.

Кажется, потом появился и третий. Его я почать успел, но далеко не продвинулся. В какой-то момент стол подо мной стал удивительно мягким и удобным. Я положил голову на руки, собираясь лишь немного посидеть с закрытыми глазами…

А потом наступило утро.

* * *

Проснулся я всё там же, за столом. Голова лежала на согнутой руке, рядом валялась перевёрнутая рюмка. Щека прилипла к рукаву, во рту будто ночевал отряд пехоты, который, перед тем, как сняться с бивака, прошёл строевым шагом, не снимая сапог.

Омерзительно.

Я разлепил глаза и некоторое время пытался понять, отчего комната стоит под таким странным углом. Потом поднял голову, и комната медленно встала на место. Голова при этом едва не отвалилась.

На столе стояли два пустых штофа и третий, в котором не хватало водки буквально на два пальца. Рядом обнаружилась нетронутая тарелка. За ночь сало застыло и покрылось белёсым налётом.

М-да.

Настроение было отвратительным. Самочувствие – ещё хуже. А стоило вспомнить, почему именно я вчера напился, как к головной боли добавилось всё остальное.

Нужно вставать.

Кое-как добравшись до спальни, я умылся и сменил рубаху. Этого оказалось недостаточно. От меня всё ещё разило водкой, потом и вчерашним лесом. Поэтому я спустился во двор, дошёл до колодца и вылил на себя ведро ледяной воды.

Воздух вышибло из груди, но мир стал немного отчётливее. Я зашипел, отфыркиваясь, и потянулся за вторым ведром.

Когда я вернулся в дом, Глафира уже ждала меня у кабинета с чашкой кофия. Увидев меня мокрым, непричёсанным и босым, она молча протянула чашку. Вчерашнюю тарелку со стола уже убрали, штофы тоже исчезли.

– Спасибо, Глаша, – сказал я и поморщился от собственного голоса. – И… ты прости за вчерашнее. Не следовало мне на тебя орать.

Глафира посмотрела на меня исподлобья, потом пожала плечами.

– Да ладно вам, барин. Со всяким бывает.

Судя по тому, как быстро она после этого удалилась, прощение было не совсем полным. Ну или ей просто было не очень приятно приближаться к человеку, который вчера дважды выгнал её из кабинета и всю ночь методично уничтожал запасы водки.

Кофий был крепким и горьким. Я пил его медленно, стоя у окна и глядя на деревню. Люди шли в сторону церкви семьями, в чистых рубахах, женщины – в тёмных платках. Возле церковной ограды уже собиралась толпа.

Похороны. Сегодня хоронили Федьку и второго мужика.

Допив кофий, я ещё раз умылся, причесался и оделся. Чёрного сюртука у меня не было, так что пришлось выбрать самый тёмный из уцелевших. Я прицепил саблю, сунул терцероль в карман и только после этого заметил, что рука сама потянулась к кобурам.

Нет. Я всё-таки иду на похороны, а не на войну.

Пистолеты я оставил в комнате.

Кладбище при церкви было небольшим и обнесённым низкой оградой. Могилы, видать, копали с самого утра. Две груды свежей земли темнели у края, рядом стояли сколоченные из новых досок гробы. Народ уже собрался. Мужики сняли шапки, женщины держались чуть поодаль. Та самая девица, что вчера бросалась на тело Фёдора, стояла возле его гроба, её поддерживала женщина постарше. Лица у обеих были серыми и неподвижными.

Отец Спиридон ждал у изголовья в полном облачении. Выглядел он собранным и торжественным, даже его так и бросающаяся в глаза моложавость куда-то исчезла – сейчас перед нами стоял священник, твёрдо знающий, что и зачем делает. Он дождался, когда я встану рядом с Ерофеичем, и начал службу.